In Grind We Trust

— Салам, лохи! Мы пришли разносить… — Кто тебя к микрофону пустил, идиот? — Зи отогнал Ильму в другой конец сцены, — я тут объявляю. Сегодня у нас выступает прог-метал команда «Эксплоуз». — Вообще-то мы играем прогрессив-стоунер-трэшнойзкор-метал! — крикнул Тейлор, уже сидя за ударной установкой и разминая руки.       Зи махнул на него рукой и, шаркая больными ногами, спустился со сцены. Послышались жидкие аплодисменты. Ильма на законных правах подошёл к микрофону. — Меня прервали. Так вот — это не учебная тревога, это — разборка питерская! Вообще тут работать должны трезвые музыканты. Но у нас таких нету, у нас все нормальные ребята!       В качестве подтверждения своих слов, он достал из внутреннего кармана жилетки банку пива, демонстративно осушил её залпом и швырнул в толпу, не целясь. Он попал аккурат в лысый затылок Зи, что-то тихо обсуждавшего с крупным охранником. Зи обернулся и агрессивно посмотрел на Ильму. — Хы-хыы… лысая башка, дай пирожка!       Дзета спрятал лицо в густых кудрях, лишь бы не видеть этого позора. Тейлор, поджав губы, апатично уставился в одну точку на полу. Один только Сэм с интересом наблюдал за бессмысленными действиями Ильмы. — Слышь, это чё за стендап? Завязывай! — не выдержал Тейлор. — Тей, что с тобой, милый? — Я сейчас встану за микрофон, — в Ильму полетел запасной кардан, — а ты вылетишь отсюда! — Ладно, ладно. Песня, которую мы сейчас сыграем, называется «Где лопата»!       Снова жидкие аплодисменты; однако, одна блондинка с накачанными губами и жирными стрелками «до китайской границы» чуть не отшибла себе ладошки с длиннющими коготками розового цвета. При этом она улыбалась и смотрела только на одного гитариста-брюнета. Дзета улыбался ей в ответ. Сэм стал остервенело бить по струнам, вступив первым. Он высекал такие гвозди, как будто медиатор он не держал в руке, а насадил на шуруповёрт. Скорость его атаки увеличилась настолько, что шестнадцатые ноты он заменял парами тридцать вторых. Когда песня была отыграна, он обнаружил, что стёр новенький, крепкий медиатор в труху.       Всего «Эксплоуз» отыграли шесть песен. Посетители бара были явно впечатлены произошедшим и даже подходили за автографами, преимущественно к Сэму и Ильме. Зи отвёл Тейлора в сторону и сунул ему в руки гонорар в двойном размере. — Значит так, следующий концерт у вас ровно через две недели, в то же время. Не беспокойся за рекламную кампанию — возьму на себя. Сегодня мы столько чаевых загребли, сколько я за всю жизнь не видел. «Эксплоуз» — это самый лучший товар, что у нас теперь есть.       Тейлор торжествующе ухмылялся. Всё прошло в точности по его плану — в который раз.

