Семнадцать мгновений Максима Максимовича

— А вы мне погадайте. — Что бы вы хотели узнать? — Например, когда кончится война. — Она уже кончилась. — Да? — В известном смысле — да. Если бы мы это поняли раньше, было бы лучше для нас всех. Александр Николаевич проигрывает выборы. Я на минуту чувствую что-то вроде приступа острой надежды. Или повезло, или не все обезумели в этой большой мертворожденной стране. Каверин тоже проигрывает. Из четырех кандидатов к финишу приходит какой-то директор птицефабрики. На него никто не ставил. Его никто не знает. Все происходящее продолжает напоминать театр абсурда. Только теперь мелодрама превращается в шапито. Рука Фила вдруг сворачивается, как испуганный краб, и пальцы обхватывают мое запястье. Я несколько секунд не дышу. Зато Фил первый день дышит сам. Мне не удалось приехать с утра, когда его отключали, но Валентина Ивановна мне все пересказывает. Она называет это «отлучением». Как-то по церковному. — Доктор сказал, что если прогресс пойдет в таком темпе через три месяца мы его выпишем. Я мельком думаю, что через три месяца возможно некому будет его встречать снаружи. Но молча киваю. — У вас усталый вид, Максим. — Много дел. — У нас работал хирургом Потапов. Хороший врач, большой профессионал. Оперировал еще при Союзе и даже имел государственную награду... Отличник здравоохранения, знаете... Очень почетно раньше было. Так вот он... Я догадываюсь чем кончится эта байка, но внимательно слушаю и смотрю в глаза Филу. Он в ответ внимательно изучает меня. Тоже слушает. — ... и увезли его с инфарктом. Отдыхать необходимо, понимаете? Я киваю. А Фил вдруг медленно опускает правое веко. И смех отчетливо плещет где-то на дне его черных глаз. Я впервые вижу это, так отчетливо, что нельзя сказать, что это воображение играет со мной дурацкую шутку. — А говорить он когда начнет? — Сложно сказать, мозговая активность возвращается очень поступательно... Фил смеется. Я не знаю, что именно его развеселило, но это лучшее, что я видел за последний год. Я читаю ему «Честность — лучшая политика» Джона Гордона. И его пальцы слабо сжимают мое запястье. Я думаю о том, что ответить на его вопрос... На тот вопрос, который точно будет задан. Почему я постоянно ошиваюсь около него? Рядом с ним? Что мне надо от Валерия Константиновича Филатова? И тогда... Я, наверное, что-нибудь придумаю. Хотя объяснить такое чем-то разумным невозможно. Внезапно звонит Виктор Павлович. В моей новой нокии помечен как «П». — Макс...- я слышу, что он не в порядке, но ленивые, немного надменные интонации в голосе все еще на месте. Не в порядке, но в себе. — Мне нужна помощь... Никому не звони. Просто приезжай. Никому. И Сане. Сможешь? — Это не по правилам, — говорю я холодно. — Никаких правил. Ты слышал, что со Шмидтом сделали? Я не слышал. Все пропустил. — Я приеду. — Только быстрей. Давай, ты можешь. Я приезжаю. В коридоре по стенам кровавые брызги. — Я его зарезал, — говорит Виктор Павлович, и я вижу как подрагивает его нижняя губа, — я его зарезал, Макс... Но он сказал, что друзей должны убивать только друзья... На полу в большой комнате лежит Холмогоров. Заботливо прикрыт пледом. Из под правой руки натекло немного крови. — Он умер... — как-то жутко спокойно и обреченно говорит Виктор Павлович, — я его грохнул, Макс. Просто... Это было неожиданно. Он ворвался, набросился на меня... С ножом. Орал, что друзей... Что убивать друзей... Твою мать... Он отворачивается, чтобы я не видел его слёз. Я сажусь на корточки и быстро осматриваю труп. Звонит