Семнадцать мгновений Максима Максимовича

— Очень легко советовать другим — будь честным. А поодиночке каждый старается свою нечестность вывернуть честностью. — Вот... Дали майора в прошлый вторник, — он говорит об этом как-то невесело. Даже обычная его оптимистическая бодрость из методички «тысяча и один способ заболтать тину» как будто вылиняла. — Поздравляю, — говорю я. Мы сидим на набережной, рядом девочка с мамой кормят жирных московских уток. Он пожимает плечами. — Такую страну просрали... Месяц назад какая-то гнида продала бандитам спецобъект 223, слышали про такой, Максим Максимович? — Да. — Продали. На металл. И концов не найти. А там сверхсекретные технологии! Там уникальные монокристаллы Жвирблянского... Растащили. Обменяли на всякое говно. Противно, знаете. Еще чуть-чуть и они начнут мебель из кабинетов Минобороны выносить. Прямо вместе с полканами. Я бы только порадовался. Может хоть тогда задумаются... Мой капитан, точнее теперь майор закуривает ментоловый салем. Предлагает мне, но я качаю головой. Не знал, что он курит, хотя десять лет с ним работаю. Мой косяк. — Вот, курить опять начал. Двадцать лет держался... Ладно, что у вас? — Два момента прояснить, — говорю я, — по слухам с Белым отказываются работать воры в законе Леонтьев и Самохин, который "Киргиз". Якобы потому, что он связался с ментами. Я ни о чем таком не слышал. Думаю, стоит прояснить. — Любопытно. Есть предположения? — Никаких. — Значит не МВД. — Александр милицию не жалует, — говорю я, — не думаю, что с его уровнем, он стал бы сотрудничать. — Не сомневаюсь. Простучим это дело. А второе? — Каверин,- говорю я, — собрался в политику. — А что вас удивляет? — Всё. — Сейчас вся эта мерзость полезет на свет. Это такой понт у братков. Когда все высоты в криминале взяты, надо непременно государством поуправлять. Это такой их бандитский Эверест. — Нельзя, — говорю я, — вы там скажите... Начальству. Этого упыря нельзя пускать. — Он темная лошадка, Максим Максимович. И очень ловкая. — Он упырь, товарищ капитан... Майор, простите. — Да ладно вам... — Вы проверьте его чеченские каникулы, — я немного даже завожусь, что совершенно недопустимо, — он там пять лет сидел. Якобы в плену. Но, просто поверьте, Каверин врет как дышит. — Проверим. Ладно, Максим Максимович. Я возьмусь за этого вашего «Опера». — Я думаю он хочет попутно еще и беловскую ОПГ зачистить. — Хочет? — Собирается. — Что, всю бригаду? Зачем? — Я не знаю. Какие-то личные счеты с Беловым. — А подробней? — Он не колется. — Плохо. Он у ГБ в разработке, но я тоже присмотрюсь. И вы. Попробуйте все же выяснить что он за тип. А то и правда... проснемся однажды, а вокруг ни армии, ни флота, а по телевизору Каверина коронуют... Я молчу несколько секунд, потом задаю последний вопрос: — Как мне действовать, если зачистку он поручит мне? Майор смотрит на меня своими странными, совершенно нечитаемыми глазами и молчит. Я тоже не говорю ни слова. А что тут говорить? — Действуйте по обстоятельствам, — наконец изрекает он, гасит сигарету и идет с окурком до ближайшей урны. Так и уходит, не прощаясь. Фил открывает глаза. Все уже давно катится в ад совершенно невозможно этот процесс остановить. Но у нас появляется маленькая надежда. У меня, если быть точным. Но кругом по-прежнему тоскливый хаос и бесконечный запой. Оля ушла от Белова. Собрала вещи и уехала, прихватив ребенка и весь здравый смысл семьи Беловых. Александр Николаевич немедленно и страшно напился в Метелице. Проиграл прорву денег и ударил бутылкой по голове охранника на входе. — Это мой блядюжник, и я твой бог, сука. На колени! Я вызвал скорую тому парню. «Скажи спасибо, что живой.» Дал денег и отправил в отпуск. Кровь еще три дня оттирали с ковра. Потом Александр Николаевич еще сильней напился и в результате переехал жить к другой женщине. «Жена не стена, к тому же я теперь свободный человек! А, Макс? Как тебе такое? Никогда не женись, все бабы — предатели.» Холмогоров из под полы торгует амфетамином, завалив им всё Подмосковье. Сначала он вел себя скрытно, сейчас вообще не шифруется. Организовал где-то целый конвейер по производству этой дряни и портит жизнь поставщикам кокса. Когда дело дошло до разборок с Александром Николаевичем, Холмгоров просто вывалил ему на стол чемодан долларов и пакет белого порошка. — Я же в Москву не вожу. Ты сказал. Твое слово закон, брат! Они с Беловым занюхали дорожку. На пробу. — Водка лучше, — постановил Александр Николаевич, — а это дерьмо убери с глаз. Я честный бизнес. Я водкой торговать буду. И торгует. Всегда делает ровно, что говорит. Если не забудет с похмелья. Виктор Павлович тоже пьет, но один. Скрывает. Ходит чуть опухший, но спокойный и даже веселый. Мутит что-то с немцами. «За банками будущее. А Франкфурт — банковская столица! Единственное место, где можно жить.» Одевается во все немецкое. Купил где-то полную форму оберштурмбанфюрера СС. Почти целую. С небольшой пулевой дырой слева. «Оригинал. Двадцать штук баксов. Хочешь померить, Макс? Тебе пойдет. Белокурая бестия.» Интересно, что ему в размер. Все со всеми грызутся. Иногда вслух, но чаще я слышу разговоры вполголоса. Я молчу и наблюдаю, как легендарная бригада превращается в то, чем по сути всегда и являлась... Просто Фил настолько верил в эту их «настоящую мужскую», что она нет-нет да и пролезала из сказки в реальность. Есть у него такая невероятная особенность. Делать сон явью одной только верой. Теперь он открыл глаза и смотрит на нас всех. И я вижу там, в черных провалах, отчаянную болезненную жизнь. «Мыслю, следовательно существую». Кто это сказал? Кто-то, кто видел как это происходит. Как человек живет одними глазами. Я читаю Филу «Стальные пещеры» Азимова. Купил на Горбушке. — Теперь он точно вас слышит, Максим, — Валентина Ивановна, кажется, немного меня усыновила. По крайней мере на ее суровом бурятском лице иногда появляется что-то вроде насмешливой нежности. И она по-прежнему не гонит меня даже после полуночи. И, похоже, совсем не опасается. Хотя, конечно, считает меня бандитом. Как и нас всех. — Было бы хорошо, — отвечаю я и смотрю в глаза Фила. Там тьма и усталость. — Было бы хорошо, если бы ты слышал меня, — говорю я, когда Валентина Ивановна, поменяв капельницу, уходит, — было бы просто отлично, если бы ты вернулся, Валерий Константинович. Нам ведь надо поговорить... Помнишь? Нам очень надо поговорить...