***

      «Эксплоуз» в полном составе был на улице перед баром и жарко обсуждал прошедший концерт. Если быть точнее, жарко обсуждали концерт пятьдесят процентов группы, а вторые пятьдесят процентов недоумённо стояли рядом. — Я признаю — у тебя очень сильный голос. Все сегодня молодцы, — начал Тейлор, — но ещё раз ты юморить начнёшь — я тебе стойку в задницу засуну! — Тей, я постоянно слышу это на репах. Ты что, латентный? — промурчал Ильма, затягиваясь дурью неизвестного происхождения, — а я и не против. Только ты сверху, у тебя длиннее.       Тейлор взорвался отборной нецензурщиной, подробно объясняя Ильме, что он и куда ему сейчас запихает. Внезапно к Дзете подошла «наштукатуренная до одури» блондинка. Что она ему сказала, Сэм, резко переключивший своё внимание со старших коллег на второго гитариста, расслышать не смог. Зато смог увидеть «омерзительнейший слюнообмен» в виде краткого поцелуя, инициируемого Дзетой. Подхватив девушку под руку, брюнет отошёл с ней в сторону, подальше от горячего обсуждения. Придерживая её за талию, он, широко улыбаясь, что-то ей втирал. Сэм демонстративно сделал несколько шагов в противоположном направлении и чуть не врезался в курящего мужчину. Внезапно ему в голову пришла отчаянная мысль. Совсем отчаянная. — Дайте закурить, — попросил он у мужчины, всё поглядывая в сторону Дзеты.       Тот без лишних слов отдал ему последнюю в пачке сигарету и наклонился, чтобы Сэм смог прикурить. Сделав это, он ушёл, всё ещё не говоря ни слова, а рыжий остался наедине со своей дилеммой: курить или страдать насухую? Сэм решил курить. Он вдохнул в себя немного дыма и тут же надрывно закашлял; явно что-то сделал не так. Уже было собрался попробовать ещё раз, как внезапно на своём плече он ощутил чью-то крупную ладонь. — Немедленно отдай мне, — услышал Сэм за своей спиной голос Тейлора.       Вместо ответа гитарист отрицательно покачал головой. Внезапно он почувствовал меткий удар в челюсть. Сигарета выпала из его рта и прожгла ботинок Тейлора. На лице того не отразилось ни капли страдания, не смотря на такую дикую боль, однако, она будто отрезвила его. Тейлор осторожно провёл пальцами по ушибленной челюсти Сэма. — Прости. Я не хотел причинить тебе вреда. Очень редко, но всё же у меня бывают приступы неконтролируемой ненависти ко всему живому и неживому. Закурив, ты нажал на спусковой крючок. У меня… физическая неприязнь к курильщикам, травма с детства. Пожалуйста, не ударяйся во все тяжкие. Уж поверь, лучше тебе от этого точно не станет.       Сэм нашёл в себе силы улыбнуться в ответ и даже почувствовал себя чуть более уравновешенным. Тейлор мягко обхватил его за плечи и повёл к терпеливо ждущему Ильме. Тот успел забить уже второй косяк. — Ты не охерел ли? — спросил Тейлор. — А с какой это стати? Я никого не трогал, — возразил Ильма. — А бабло ты из моего кармана так подспиздываешь втихаря, да?       Тейлор всё ещё придерживал Сэма за плечи, развернув его спиной к Дзете.

***

      Обычный тихий выходной. Сэм успокаивал нервы кружкой внезапно крепкого кофе. Слишком много засыпал — давно кофе не пил. Крупные глотки обжигали горло и расслабляли тело и душу. В голову приходили мысли исключительно о красоте жизни. Сейчас всё ему казалось прекрасным — мир, который он видел сквозь тонкое стекло очков, будто на несколько мгновений стал для него своим. Его взгляд гулял по комнате и случайно упал на собственную руку, исполосованную свежими порезами. Он расправил рукав джинсовки, лишь бы не видеть напоминаний о своей слабости.       Ильма, положив голову на плечо Тейлора и размахивая косяком в левой руке, очень эмоционально и радостно рассказывал очередную офигитительную историю из начала двадцать первого века. Барабанщик, иногда безучастно что-то мыча, перебирал огромную стопку бумаги — наработки текстов Сэма — и тщательно сортировал, что в топку, а что взять, иногда делая мелкие пометки своим аккуратным почерком. — Тей, у тебя такие красивые… буквы. — Ага, — Тейлор даже не услышал, что сказал Ильма.       Дзета опять где-то шатался. Всю прошедшую неделю, включая день первого концерта три дня назад, приходил в бомжатник он позже всех и на все вопросы отвечал коротким «спать хочу». — Да где он шароёбится? — не выдержал Ильма. — Ага. — А тебя это не настораживает? — Ага. — Тей, ты пидор? — Ага. — Ильма, мне тоже это не нравится, — отозвался Сэм.       Послышался стук в дверь. Вставать и идти открывать не хотелось никому. — Тей, откроешь? — Ага. — Понятно… Сэм? — А сам чё не откроешь? — Если откроешь, я тебе целую неделю пиво буду на свои деньги покупать.       Сэм резко вскочил, и, споткнувшись на пути о чей-то ботинок, бросился открывать, даже не глянув, кто там. Когда он открыл дверь, всё воодушевление халявным пивом сползло с его лица. Дзета. С крашеной блондинкой.       Ядовито-зелёные глаза приобрели выражение радиоактивной ненависти. Ничего не сказав, Сэм повернулся на пятках на сто восемьдесят градусов и, едва заметно шатаясь, направился вглубь квартиры.       Ильма уже успел куда-то свалить. Наверное, опять пошёл что-то жрать. Тейлор неизменно перебирал тексты. Сэм с отрешённым видом глядел в пустоту, усевшись на краю табуретки. — Тейлор, это моя девушка, и, короче, я предлагаю, чтобы она стала нашей бэк-вокалисткой. — Ага.       Для Сэма это была последняя капля. — Бэк-вокалисткой? Бэк-вокалисткой, говоришь?! Да ты после этого вообще не металлист, ты — шлюха ещё хуже, чем она! Ты хочешь испортить нам всё кайфовое музло? Только ж начало получаться — нет, надо ж тебе всё опопсить! Я с самого начала говорил, что твоё увлечение альтернативщиной ни к чему хорошему не приведёт! Метал с женским вокалом… это ещё что за нахуй? Как тебе самому не противно рядом с этой пиздой находится? Ты слышал вообще голос этой манды блевотной? Ну, тогда выбирай, либо я, либо она! А, точно, ты ж уже выбрал! Пошёл ты тогда нахер!       Быстрым шагом рыжий пересёк комнату и, агрессивно хлопнув дверью, побежал прочь в неизвестном направлении. — А… я что-то пропустил? — спросил, дожёвывая трёхэтажный бутерброд, внезапно появившийся Ильма.

