Ни грамма любви к тебе.

Неприятный свист в ушах мерзко оседал на подсознании, заставляя веки сжиматься до мелких морщинок. Голова гудела. Так, будто в нее на скорости врезался целый состав, раздробив каждую косточку хрупкого женского черепа на мелкие песчинки. Вокруг не было ни единой живой души, но почему-то складывалось ощущение, что ее тело прожигают несколько десятков пар глаз, с отвращением смакуя то, как агония накрывает организм без остатка. Хотелось выть. Нет, это было не желание, а настоящая необходимость, потому что только так собственный голос в мыслях бы наконец-то заткнулся, позволяя насладиться тишиной и глубоко выдохнуть. Ты сама во всем виновата. Ты своими руками все уничтожила. Идиотка, мразь, сволочь, наберись наконец-то смелости и признайся в том, что от тебя уже давно ничего не осталось. Тонкие женские пальцы сжимали в руке увесистую черную рукоять. Длинный алый ноготок на указательном так и тянулся к спусковому крючку, пока по вискам так соблазнительно текла мысль прижать холодное дуло к острому подбородку. Ну, а что было толку битый час палить по мишени, изрешетив стену в конце стрелкового коридора до состояния месива из цементной крошки и ошметков каменной ваты. Это больше не приносило никакого успокоения, как раньше, а руки не переставали дрожать, как и черные длинные реснички, постоянно влажные из-за непроизвольно подступающих слез. Самой от себя было тошно от того, в какую тряпку она превратилась, и каждый раз, глядя на себя в зеркало, Моника видела, что ее синие глаза давно стали красными от непрекращающегося отчаяния. Конечно, она и раньше знала, что терять кого-то близкого больно, но чтобы настолько? Наверное, она просто отвыкла от этого чувства, которое для нее давно затмилось в тени чего-то жаркого и настоящего. Чего-то, что полгода назад в ее жизнь притянул за собой юный длинноволосый парнишка, в котором Де Сантис рассмотрела настоящего мужчину, что все это время был так сильно ей нужен. Теперь, оглядываясь назад, Моника считала себя полной дурой. Тогда она даже подумать не могла о том, как далеко у них с Итаном все зайдет, и, что более нелепо, неожиданно и плохо закончится. С ее стороны было самой настоящей наивностью считать, что ее маленькая мерзкая тайна останется для всех незамеченной. И, если честно, плевать ей было на всех, страшно было от одной мысли, что Торкио однажды докопается до истины, которая, конечно же, разрушит его представление о мире и собственных моральных устоях. С самого начала Де Сантис понимала, что Итану она не по зубам, но все равно позволила их взаимному влечению взять верх, и теперь сидела на руинах собственного непродолжительно счастья, не понимая, как она до этого докатилась. Девушку совершенно не волновало то, откуда ее еще несколько дней назад молодой человек узнал о ее тайнике в шкафу, и как ему в голову пришло туда залезть. Сейчас это не имело никакого значения. Она лишь пыталась понять, как ей жить с этим грузом ответственности дальше, зная, что ударник теперь держит ее за самую настоящую преступницу, которая совершала ужасные вещи ради собственного комфорта и безбедной жизни, в то время, как на самом деле она была невинной овечкой, что якобы пыталась вершить мнимое правосудие. Грязная ложь. Моника была эгоисткой, что, поначалу и правда хотела добиться справедливости для человека, которого у нее бессовестно отняли, но потом, затерявшись в месяцах непрекращающейся погони, интриг и лицемерия с самой собой, это превратилось в своего рода соревнование, в котором невозможно победить. Де Сантис ненавидела оставлять что-то на полпути, и это идиотское стремление быть отличницей во всем завело ее слишком далеко, так глубоко в чащу, что теперь ее собственная