In Grind We Trust

— Вейж, у меня проблема. Я хочу спросить твоего совета. Врачебная мудрость… восточная мудрость… жизненный опыт… всё такое, знаешь… мне нужна помощь. — Это тебе Ильмаринен историческую справку привёл? Что же, он прав. Раньше люди разных наций всегда могли чему-то друг у друга научится. Эта война, эта катастрофа, эта Неопангея… — Вейж поправил выскочивший из коленного сустава шарнир, — Вавилонская башня наоборот. Тоже ничего хорошего. Чтобы ты хотел со мной обсудить. Дзета? — Кажется, я признался в любви. Сам не заметил, как это сделал. Я не собирался. Перетерпел бы, как обычно, да и дело с концом. И я не знаю, что мне теперь с этим делать. — Ты уверен в серьёзности своего признания? — Да… нет… не знаю. — Это сложный мир. Куда сложнее, чем был раньше. Однако, и в нём всё ещё есть место для чувств. Не бойся предательства. Сэм — не тот человек, которому ты не мог бы доверять. — А как ты… — Я не слепой. Мне уже сто восемьдесят лет, и чего я только за свою жизнь не видел, в различных вариациях, в огромном количестве. — Я боюсь стать зависимым от него и потом потерять. — Ты уже зависим. Боязнь потери бессмысленна — то, что в твоих силах, ты сделаешь. То, что за пределами твоих возможностей, со временем перестанет волновать тебя своей недоступностью. Всё может быть, но на беспокойство времени нет. Расслабься и повтори признание. Расслабься. Из камней, упавших с души, получится хорошая дорога к счастью…

***

— И это… музыка?! Это отвратительно! — Нойзкор и должен быть отвратительным. Это антимузыка. — Нет, Тейлор, я не буду включать вот ЭТО в образовательную программу для старших классов школ, которые мы спонсируем. — В таком случае, господин Кардашьян, я требую прибавки к зарплате. — Опять начинается. Я ж тебе сказал — никаких… Так, подожди-ка. А твой приёмный сын, Самаэль… — Сэмаэль. — Да срал я, как его зовут… Сэмаэль ДиФлай, да… как у него с ментальным здоровьем? — Всё в порядке. — А справка есть? — А нахуй справка, если всё в порядке?! — Опа, опа! Попалс-сс-я! Так и запишем: на сына тебе плевать, лишим родительских прав, пацана в детдом… — Какой детдом? Ему двадцать три! — Ой, да ладно тебе. Человеку с моим положением документы подделать — это… так, ну это тебе знать необязательно… к чему я клоню — а приведи-ка ты его на проверку на измену занятому на должности единого царя… мы план не выполнили — все поувольнялись… пизда нам всем, если там, — Кардашьян многозначительно посмотрел вверх, — пронюхают. Мы с тобой люди серьёзные. С меня — прибавка, с тебя — экзаменуемый. Сделаем вид, что он несовершеннолетний, а мы проверяем, насколько ты хороший родитель. — Не дам я Сэма этой мрази. — Тогда детдом. — Ладно, я приведу его. — Тогда завтра в три. И без шуток. — Да когда я шутил. — А вот Никельбэк нам хорошую музыку предлагал недавно!       Тейлор вышел, резко хлопнув дверью.

