Семнадцать мгновений Максима Максимовича

— У вас болят почки? — Нет. — Жаль. Очень жаль. Потому что этот отвар очень помогает при больных почках.  Я смотрю, как он лупит ракеткой по мячу. Выглядит это... Нелепо. Но я никогда теннис не любил. Я вообще спорт не очень. Кино больше... — Максим Максимович, — Каверин машет мне свободной рукой, а я глаз не могу отвести от его худых, изрезанных шрамами ног. Над левой лодыжкой белые келлоидные буквы «КЪУ». Чеченцы не особо-то любили этого пижона. Вор. Любопытно, почему именно «вор»? — Хорошо, что вы так быстро, дорогой мой человек. Всегда пунктуальный. Как смерть, — он смеется, показывая мелкие, прокопченные сигаретным дымом, зубки. — А я вот осваиваю. Самый модный спорт. Самый правильный. Удар мяча об стену отдается глухой болью где-то в затылке. — Плохо выглядишь, Карельских, — он подходит ко мне вплотную, достает из кармана белых шорт пачку мальборо лайт, — надо больше гулять. Этот его резкий перескок с «ты» на «вы» и обратно — профдеформация. По старой памяти. Говорят, он был неплохим опером, раскрываемость семьдесят процентов или около того. И ногти рвал на допросах. От этого сознаются громче. Чистосердечнее. Я, как обычно, молчу, наблюдая за его передвижениями. — Как там дела у коматозника? Есть прогресс? — Не знаю. — А кто вальнуть хотел моего дорогого Сашу? — Никто. — В смысле. — Вальнуть хотели Филатова. — Это чем же заслужил? — Не знаю. Плевать. — Согласен. Плевать. Кстати, говорят в нашей славной бригаде теперь разборочки? — Да. — И какой будет результат, на твой взгляд? — Хрен знает, — говорю я и сажусь на пластиковый стул. — Холмогоров тянет в криминал, цепляется к ворам в законе и к измайловским. Белый, похоже, свалить хочет. Не знаю, меня особо не посвящают, но он вроде в Испании что-то себе присматривает. — Солнышка захотелось? — снова разминается, берет из корзины новый мяч. — А что Пчёла? — Не в курсе. Он вообще мутный. Каверин кивает и продолжает метаться со своей ракеткой. Я жду. Мыслей у меня с избытком, вот вот голову взорвут. — А я в политику иду, Максим Максимович. Времена сейчас такие... Мочить дурачков залетных или крышевать шлюх на Ленинградке — больше не бизнес взрослых дядек. Взрослые дядьки теперь... Во! Крутит у меня перед носом ракеткой. Я вижу, что ему мучительно хочется понтануться передо мной. Рожа у меня такая. Вызывающая. Чаще всего я узнаю что-то стоящее именно благодаря невозмутимости. Бандиты, по сути, вечные подростки. Им нужно ,чтобы мамка их простила, а папка похвалил. А классная чтоб орала на всю учительскую «Хулиганы!» Каверин при всей его наносной интеллигентности и цитатках из Маяковского — трудный подросток. Так что он колется. Как все. Оказывается, его учит играть в теннис какой-то мужик, личный тренер Самого. Я автоматом запоминаю фамилию. Тарпищев. Болтает он минут десять, пока наконец не видит на моем лице... Да хрен знает, что он там видит, но я устал и хочу свалить. А еще думаю, что с теннисом он облажался. По некоторым данным по-настоящему модный спорт теперь дзюдо. — Ты доложи мне, что там на уме у Пчёлкина. Вот с ним бы я поговорил. По-взрослому. Ну, до свидания, Максим Максимович. Больше спите и принимайте витамины, а то одни глаза на физиомордии остались. Так и исчезнуть недолго. Ну давай, работай. До созвона. И опять бегает, машет ракеткой. Я просто от усталости, мельком примеряюсь как снести ему пол башки из калаша. Без эмоций. Так. Чисто умозрительно. Виктор Павлович звонит мне в два часа ночи. — Забери, — говорит. Но я не слышу, чтоб он был пьян. — Валентина Ивановна, — говорю я медсестре, — мне ехать надо. — И хорошо. Хоть поспите, Максим. Смотрит на меня, как на больного котенка. С невыносимой жалостью. Она уверена, что Фил ничего не слышит. И главный туда же: «Мы все понимаем, Александр Николаевич, но пока выводить из медикаментозной комы его нельзя. Не уверены, что когда нибудь будет можно.» Фил не хочет