Семнадцать мгновений Максима Максимовича

— Бригадефюрер, мне нужно сказаться больным, (а я действительно болен), и взять отпуск на 10 дней, иначе я сдам. — Что случилось? — Не падайте в обморок, но мы все под колпаком у Мюллера. Александр Николаевич благообразен. Он гладко зачесывает волосы и надевает костюм-тройку. — Макс, завяжи-ка мне галстук, а? Умеешь? Я завязываю. Чувствую запах его приторно-удушливого французского одеколона. — Даже Олька так не умеет, — он улыбается белозубо, смотрит на меня из-под ресниц, чуть склонив голову набок, — где научился? — Да так... В жизни все пригодится может, — говорю я. Под столом в офисе лежит труп казанского авторитета Лужи. Лужников Павел Петрович 1967 года рождения. Город Тюмень. Александр Николаевич выстрелил ему в лицо, после нескольких неуместных вопросов по поводу его нового увлечения. Белов собрался в политику. Собрался заниматься бизнесом по-белому. Игра слов. Абсудрд, как и все остальное что происходит вокруг. Абсолютно никто его не поддерживает. Но любое «нет» вызывает острый приступ ярости. И обычно заканчивается трупом под столом. Или трупом на заднем сидении. Или трупом еще где-нибудь. Хотя Холмогорову повезло, несмотря на форменную истерику. — Я лучше тебя пристрелю, чем... Чем... Куда ты там собрался? Депутат? Это зашквар! Никто тебе руки не пожмет... Он орет так, что стекла звенят. Зрачки полностью перекрывают радужку, делая глаза инопланетными. Уторчан в ноль, но очень активен. Я на всякий случай держу ствол наготове, хотя почти уверен, что Холмогорову повезет. Но даже здесь ситуация держится на волоске. — Пристрелишь? — шипит Белов и с размаху бьет ему в кадык, — да я тебя урою! Ты что, не брат мне, гнида? А? Не брат? — Брат... Я убираю ствол. Абсолютно никого не жалко. Но от ощущения конца, от стойкого, тяжелого и тревожного чувства, что все катится в ад мне не по себе. Привязался. Что-то в этих подонках всё же есть... Или я просто хреново сработал. Скорее второе. Поплыл и не смог вовремя вырулить. Семейная сцена заканчивается руганью и распитием бутылки вискаря. — Кончай с наркотой, Кос, — мрачно говорит Александр Николаевич, — она тебя погубит. По тому, что я знаю на сегодняшний день — быстрее его погубит жадность. И конкуренция. По его душу идут молодые и борзые казанские. За всеми нами идут молодые и борзые казанские. На пятки наступают. Я слышал, что их авторитет тоже любит фильм «Крестный отец» и у него тоже есть понтовое черное пальто. И виды на подмосковные лабы Холмогорова. И, есть мнение, что на всю беловскую империю есть виды. А меж тем, мы собираемся на дебаты. Сейчас времена такие... Какой только бредятины по телеку не показывают. То очкастый мошенник, похожий на советского инженера воду заряжает, то теннисист-алкоголик песни орет, то юморист новогоднюю речь толкает, то вот... Два бандюка дебатируют. О высоком. О судьбах страны. Белов никому не верит. С последнего покушения прошло всего две недели. И он теперь садится в машину только ко мне. — Ты, Максон... Бест оф зе бест, понял о чем я? — и смеется невесело. Иногда мне кажется, что он пристрелит и меня. Не за дело, а просто потому что я единственный, кому он доверяет. А значит, я точно предатель. В этой безумной логике есть здравое зерно. Чуйка у него, все же, почти безупречная. Талант. — Был бы ты бабой, Макс, я бы на тебе женился, — говорит он. — Что думаешь? — Ну не знаю, — говорю я серьезно, не улыбаясь. Смотрю на него в зеркало заднего вида, — я бы за вас не пошел. — Это еще почему? — возмущенно. — От красивых и богатых мужиков одни проблемы. Он ржет как конь. — Забавный ты. То молчишь, а то как отмочишь... Ладно, пожелай мне удачи. Мы отправили еще две тонированные тачки обходными путями. На случай если опять нападут. Но все обошлось. Я удачи ему не желаю, потому что это будет полный крах всего. Если такой, как Александр Николаевич Белов окажется наверху. Или вот, к примеру, его оппонент. Этот приехал красиво, со свитой. — Каверин, — говорит Саша Белый с таким мощным нутряным отвращением, что я на секунду начинаю ему сочувствовать. Как сочувствуют люди тем, кто точно и четко выражает их собственные эмоции. Я звоню в больницу, проверить есть ли кто из парней у Фила. Еще три дня и его отключат от ИВЛ. Потому что Валерий Константинович вдруг передумал медленно умирать и решил попробовать дышать самостоятельно. Никто не празднует. Не до того. Мне звонит Сидоренко. — Я на секунду, командир, — говорит он и я по голосу слышу, что дела плохи. — Говори. — Я попрощаться. Дожали меня, Макс. У меня семья ведь... — Я знаю, но Белый тебя прикроет. Если деньги нужны, ты скажи. — Не, деньгами уже не решить. Ловить больше нечего... Просто пиздец всему, Макс... Ты... Прости, командир. И... Тут он говорит быстро и почти бессвязно: — Валить пора. Пора валить, Макс. Вот прямо сейчас. Конец бригаде. И всё. Отбой. Я и без него знаю, что все хреново. Выдерживаю минут пять. Потому что Сидоренко, хоть и рэкетир, убийца и конченный ублюдок, но со мной все