жизнь, казалось бы, совсем ей не принадлежала. К чему была эта попытка кому-то что-то доказать и сыграть в супергероя, если ее судьба — вовсе не голливудский блокбастер, а обычная никчемная жизнь простой девчонки, которую в детстве недолюбили родители, и теперь она была обижена на весь мир, истерзав саму себя правилами, что сама же себе придумала. А свобода от всех этих оков собственных страхов и гнета прошлого была к ней так близко, взяла ее за руку, и повела в светлое будущее без всей этой гнили, но Моника так и не смогла сделать шаг навстречу. Точнее смогла, но вовремя так и не опустила то, от чего уже даже праха давно не осталось. Биение собственного сердца звучало глубоко в глотке, словно набат, набирая темп и ритм. Глаза и губы иссохли, наполняясь опустошением. А пальчик все держался за курок тяжелого пистолета, которым вместо цели на противоположной стене так сильно хотелось направить себе в лицо. Где-то в соседнем зале играла довольно резвая и веселая музыка, что до одури раздражало, и в голове даже успела проскользнуть мысль, наведаться туда и перестрелять всех, кому в эту минуту не было также плохо как ей. Ну, а что ей было терять? Больше нечего. Зрачки рассматривали причудливые царапины на рукояти пистолета, который вполне должен был дымиться от того, сколько раз сегодня из его дула вылетали пули, но вместо этого он лишь безжизненно чернел в тонких женских руках. Моника тяжело вздохнула. Украдкой подняла взор на тусклые лампочки, освещающие пустеющий зал стрельбища, в котором она вполне могла бы сегодня заночевать, не желая возвращаться домой, пока ее старания не достигнут непостижимого идеала. Движения отточены, меткость, коей могли позавидовать самые матерые профессиональные стрелки, была вышколена утомительными тренировками, которые в последние два дня стали для стюардессы намеком на спасение. От самой себя, или от реальности? Девушка провела пальцем по стволу оружия, и, щелкнув затвором, вытащила магазин, проверяя, сколько там осталось патронов. За сегодняшний день она спустила на тень самой себя, заточенную в бумажный безжизненный силуэт на стене, полторы коробки пуль, которых в обойме теперь осталось всего три. Две смело можно отправить вслед за десятком предыдущих, а вот последнюю так и хотелось приберечь для собственной черепушки. Моника никогда еще не была так сильно склонна к суициду, как этим вечером. С того злополучного дня, когда девушка видела уходящего из ее квартиры Итана в последний раз, она даже не пыталась выйти с ним на контакт. В ее голове все было предельно ясно — для него такая правда была неприемлема и явно за гранью, и Де Сантис и не думала его за это осуждать. У каждого — своя правда, и каждый в праве сделать свой выбор. Торкио решил, что она свой уже сделала, и ему ничего не оставалось, кроме как принять это, и уйти. В его системе ценностей не укладывались ее принципы, и наоборот, и в глазах Моники тут не было никакой проблемы. Была только боль и отвращение к самой себе за то, что так и не нашла в себе смелости разорвать этот порочный круг. Она снова вытянула руки перед собой, сжимая в пальцах пистолет до побеления в костяшках, и, наплевав на все правила безопасности, опустила предохранитель, не надев перед этим наушники и защитные очки. Губы стюардессы искривились в истерической улыбке, и она зажмурилась, нажимая указательным пальцем на спусковой крючок. Оглушительный хлопок разрезал густой от пыли воздух, а Моника даже не дрогнула, чувствуя привычную отдачу от выстрела в предплечьях, и, безэмоционально моргнув, небрежно бросила оружие на столик перед собой. Даже не посмотрела на огромную зияющую дыру в голове силуэта, расчерченного окружностями в десяти метрах от себя, и