***

      Хотелось нажраться и рыдать, захлёбываясь в соплях. Не получалось — Сэм разучился это делать. Ещё и лезвие опять забыл в пакетике с двухмиллиметровыми медиаторами. Никакого выхода эмоциям. Остаётся только бухать. Ноги сами привели Сэма в ближайший бар, где и проходил первый концерт. — Бутылки водки. Две.       Бармен неопределённого возраста удивлённо поднял глаза. — И кто тебя так расстроил? Второй гитарист? — Как вы узнали? — Я многое успел повидать. Поверь мне, твоё к нему отношение… весьма однозначно и видно невооружённым глазом. — Кто вы такой? — Со школы ко мне прилипла кличка Тис — теперь так меня называют все. Остальное слишком скучно. Я живу тихо и спокойно. Мне нечего скрывать и нечего рассказывать. Выкладывай, что случилось.       Сэм опрокинул в себя наполненный до краёв гранёный стакан и перевёл замутнённый взгляд на Тиса. И тут его прорвало на нескончаемую эмоциональную речь, перемежавшуюся паузами на водку и смотрение в пустоту. — Я не понимаю его действий. Не вижу логики и не могу связать их воедино. Могу тебе посоветовать одно: иди домой. Уже поздно, — Тис поднял глаза на часы; стрелки показывали половину первого ночи, — за тебя беспокоятся. У Ильмаринена, должно быть, очень слабое сердце. — Приду я, и что мне делать? — Ничего не делай. Просто подожди — он сам перед тобой извинится. Не знаю, сколько пройдёт времени — придётся потерпеть. Ты ни в чём не виноват — не терзай свою душу. — Спасибо.       Кинув на стойку семьдесят цеблей, Сэм, обретя равновесие в своих мыслях, вышел из бара и направился в бомжатник.

