In Grind We Trust

— Эта припизднутая экзаменаторша… К чёрту всё! Я не жалею, что уволился! Съебём в Металополис сегодня же! Хоть это… Как это называлось в твоё время, Ильма? — Зацеперы?.. — Хоть зацеперами! Хоть зайцами! Всё равно свалим! — Ну я тогда побежал… обстановку разведаю. — Разведай, разведай! Будут ещё какие фембои — гони их в шею!       Ильма понёсся, что есть силы, в старый добрый любимый бар у бомжатника. Дзета и Сэм шли на пару шагов позади злющего через край Тейлора, испуганно переглядываясь. Кипящая ненависть грайндкорщика — вот что действительно страшно, а не эти ваши экзаменаторши. Видимо, сегодня бласт-биты Тейлор будет долбить ещё более адские, чем обычно. Может, со злости ещё кого-нибудь отдолбит. — Сэм, что там с тобой было хоть? — тихо спросил Дзета.       Сэм отмахнулся и не стал ничего отвечать. Он уходил куда-то очень глубоко в свои мысли и уже терялся там.

***

— Чуваки, чуваки! Sirius-07? Мне нужен Веняляйнен.       Патлатый саксофонист, поправляя перекрутившуюся цепь на штанах, подошёл к Ильме. — Ты из «Эксплоуз»? А что за банда вообще? Кто фронтмен? Какой жанр? — Да, я из «Эксплоуз». Играем прогрессив-стоунер-трэшнойзкор-метал. Я фронтмен. Сэмаэль ДиФлай — соло-гитара… очень, очень талантливый пацан. Дзета Нойманн — ритм-гитара. Распиздяй, но умный, когда надо. Тейлор Нойманн — наша грайндовая жемчужина — сидит за ударными и швыряет в меня карданы. — Подожди, подожди… Тейлор Нойманн… Не тот ли пьющий какой-то бензин блюзмен Тейлор, учившийся в университете высшей математики 6n-мерных пространств и глухой на одно ухо? У которого ещё был друг… кажется, Зи… лютый наркоша и разъебай? — Что? Не знаю, про кого ты, но Тейлор Нойманн — это трезвенник-нойзкорщик Тейлор, работавший на помойке, в прямом смысле на помойке, а вот про ухо я от него ни разу ни слова не слышал. И есть у него друг, лютый наркоша и разъебай. Только не Зи, а Ильма. Я, то есть. Ильмаринен Юставаллинен. А Зи — это вон тот странный мужик, владелец бара. — Зи… с трудом, очень с трудом его можно узнать… но это точно он! Значит, Тейлор изменился… вот что музыка с людьми творит. Подумать только — каких-то двадцать семь лет назад он припёрся на наш концерт, ничего не зная о фьюжн-грайнде… а сегодня мы выступаем у него на разогреве. Подумать только — барабанщик! Я думал, он с акустикой никогда не расстаётся. — Я думал, он с гриндой никогда не расстаётся. Я так-то не просто попиздеть подошёл о былых временах. Я по делу. Вы… даже неудобно просить. Вы сможете забрать нас с собой в Металополис? — Говно вопрос! Для друзей Тейлора — что угодно! За небольшую плату, соответственно. — И что тебе нужно от меня?       Веняляйнен сделал знак следовать за ним. Проходя мимо столов, занятых хардкорщиками, мимо сонных официантов, он привёл Ильму в какую-то тесную, тёмную подсобку, включил единственную тусклую лампочку под потолком и запер дверь изнутри. — Интересный метод ведения переговоров, — сильно занижая голос, усмехнулся Ильма, — мне нравится. — Я не трахался уже года три. Не хочу никого насиловать. Если для тебя эта цена — слишком, то ты можешь уйти.       Веняляйнен отошёл от двери, давая свободный доступ к ней. Ильма этим не воспользовался. Он только взял лицо Веняляйнена в свои ладони, вглядываясь в его ледовито-синие глаза, чуть приподняв голову — саксофонист был выше его сантиметров на двадцать. — Этот жест много для меня значит, — по-кошачьи тёрся головой о руки Ильмы Веняляйнен, — я лет с пятнадцати сплю, положив ладони на лицо. Меня это успокаивает. — Так тебе потрахаться нужно или помурчать?       Веняляйнен завёл руки ему за спину, стянул с него рубашку и провёл тёплыми пальцами по рёбрам. — Чё тощий такой? — Наркота. И жру мало. — Жри больше. Укуривайся меньше.       Веняляйнен про себя с удовлетворением отметил чистые вены на руках Ильмы без малейших синяков от иглы. — Ложись на пол. — Не, ты ложись, сам всё сделаю. Ещё сознание после трёх лет воздержания потеряешь. Почему так, кстати? — Сейчас об этом неуместно говорить. Меня собирается оседлать маленький красный бесёнок… вообще не до того.       Ильма успел снять всю одежду с себя и Веняляйнена и уже опускался вниз, обхватив коленями его талию. — Ильма, подожди… куда без смазки-то? — Нормально всё. Потом объясню.       Едва сдерживая хриплое рычание, Веняляйнен вцепился кончиками пальцев в поясницу Ильмы. Даже не приходилось помогать — Ильма и сам двигался предельно быстро. Сдержал обещание сделать всё самостоятельно. Веняляйнен приподнялся на локтях и потянулся было к его губам, но Ильма пихнул его назад на пол. — Что, что такое? — Не надо. Я берегу свой первый трезвый поцелуй. — Для кого же, интересно…