восемь лет в связке отработал. Не дергался, не врал, в спину не целил. Пусть попробует свалить, авось что получится. Потом я звоню Шмидту. Он — чистильщик на сегодняшний день. Самый жестокий и самый отвязный из нас. Это страшная война. Где все враги. Своих просто не существует. В больницу я приезжаю только в одиннадцать, когда заканчивается балаган с дебатами и все напиваются в офисе, где временно оборудован предвыборный штаб или как там этот цирк еще называется. — А мне плевать, — говорит Александр Николаевич, — пусть бегут, крысы подвальные! Я теперь честный бизнес, я скоро депутатом Мосгордумы буду. А? Как тебе такой разворот? Давай Максют, выпей хоть пару капель за мой успех! Повод такой, что даже трезвенники и язвенники... Но я не пью. А он, хоть и смотрит на меня так, словно сейчас достанет свою понтовую беретту с позолоченным стволом и выстрелит мне в лицо, но все же сдается. Опускает руку с рюмкой водки. — Нудный ты мужик, Макс. Я киваю и еду в больницу. В бардачке лежит сборник фантастических рассказов в мягкой обложке. Купил у бабки на развале. Скоро соберу целую библиотеку пыльного мусора. Сроду столько не читал, даже в училище, а там нам мозг ломали знатно. Особенно научным коммунизмом и диалектическим материализмом. Вижу в темных глазах Фила что-то похожее на оживление. Может быть это радость, я не разберу. — Александр Николаевич собрался в Думу, — говорю. Сажусь на свое законное место. Касаюсь его руки. Деликатно, без нажима. — Через три дня выборы. Я пытаюсь представить что будет, когда он сможет говорить. И не получается. Наша ночная болтовня на белых диванах теперь представляется мне отрывком из какого-то фантастического фильма. Я так и не научился читать выражения в его глазах. Но они там есть. И они меняются, когда он меня видит. — Будет чиновником. Фила побрили, чуть оцарапав подбородок справа. Наверняка кто-то из новеньких. Они смешливые и вроде сообразительные, но очень молодые. Парень и девчонка. Недавно из училища. Я даю им денег, они забавно смущаются, делаются суровыми, почти сердитыми. — У нас бесплатная медицина. Так что деньги я даю Валентине Ивановне, чтоб она между ними распределила. Нет ничего бесплатного. — Растолстеет, наверное, — продолжаю я, — хотя может... это необязательно. Есть ведь и худые депутаты. Наверное... Иногда мне кажется, что он вот-вот шевельнет рукой или повернет голову, чтобы посмотреть на меня. Мое существование давно уже выглядит как ад в котором единственное, что меня держит это ожидание. «Привет, Макс». Каждый день я ищу пластид под дверью, противотанковые мины на днище машины, жду, что из каждой остановившейся рядом на светофоре тачки начнут лупить без разбору из калашей, жду, что кто-нибудь из своих по-пьяни или так — тупо пристрелит меня. «Прости, я не хотел... оно само... » Я смотрю свои мерзкие, липкие кошмары про кровь на белом полотне, про то, как я неторопливо режу от яремной вены до правого уха. Кожа на шее раскрывается, словно лопнув... И я просыпаюсь задыхаясь от отчаяния. Но все это отступает перед ожиданием. Я жду, когда Валерий Константинович заговорит. «Привет, Макс». Это всё, на что хватает моей фантазии. Каверин звонит мне ровно в полночь. Я выхожу из палаты и слушаю как звучит искренняя ярость. Вообще-то он лживая мразь, этот Опер. Искусственная у него не только рука. Он весь какой-то пластилиновый. Но сейчас его злость натуральней некуда. — Вот что, Максим Максимович... Я ощущаю что-то вроде удовлетворения. А Александр Николаевич по-настоящему взбесил этого черта. Он умеет. — ...если этот урод послезавтра победит, я хочу... Так, послушай меня теперь внимательно, Карельских. Просто вытащи из ушей... все, что там застряло... И давай, внимай. Если послезавтра Белый победит, ты пойдешь и кончишь всю его долбанную шайку. — Всю? — я совершенно спокоен. Какой-то такой реакции я и ожидал на сегодняшнюю выходку Белова. — Ты издеваешься? Я реально сдам тебя, Максимка, слышишь? Они разберут тебя по частям, твои Гуноевы. И ты все еще будешь жив. Как ты думаешь, сколько мяса с тебя сойдет к моменту, когда они позволят тебе сдохнуть, а? Это будет не быстро. Ты это понял? — Я серьезно. Всех? В бригаде сейчас тридцать человек. — Уже не тридцать, — его голос все еще срывается от ярости, но он способен язвить, — Не тупи. Ты знаешь о ком я. — Я не смогу. Посудите сами. Их трое. Я один. К тому же охрана. Я сам обучал этих парней... — А ты смоги, — шепчет он, — или ты или они. Подсуетись, Максим Максимович. Нам обоим это выгодно. Если ты еще не понял, Белому конец, тебе понадобится новый хозяин. Добрый и щедрый. Будь хорошим и все у тебя будет. Он знает что-то чего не знаю я, но ни на одну провокацию не ведется. «Действуйте по обстоятельствам». Чтоб вам, товарищ майор, так женщины давали, как вы мне рекомендации. Я возвращаюсь в палату. Фил смотрит на меня. Я отчетливо вижу тревогу в его темных, красивых глазах. — Все нормально. Пацаны напились и буянят, — говорю я и улыбаюсь ему. Это труднее всего. Улыбаться.