***

      Три раза Сэм повернул ключ в замке и дёрнул ручку. Было очень тихо — все уже спали. Стараясь никого не разбудить, гитарист медленно крался внутрь. Его глаза всегда быстро привыкали к темноте, и сейчас этот навык очень помог ему не споткнуться о многочисленные валяющиеся на полу процессоры, инструментальные и микрофонные кабеля и прочую мелочёвку, под которую никто так и не сообразил выделить шкаф. Давно уже выздоровевший Ильма спал, как и раньше, на раскладушке; Тейлор вновь занял свой персональный диван.       Оставалось только пройти к своему спальному месту. Путь лежал мимо комнаты Дзеты… Сэм остановился, как вкопанный. Тонкая пластиковая дверь не обладала модной системой звукоизоляции и не могла скрыть недвусмысленных звуков. Перед глазами пронеслись события сегодняшнего дня. Твою мать, Дзета. Опять настроение испортил.       Каждый человек — скрытый мазохист. Чем ещё объяснить то, что каждый раз, когда кто-то кричит «Фу!», он начинает ещё больше вглядываться в вызвавший его недовольство объект? Или тягу милых, добрых людей с развитой эмпатией к бессюжетным мясным фильмам ужасов? Или то, что Сэм пялится сейчас сквозь замочную скважину на…       Внезапно он почувствовал, как чья-то мягкая и тёплая ладонь зажала ему рот, а второй рукой этот кто-то натянул ему на глаза тонкую шапку. Прижимая Сэма к себе, неизвестный куда-то его потащил. Он не сопротивлялся: после увиденного сил не оставалось вообще.