надрывисто вздохнув, упала на стоящий радом стул, опуская уставшее личико в ладони. В голове снова зароились надоедливые мысли. Как там Итан? Чем он сейчас занят? Готовится ли он с ребятами к туру на студии, или сидит в одиночестве дома, ковыряясь вилкой в не разогретом вчерашнем обеде. Думает ли он о ней, скучает? Или ненавидит, мечтая стереть из памяти все, что с ней связано, чтобы больше никогда не оступаться так резко, как получилось с ней. Моника точно знала одно, что она по нему страшно скучает. Каждый свой вымученный вздох, каждую чертову минуту, вспоминает его лучезарную улыбку, ямочки на щеках, и то, как он нежно называл ее краткой версией ее имени. Одержимость, не иначе. Де Сантис лениво подняла лицо из влажных от непрекращающейся тревоги ладоней и посмотрела куда-то перед собой. На темной стене напротив весело потертое зеркало, из которого на нее смотрела замученная уставшая девушка, чьи мешки под глазами так и просили отвести себя к косметологу. Ножка, одетая в свободные спортивные штаны тряслась, глухо постукивая подошвой тяжелых ботинок по полу, а на груди издевательски красовалась красная надпись «Måneskin», напечатанная на черной футболке. До Моники только сейчас дошло, что на ней была та самая футболка, которую она невольно утащила из квартиры Итана в то утро, когда спешила на работу после их первой совместной ночи, которую она провела с ударником, скрашивая его одиночество и пытаясь вернуть в его трезвое состояние. Де Сантис снова замутило от этих воспоминаний, которые были ей так сильно дороги, потому что образ вусмерть пьяного Торкио снова всплыл в ее голове, заставляя живот девушки неприятно заныть от удушающего чувства отчаяния. Она медленно запустила пальцы в свои волосы, больно царапая ногтями кожу головы, и сжала каштановые пряди, натягивая их, чтобы хоть как-то ослабить давление внутри.

Сделай же хоть что-нибудь, Мон, иначе я…

Тихий скрип хлипенькой двери, ведущей из зала в коридор, заставил девушку вздрогнуть, и она резко вскинула голову, встречаясь взглядом с затянутыми морщинами знакомыми глазами старичка — Луиджи, который вот уже последние пятнадцать лет работал на этом стрельбище охранником. Она, неподдельно удивившись, в недоумении выгнула бровь, никак не ожидая, что милый пожилой мужчина нагрянет к ней во время тренировки, которые раньше он никогда не прерывал, даже если из-за двери в зале слышалась непрерывная очередь, словно Де Сантис расправлялась со стеной из автомата Калашникова. — Мони, у тебя все в порядке? — обеспокоено спросил охранник девушку, прикрывая за собой исцарапанное дверное полотно. — Лу, не обижайся, но это не твое дело. — слишком грубо огрызнулась стюардесса, тут же стушевавшись от легкого стыда, и снова опустила лицо в ладони. — Ну, зачем ты так, милая? — укоризненно протянул Луиджи, почесывая седую щетину, и подошел к скрутившемуся женскому телу чуть ближе. — я же не из праздного любопытства спрашиваю, а потому что правда волнуюсь. Моника подняла на него не наиграно удивленные синие радужки, роняя под свои ноги вздох, а вслед за ним и ядовитую усмешку. — Ну, ничего себе, остались еще в Италии люди, которым я не безразлична… Старичок мило ей улыбнулся, и, схватив за спинку небольшой раскладной стул, прислоненный к стене напротив, и разложив его, уселся возле Де Сантис, которая все еще была неподдельно удавлена таким вниманием к себе со стороны пожилого охранника стрельбища. Он всегда был любезен с ней, и Монике нравилось смеяться с ним и подыгрывать ему, когда он шутливо за ней ухаживал, угощая леденцами, но девушка и подумать не могла, что Луиджи на самом деле не безразлична ее взбалмошная и неугомонная натура. — Принцесса, я знаю тебя уже почти год, так