Каверин. Вот человек, который всегда во время. — Кончай их, — тихо говорит он и дает отбой. — Он вырубился, — говорю, убирая телефон поглубже во внутренний карман, — жив. Только вы ему бок распороли, так что надо бы повязку наложить. Есть бинт? У него нет. Я спускаюсь к машине и беру аптечку. Виктор Павлович выглядит повеселее, но все равно плох. — Я думал, что зарезал его... — Есть немного, -говорю я, — но это пол беды. Я думаю у него передозняк, Виктор Павлович. И если сейчас его не отвезти к хорошему доктору... Холмогоров или сам решил сдохнуть, или кто-то его траванул. Не понятно. Но заказ Каверина, кажется, выполнен без моего участия. Виктору Павловичу можно просто предложить застрелиться. Слегка поднажать. Он как раз в той кондиции. — Вы уезжайте, — говорю я вдруг, — забирайте его и езжайте в Пушкино, я вам адрес дам. Там его приведут в чувство, а потом... Помните я вам про одного попа рассказывал? В рязанском монастыре. — Который нариков лечит? — Лечит не лечит, а вытащить может. — Помню... — Поезжайте сразу туда. — А Саня? Это же предательство... Это же мы его подставим. Сейчас, когда всех наших валят... Я смотрю на него. Глаза красивые, прозрачные, как голубоватый хрусталь. Он молодой еще. Сколько им всем? Без году тридцать. — Александр Николаевич еще может выкрутиться, а Космос просто сдохнет, — говорю я спокойно, но твердо, — не сейчас, так через день. Ему конец. Он сам себя грохнет, если так не умрет. Наркота... Это жуткая штука. И вот, что... Виктор Павлович, я в этом ничего не понимаю, но слыхал, что у вас дружба вроде... — Твою мать... — Извините, если что не так, но меня в школе учили, что дружба это когда за друга жизнь отдашь, всё отдашь... Я к тому, что ехать надо прямо сейчас... Замолкаю. Это не то, чем я привык заниматься. Не то, чем я хочу заниматься. Не мое это, учить бандитов разумному, доброму, вечному. Но Виктор Павлович меня понимает. Понимает, о чем я... — А если Саня не поймет? — Поймет, — твердо говорю я, — рано или поздно. Не торопитесь только... давайте осторожно его поднимем. Я все-таки не врач, не знаю как глубоко вы ему бочину пропороли. Он заводит мотор. Потом вдруг выбирается из машины, подходит ко мне и порывисто обнимает. — Прикрой нас. — Сделаю, — говорю я, — только и вы не отсвечивайте. И документы смените, потому что у казанских много связей в органах... И я их отпускаю. Я действую по обстоятельствам. Как и было приказано. — Холмогоров и Пчелкин — всё, — говорю я в трубку. — Не найдут. — Хороший мальчик, — ухмыляется мой собеседник, — быстрый. Теперь дело за малым. Я думаю, что за вот этого томного с придыханием, насмешливого «мальчика», я ему кадык вырву. От этой мысли меня немного ведёт. Собираюсь. Сую в рот конфету, чтоб мозг заработал. Александр Николаевич на звонки не отвечает, зато взяла тубку Оля. — Понятия не имею, Макс, — говорит она немного раздраженно, — у него вообще крыша поехала. Месяц не появлялся, а сегодня решил приехать. — Вы дома или на даче? — На даче, — говорит она сердито, — мне все это надоело! Ты сейчас скажешь, что я сама виновата? Что я знала, что за бандита выхожу? — Не, не скажу, — но она меня не слышит. Говорит и говорит, словно плотину прорвало. Я еду в сторону больницы. Если замута настолько серьезная, что убрали группу Шмидта и Каверин так легко командует мне «мочи всех», значит надо срочно прикрыть Фила. Я судорожно пытаюсь придумать, как это сделать. Надеюсь, что даже казанские отморозки не станут воевать с калечным. Но надежда — это глупость и ни разу