жить самостоятельно. Только с трубками и капельницами. Белова не сдвинуть. Он готов башлять на это дело вечно. Так что... Ждем. Я читаю Филу Беляева «Продавец воздуха». Взял в библиотеке, которую открыли на первом этаже моей хрущевки. Я еду к Виктору Павловичу. Он пьет один в ресторане гостиницы Москва. Перед ним красивое блюдо со всякой соленой хренью и кустиками укропа. Бутылка Абсолюта и хрустальная пепельница полная окурков. — Макс. Садись. Выпьешь маленькую? — Нет. Не пью. — А как выдерживаешь? — глаза у него серо-голубые, какие-то слишком прозрачные и совсем трезвые. — Работаю. — Кем? — он смеется беззвучно и отводит взгляд, — убийцей? — Да не. Машины разбираю на запчасти. — Какой же ты крутой мужик, Макс... По-моему, ты единственный из нас не ёбнулся. А все остальные... Он морщится. Пьет. Не закусывает. — Веришь? Сил нет. — Да все нормально, Виктор Павлович, — говорю я мягко, — ребята просто берега попутали. Дело такое было... — Да я знаю, знаю... — он с отвращением смотрит на еду, — ебанулись на отличненько. На психе, все такое... Космос, вон, вторую неделю ходит за мной с ножом. Требует, чтобы я его зарезал. Смеется тихо. А я вижу, как ему тошно. Терминатор на глазах расползается и появляется очень несчастный человек. — Я одного понять не могу. Как он мог подумать... Я знаю о ком и почему так болит у этого циничного мудака с целым списком крови, говна и уведенных в Кипрские банки втихую бабок. Одними поцелуями на заднем сидении моей тачки там явно не обошлось. Чувствую, что я раскис совсем. Потому что внутри, в моем глухом ватном аду просыпается что-то вроде настоящего сочувствия. — Это кокс, — говорю я тихо, сажусь напротив и беру с блюда ветку черемши, — кокс имеет свойство полностью замещать личность. — Да я все понимаю... Но не могу. Не могу простить. Улыбается. Выпивает еще рюмку. — Три часа уже тут сижу. Не берет. Говно, а не водку делают эти шведы. Вот ты, Макс, что думаешь о... Ну о том, что происходит? — Происходит и происходит, — говорю я и пожимаю плечами. — Время пройдет и это пройдет... Философ хренов. — У меня есть один батюшка знакомый. Он в Рязани, при Солодческом монастыре с алкашами работает. Ну и с наркоманами, — мне не нравится ему сочувствовать, но это выше разума, — многие завязывают. — Боженька спасает? — Да не, он их там в подвалах семнадцатого века на цепях держит и работать заставляет, — я смотрю на него в упор. В прозрачных глазах невыносимая человеческая тоска. — Космосу не повредит. Еще бы по почкам ебануть с разворота, — смеется Виктор Павлович. — Может и мне в монастырь, а? Там ведь учат прощать или я что-то путаю? — Не, — я качаю головой, — ничему там не учат. Но вот с наркоты сняться могут помочь. — Он не поедет. Он свой кокс любит больше чем... Чем всё... Вот блядь! Это все Фил. Вот что! Это он, сукин сын... Свалил от нас в кому... И ебитесь как хотите... А ничего, что теперь... Теперь все не то? Он не может объяснить то, что я знаю с самого начала. Фил их держал. Теперь каждый сам за себя. Без души. Виктор Павлович не допивает. Сует бутылку в карман плаща бросает на стол скомканные доллары и мы едем к нему на Боровую. — А ты поверил, что это я ребят рванул? — спрашивает он, когда я паркуюсь у подъезда. — Нет, — говорю я спокойно, — я не поверил. Мало фактов было. — И Оля тоже... Оля меня спасла. Прикинь? Никогда особо меня не любила, а тут... А Космос поверил. Понимаешь? Он поверил. — Да не, просто крыша протекла на нерве. Всё же чуть не умер, — не знаю на кой хрен я оправдываю Холмогорова. Наверное просто чтобы что-то говорить. — Крыша... — повторяет Виктор Павлович как-то тускло, — наверное. — Все будет хорошо, — говорю я тихо. — Не будет, — так же тихо отвечает он и вылезает из машины, — нихуя больше не будет. Я еду в Фурманный. Ключи надо бы отдать Александру Николаевичу, но я оставляю себе. Не могу выпустить из рук этого дурацкого солдатика. В каске и с калашом.