***

— Все вы, мужики, одинаковые… А ты? Ты ещё хуже! Ты посмотри на себя! На тебя смотреть противно! Почему я не могла хотя бы одну девочку родить…       Девятнадцатилетний парень прятал лицо за длинными кудрявыми волосами, скрывая выступившие слёзы. В очередной раз речи матери наталкивали его на мысль, что рождён он был не того пола, какого должен был родиться. В очередной раз он думал, что лучше бы вообще не рождался.       Его мать, накрашенная, как актёр театра кабуки, вышла из комнаты, с силой хлопнув дверью. Он подошёл к открытой форточке и закурил длинную современную сигарету. Ещё больше табака, больше дыма, больше вреда здоровью. Сигареты из отходов довоенного табачного производства. Он засунул в рот ещё две, прикурив их от первой. Пулемётной очередью тишину разорвали три сообщения, пришедших на телефон одно за другим. «Дзета, пойдёшь сегодня гулять? Потом — ко мне… мои уехали на неделю… понимаешь, о чём я?» «Дзета, любимый, я тут думала о том, какой же ты лапочка!))0)) Сводишь меня в ресторан?» «Дзета, собрал быстро шмотки и беги на Площадь Независимости. Я буду ждать там. Хватит с тебя, Анжелину уже не спасти, а тебя можно. Не позволь ей остановить тебя.»       Первые два — от двух девушек, абсолютно ничего из себя не представляющих, с которыми Дзета начал встречаться исключительно потому, что считал, что большего он и не достоин. Людей действительно в своём вкусе он ещё ни разу не видел вживую.       Третье сообщение — от дяди Тейлора. Дядя Тейлор — крутой чувак. Грайндкорщик. Мама его не любит, говорит, он сатанист и извращенец. Значит, нужно срочно бежать отсюда к нему.       Собираться Дзете было нечего — из дорогого ему имущества была только гитара, кабель, да старый засохший василёк. Этот чёртов василёк был напоминаем о том, при каких обстоятельствах произошёл его первый поцелуй. Ничего не стоивший подарок, который он в тот вечер с таким трепетом таскал в волосах. А на следующий день реальность познакомила его с таким понятием, как «бесплатная проституция во имя удовлетворения собственных животных потребностей».       Гитару — в чехол, кабель — в карман чехла, чехол — на плечо, василёк — в нагрудный карман, к сердцу. — Мам, я пошёл. — Куда ты там пошёл? — затягиваясь сигаретой, просипела Анжелина. — Блять… Бухать и шлюх трахать. — Гитара зачем? Только и делаешь, что бренчишь целыми днями! А играть всё равно не умеешь! Бездарность! Да ты…       С силой хлопнув дверью, он уже не слышал дальнейших слов Анжелины. А какой смысл слушать настолько опустившуюся женщину? Чужую женщину, причём. Даже просто матерью её назвать язык не поворачивался, но Дзета, тем не менее, всегда называл её «мама». Он никогда не отождествлял с этим словом ничего хорошего — именно поэтому «мама», а не грубое «мамаша», «мать» или «маман» было в его лексиконе. — Дзета! Дзета, приве-е-ет! — протянула миниатюрная девушка, чуть не столкнувшись с Дзетой у дверей в его подъезд.       «Опять. Опять эта манда смазливая.» — Пока. Я занят.       Девушка скорчила обиженную гримасу и поплелась за ним, хватаясь за концы его старой потрёпанной косухи. Она подпрыгнула и чмокнула его в щёку. — Хватит! — он брезгливо оттолкнул её, — не надо этого делать. Ещё заражусь чем. — Что-о? — С тобой полгорода трахалось! А уж тем более какого города… Дамнед-Соулс-Сити — самый задрищенский козлопердуйск севера Неопангеи… У тебя там сибирской язвы в пизде не завалялось часом?       