***

      Тихий шёпот прорывался сквозь сознание. Чей? Непонятно, да и какая, впрочем, разница? Пустой кабинет, залитый алым светом закатного солнца. Этот шёпот доносится отовсюду сразу. Его источник находится не извне, а внутри. Это уже давно не пугает. Человек имеет свойство приспосабливаться ко всему.       Тёплый солнечный свет внезапно пропал и сменился ледяным слабым свечением одной на весь кабинет электрической лампы. За окном — полуразрушенные высотные здания. Небо затянуто плотным слоем смога. На полу валяются разбитые бутылки из-под водки.       От шкафа в углу отделяется тень. Мужчина чуть выше среднего роста, в очках с толстыми стёклами. Позеленевшие от времени дужки примотаны изолентой. Потускневшие жидкие рыжие волосы. Сэм будто увидел своё собственное отражение, только старше лет на сорок. — Папа, что тебе опять от меня нужно? — Где твоя совесть, Сэмаэль? Ты не первый. Ты не лучший. Ты зачем живёшь вообще? Нет, ты бракованный. Надо было всё-таки убить тебя тогда. — Тебя нет. Тебя не существует! Кто из нас сейчас труп, а? Возвращайся обратно в ад!       Отец Сэма резко переменился в лице. Кажется, он стал улыбаться; взгляд смягчился, очертания тела выглядели теперь слегка расплывчато. — Я всегда любил тебя, Сэм. Может, ты этого и не заметил, но это так. Я бы хотел сейчас быть рядом с тобой. — Нет, нет… ты опять мне врёшь! Ты всегда учил меня врать, поэтому я никогда не сделаю этого и скажу тебе прямо — я не хочу тебя видеть! Оставь меня в покое!       Отец продолжал что-то говорить, но всё вокруг слилось в бешеную мешанину цвета. Сэм почувствовал, что падает в бездонную пропасть. — Сэм! Сэм, проснись!       Его с силой трясли за плечи. Сэм с трудом разлепил глаза. Над ним склонился Дзета, касаясь его щёк своими длинными кудрями. Глубокое беспокойство было в больших янтарных глазах. — Ты провалялся без сознания пятнадцать часов. — Где мои очки? — На столе, в футляре. Я не забыл, что ты всегда кладёшь их в футляр. Подожди пока, не надевай, так твои глаза лучше видно.       Сэм молча сел на диван, поджав под себя ноги. Он вслушивался в размеренное дыхание Дзеты, ни о чём не думая. — Что тебе снилось? Ты обычно не говоришь во сне. — Неважно. — Сэм… Прости меня. Та тёлка — это так, херня, отвлечение. Я просто боялся сказать. Всю жизнь боятся чего-то — это бред, так точно ничего не достигнешь… из камней, упавших с души, получится хорошая дорога к счастью… — К чему ты это?       Как же это сказать? Если городить предисловия, так можно и не решиться. — Я люблю тебя, Сэм. — Чё, как друга? Давай, скажи и ты мне это. — Не скажу. — Скажешь. — Нет, не скажу. По-человечески люблю, Сэм.       Дзета обнял его и прижался к узкому плечу, продолжая нести какую-то чушь в попытках оправдаться за свои поступки, совершенные в течение всей жизни. Сэм не верил происходящему; как и всегда в моменты дереализации, его рука потянулась в карман. Когда он машинально занёс маленькое лезвие размером с половину мизинца над своей кожей, его запястье перехватил Дзета. — Почему? Нет, скажи мне, зачем? Хватит. — Я не верю тебе. — Что чувствуешь?       Дзета обхватил его лицо ладонями и притянул к себе. Когда их губы соприкоснулись, сознание Сэма ослепила яркая вспышка. В этот момент будто образовалась новая Вселенная. Полёт в далёкий космос без веществ для духовных практик. Вкус китайского зелёного чая на языке сплетался с ощущением ледяных пальцев на щеках.       Дзета медленно отстранился, тяжело дыша. — Верите, господин ДиФлай-Станиславский? — Я тебя тоже.       Зелёные глаза превратились из смертельного яда в огромное летнее поле с густой нескошенной травой. Как на картинке в учебнике. Вживую такого уже лет восемьдесят никто не видел. Медленно по двум лицам растеклась мягкая улыбка. Что это? Свобода от молчания? Взаимопонимание? Неужели? Как, оказывается, всё было просто…

***

— Ильма, что с тобой? — спросил Сэм. — Да не. Протрезвел просто. Давно со мной такого не было. Дай мне пару банок пива и покажи, что написал.       Движением, достойном сборной России по футболу, Сэм кинул банку Ильме и промазал метра на два. — Трёхочковый блять. Ладно, допустим. Подключай, что ты стесняешься?       Первые две минуты — выражение дикого стеснения. Сэм занавесил лицо волосами, его движения были дёрганными и скованными. Позже он наконец привык, и пальцы стали легче, движения — экономнее.       На сей раз это было что-то жёсткое, прог-металичное, в пониженном строе. До-диез стандарт. Да, опустить гитару на полтора тона — это не значит начать джентовать, но твёрдость, сталь в звуке прослеживалась явная. Что-то изменилось, что-то очень изменилось в душе композитора. Тяжёлая музыка — не жанрово, нет — по своему строению и для восприятия. Это был прорыв для Сэма как автора — джазовые навороты, зверски быстрые пассажи, и всё это — в тему.