***

      Похититель усадил его на стул и отбросил шапку в сторону. Столь знакомые орехового цвета глаза глядели с выражением крайнего сочувствия и понимания. — Ильма?! — Сэм. Послушай меня. Ты таешь. Я говорил с Тейлором — он мне всё про тебя рассказал. Ты вынужден страдать — ты проклят, других объяснений не вижу. Нет-нет, постой, это цена за благословение. А само благословение — нечеловеческая сила воли. Ещё немного, и ты будешь стоять в одном ряду с гитарными богами, и всего этого ты добился сам. — А какой в этом смысл, если мне двадцать три, и я всё ещё девственник? — А тебе не двадцать два разве? — Двадцать три. У меня сегодня день рождения. — О, бляяя… Ладно, после следующего гига — я обещаю — мы найдём тебе самую дорогую шлюху в этому городе и… — Я ненавижу женщин. — Ну потрахаться-то можно. — Ты не понял. Прям конкретно ненавижу. Прям физически противно. Прям блевать охота. — Так что ж ты мне сразу не сказал, что ты гей? Сэм вскочил со стула и ударил себя кулаком в грудь. — Я не гей! — Ага, значит, женщины тебе противны, но ты не гей, — задумчиво протянул Ильма, затягиваясь косяком, — кстати, а какая у тебя гендерная идентичность? От возмущения Сэм не мог вымолвить ни слова — он просто уставился на Ильму настолько бешеным взглядом, что тот потерял бы сознание от шока, не будь он под кайфом. — А что ты опять тут раскуриваешь, кстати? Ильма глуповато улыбнулся и скосил глаза в сторону сидящего в углу паука. Сэм не понял его глубокой мысли. — Ну, смотри. Видишь сколько у него лапок? Восемь. — Девять, вообще-то. — Да что за пауки пошли. В моё время их было восемь. Ладно, посрать, девять лапок у него. Но это не важно, в принципе. У него есть глаза. И один глаз у него не видит. Сэм пригляделся — один глаз у паука был полностью затянут белоснежной плёнкой. Ильма подошёл к пауку и выдохнул на него немного дыма. Плёнка неожиданно спала, но снова вернулась через несколько секунд. Ильма продолжил опыт и капнул на паука капельку чая. Эффект был точно таким же. — Так что же ты, чай куришь? — Догадливый какой, молодец. Чай конопляный, кстати. — А при чём тут глаза? — Я ахромат. Представь себе, что смотришь старый фильм — ну, для меня старый, для тебя конкретно старый. Чёрно-белый. И думаешь: «А вдруг в то время всё и было чёрно-белым?». Для меня — да, было бы. Когда мне было лет семнадцать, я перед своей тогдашней группой стал выпендриваться, мол, я что угодно скурить могу. Чтобы подтвердить свои слова, я скурил свой аттестат, десять на десять сантиметров кусок персидского ковра, и на закуску мне выдали настоящей травы. Я серьёзно первый раз в жизни тогда попробовал — до этого какой-то хернёй самодельной баловался. Тогда я подумал, что словил небывалый приход — но нет, я просто увидел, как мир видят все. — А занавески курил когда-нибудь? — Естественно! Занавески — это уникальная вещь. И высморкаться можно, и скурить. — А закрути мне тоже чайный косяк. Взгляд Ильмы стал неожиданно серьёзным и собранным. — Ты мне скажи для начала — ты хотя бы раз в жизни вещества для духовных практик употреблял? Алкашка не считается. — Нет. — Проблемы со зрением у тебя есть? Очки твои я вижу, я про дальтонизм. — Нет. — А со слухом? С осязанием? С обонянием, может, ещё с чем? — Нет, ничего нет. — Значит, не получишь ты от меня косяка, и с этого момента я буду следить, чтобы ты нигде, ничем и никогда не обдалбывался. — Может, ещё и бухать мне запретишь? — Нажирался когда-нибудь до блевоты? — Естественно. — А после того, как сблюёшь, пить продолжал? — Нет. — Вот буду и за этим следить, чтобы так ты тоже не делал. — С какой это стати ты меня жизни учишь? Ильма мягко улыбнулся ему и выпустил несколько клубов дыма изо рта. — Оно того не стоит. Не буду сейчас говорить про здоровье — да срал я на него. Просто ощущения у тебя притупятся. По трезвяку овощем будешь, а как обдолбаешься — идиотом полнейшим становиться начнёшь со временем. У меня организм такой, что не берёт мою психику это — да плюс и синтетику я не признаю. Если мне хочется чего-то потяжелее — я иду слушать техникал-дэт. А ты для такого слишком впечатлительный и нежный. — Я?! — В хорошем смысле. Слышал, как ты играешь, когда один в студии остаёшься. Вижу, как ты любишь свою гитару, как целовал гриф после концерта. А характер гитариста показывает то, как он относится к своему инструменту. Не могу представить тебя, разбивающего свой изящный Ибанез. Как ты её назвал, кстати? — Эду… Это, кстати, он. — Необычно, конечно. С кем ни разговаривал — у всех гитары были женщинами. Но знаешь, говорил я с одним геем, у него гитара была мужского пола. — А кто был этим геем? — Ты. — Я не гей!!! Ильма едва заметно придпонял уголки губ и коротко усмехнулся про себя. Он посмотрел прямо в ядовито-изумрудные глаза перед собой и спросил абсолютно трезво и серьёзно: — Не ври хотя бы сам себе. Сегодня ты чувствовал ревность, а не зависть. Сэм молчал, поджав губу и потерянно опустив взгляд. — Попробуй разобраться в себе. Если тебе что-то кажется ненормальным — тебе только кажется. Прими себя и свои чувства. Почему ты так плохо относишься к тому, что можешь быть влюблён в кого-то? — Я не могу себе такого позволить. Мне же нужно как-то жить при том, что мне двадцать три, а я даже не целовался ни разу! Казалось, Сэм готов был разрыдаться. Он обхватил свои плечи руками и стал казаться ещё меньше, чем он есть на самом деле. Взгляд Ильмы ещё больше наполнился теплотой. Он докурил косяк одной затяжкой, встал со стула и взьерошил волосы Сэма. Тот вопросительно поднял глаза. — Это исправимо, — с невероятной мягкостью в голосе сказал Ильма, — ничего постыдного нет в том, чтобы обратиться за помощью. — И… К кому же мне обращаться? Дыхание Сэма участилось, он широко раскрыл глаза; ответ на этот вопрос он уже знал. Ильма положил руку ему на плечо, медленно поглаживая. Дрожит. Вокалист удивлённо приподнял бровь. — Чего тебе бояться? — Я же не гей… Нет, ну я конечно гей, но это как-то странно… Что именно в этом странного, Ильма так и не узнал — лёгким движением сняв очки с носа Сэма и положив их на стол, он осторожно притянул рыжего к себе за подбородок и медленно, стараясь не пугать его излишним напором, провёл языком по его верхней губе. Все мышцы Сэма расслабились, он будто выпил пару бутылок вина. Ильма прижался своими губами к его, нежно касаясь языком передних зубов гитариста. — Ильма, как закончишь, приходи, — послышался невозмутимый голос Тейлора, — твоя очередь менять струны на всех гитарах. Сэм дернулся, пытаясь отстраниться, но Ильма не позволил ему это сделать, и, только сильнее прижав рыжего к себе, вместо ответа показал Тейлору средний палец. Тот понимающе кивнул и удалился, сонно зевая.