Звонкая пощёчина. След от длинных ногтей на правой щеке. — Мудак! На себя посмотри! Ты сам разве не такой же? — А как себя с вами по-другому вести? Я должен таким, как ты, руки целовать после того, как эти руки семерым бугаям дрочили? Я вам стихи должен посвящать, на руках носить? А вы это чем заслужили? Я, знаешь ли, ценю невинность, неопытность, и — главное! — способность любить. Любить! Любить, а не трахаться просто так! Только этого здесь нет. И знаешь, я сомневаюсь, что хоть где-то осталось.       Он отвернулся и решительно пошёл вперёд, оставляя позади абсолютно одинаковых на лицо девушек чрезвычайно лёгкого поведения, собственную мать и родной город, нисколько не жалея ни о чём.       Тейлор, облокотившись на фонарный столб, крутил на пальце связку ключей и разговаривал с худым рыжим пацаном в клетчатой утеплённой рубашке, которая явно была ему велика. Рыжий от холода съёжился и казался ещё меньше, чем был на самом деле. Тейлор же совершенно спокойно стоял в одной футболке. В плюс восемь. — Дзета! Привет. Рад тебя видеть.       Тейлор широко улыбнулся и обнял его, похлопав по плечу. — Это Сэмаэль… Сэм, — представил он рыжего, — мой сын. — Что значит — сын?! А… понял. — Ладно, пошли. Транспорт не ждёт. Один мой хороший знакомый нас сейчас подкинет до Александрии.       Тейлор шёл немного впереди остальных; Сэм держался на небольшом расстоянии от Дзеты. Дзета специально подошёл ближе и попытался завести разговор. — Ну а как ты вообще… Сэм… о себе расскажи       Сэм спрятал нос в ворот рубашки и пожал плечами. — Я гитарист, — сказал он, — я трэшер… иногда поэт, иногда композитор… всё, что я могу о себе рассказать.       Бархатный, переливчатый голос Сэма заполнил всё сознание Дзеты; что за голос! Вообще ни на что не похоже. — Ты не поёшь? — спросил Дзета. — Нет. Не люблю свой голос. Слишком попсово звучит. — Ты что, охренел что ли совсем?! Да за такой голос… если бы я был продюссером — я бы душу продал!       Сэм улыбнулся. Уголками губ, совсем скромно — но это была улыбка, первая улыбка Сэма, которую увидел Дзета; и это его слова были причиной ей. Как будто по башке с размаху ударили так, что искры из глаз посыпались, а ты этому и рад. А ты и рад вглядываться в эти изумрудные глаза и представлять древний довоенный хвойный лес, поход, костёр… и опять эти изумрудные глаза, в которых отражённый свет огня смешивается со свечением этой загадочной души. И эти мягкие, густые рыжие волосы. И эти дрожащие плечи… А хули дрожащие-то?       Дзета скинул с себя косуху и накинул её на плечи Сэма. Из кармана торчал засохший василёк. Дзета схватил его и выбросил в попавшуюся на пути бензиновую лужу. — Что это? — Хуйня. Неважно. Мусор.

***

— Ну ты кончил или чё? У меня ещё работы дохуя. — А…ммм… эээ…       Веняляйнен был абсолютно не в состоянии выражать свои мысли членораздельно. — Отлично. С тебя путёвка в Металополис на четверых. В один конец.       Ильма как ни в чём не бывало поднялся, молниеносно оделся, швырнул Веняляйнену его одежду и уже собрался было выходить, но его остановил голос саксофониста. — Подожди… побудь со мной чуть-чуть.       Ильма сел рядом с ним; Веняляйнен положил голову на его колени, закрыв лицо волосами.