мне в жизни не пригождалась. Поэтому я еду быстро. И слушаю нервный, сердитый голос Оли. — Я больше не могу, — говорит Оля. — Оля, — говорю я серьезно, без попыток подсластить пилюлю, — сейчас все не очень хорошо. Хреново прямо скажем. Александру Николаевичу необходим надежный человек. А надежней вас у него никого нет. — Как же, — я слышу затаенное отвращение в ее сердитом голосе, — у него ведь Бригада. — Сейчас ему будете нужны только вы. Пожалуйста, не подходите к окнам и никому не открывайте. Есть у вас охрана? — Были два парня, но они еще вчера уехали. — Ага... Тогда соберите, пожалуйста, все нужное. И вам, и Ване. Не волнуйтесь, я думаю, все будет хорошо. Я просто чутка перестраховываюсь всегда. — Кто-то хочет нас убить? — спокойно спрашивает она. — Да, — говорю я. — Я сделаю, как ты сказал Макс. — Вы очень умный человек, Оля. Вы мне очень нравитесь, — говорю я ей просто так, без цели. Потому что это правда, — и Саныч... Санычу привет большой. Надеюсь, Белов жив. Трезв. И знает что делать. Я в него не верю. Я и в себя то не верю уже. Поплыл, начал беситься, когда это вообще ни к чему. Думаю мельком: если вскроется с Пчёлкиным и Холмогоровым, я понятия не имею что говорить. «Отпустил, потому что... Что?» У меня был отличный шанс сработать чисто и даже элегантно... Но я его упустил. Сознательно. Даже с легким налетом сочувствия. Поплыл. Это надо где-то записать с пометкой «а я вас предупрежал, товарищ майор». Но было приказано действовать по обстоятельствам. И я действую. И эти обстоятельства сильно смахивают на хаос. Уже на сестринском посту я понимаю, что что-то случилось. Всегда предельно аккуратная Валентина Ивановна всех вокруг достала. Развеселому молодняку вечно прилетает за бардак. На сей раз на стойке и по полу разбросаны бумаги. И чья-то серая туфля на плоском ходу валяется, как попало... Понимание сначала шарашит по моей сердечной мышце, только потом доходит до сознания. Я мельком заглядываю за стойку. Там эта девочка. Серьезная такая только из мединститута. «У нас бесплатная медицина». Юля. И никакой охраны. Никого. Внутри меня пустота и какое-то противоестественное равнодушие. «Интересно, что они сделали со Шмидтом... И куда делся Ярик? Если он еще не сдох, я его прикончу.» Я двигаюсь перебежками, пригибаясь, держа оружие на изготовку. Очень быстро. В восьмой палате (люкс, два проема и направо) светло. — А вот и наш герой! Я вижу широкую, какую-то яростно-веселую улыбку Каверина, и черные, кажущиеся огромными, буквально на пол лица, почему-то совсем не испуганные, глаза Фила. — Вот так, Валера, — насмешливо и почти нежно продолжает какую-то свою мысль Каверин, — Правильно говорят люди: «Хорошо смеется тот...» Он стоит прямо позади койки и я не вижу его правой руки. Еще секунда и я просто вскидываю ствол стреляю ему в лицо. Не целясь. Из-за фирменного немецкого глушителя звук выстрела похож на резкий и громкий хлопок в ладоши. На стене расползается пёстрая клякса. У меня абсолютно не было времени на размышления. Вот что бывает, когда намерения не ясны, а действовать надо быстро. — Извини, — говорю я Филу, — он мог тебя поранить. Уборки я сам себе подогнал много. Но не впервой. Фил смотрит мне в глаза, потом вздыхает и одними губами почти не слышно произносит: — Всё нормально. Я в порядке. Где ребята? На шее справа у него небольшой порез. Достаточно будет заклеить пластырем. — Я потом расскажу, — говорю я, переступая через труп Каверина, чтобы поправить провода системы жизнеобеспечения, — если коротенько: все хорошо.