же, как и знаю, зачем ты приходишь сюда стрелять. — мужчина снова обратился к ней, вынуждая Де Сантис удивленно взглянуть на него. — каждый раз, когда у тебя что-то случается, ты появляешься тут безо всякого предупреждения и решетишь мои стены. — старичок по-доброму усмехнулся, вызывая у собеседницы легкую ухмылку. — но такой, как в последние три дня, я еще никогда тебя не видел… Что же случилось? — Апокалипсис. — серьезно буркнула Моника, устало потирая натруженные последними сутками веки. — ах да, это же моя обыденная жизнь. — Откуда столько драмы, Мони? — возмутился Лу, вынуждая девушку слегка покраснеть. — ты ведь бойкая девчонка, с чего вдруг такое ребячество! Не существует нерешаемых проблем, тем более, для тебя! — Оказывается, существуют… — как-то печально ответила Де Сантис. Она замолчала, не зная, что тут еще говорить. Не осталось больше сил пытаться строить из себя стойкую и непробиваемую Монику, которой она притворялась раньше. Не осталось от нее ничего, так что смысла продолжать играть эту роль, уже не было необходимости. Луиджи помолчал вместе с ней, и девушка так была благодарна ему за то, как он просто сидел с ней рядом, не пытаясь выпытать из нее причину такого ее состояния, не давил и не наседал с нравоучениями, которые были бы сейчас более, чем неуместными. — Я все равно знаю тебя, милая, и уверен, что ты еще перевернешь этот мир кверху задницей, и надерешь ее всем своим обидчикам! — воодушевленно произнес старик, неожиданно разрывая минутную тишину между ними. — Лу, ну не сквернословь! — хихикнула Моника, заглядывая охраннику в глаза, который добродушно ей улыбался. — Знаешь, я вообще-то пришел к тебе по делу. — вдруг посерьезнел мужчина, слегка нахмурив седые брови. — помнишь, пару месяцев назад ты приезжала сюда с одним милым длинноволосым юношей? Де Сантис пробила неприятная дрожь. Она встрепенулась, уставившись на Луиджи с перекошенной от неожиданности гримасой, но, стараясь не терять лицо, согласно кивнула, внимательно наблюдая за тем, как старичок запускает морщинистую руку в карман потертых брюк. Он что-то оттуда выудил, и все тело девушки затрясло, а дыхание участилось, пока в ее огромных от удивления синих глазах читалось томительное ожидание. — Уж не знаю, что у вас тут тогда произошло, и почему ты пулей вылетела отсюда, бросив его одного… — снисходительно покачивая головой, продолжил мужчина, протягивая девушке пальцы, с зажатым в них клочком свернутой бумаги. — этот молодой человек прождал тебя тут еще несколько часов в надежде, что ты вернешься, но, увы, ты так и не приехала, так что он попросил передать тебе это… Моника вытянула перед собой дрожащую ладонь, принимая сверток из рук охранника, который, вложив в ее кулак записку, сжал холодные девичьи пальчики. — Он что-то написал тебе, а я — дырявая старая башка, совсем забыл об этом, и так и не передал тебе его послание, но лучше поздно, чем никогда, не так ли? Луиджи в очередной раз по-доброму ей улыбнулся, даже как-то по отцовски, и, встав со своего стула, направился к выходу, пока дрожащая, как осиновый лист, Де Сантис тяжело дышала, изо всех сил стараясь удержать за ресничками горькие слезы. — Принцесса, я думаю, что не единственный во всей Италии, кому ты все еще дорога. — старичок подмигнул алой от переизбытка эмоций Монике, я уже схватился за ручку хлипкой двери, собираясь оставить ее наедине с собой, когда она тихо окликнула его. — Лу… — ее голос надорвался, и охранник обернулся, сталкиваясь с душераздирающим девичьим взглядом. — спасибо тебе… За записку, и за то, что поддержал… Мужчина не ответил, лишь в последний раз коротко ей улыбнулся, и, послав ей воздушный поцелуй, исчез за дверью, оставляя Де Сантис в одиночестве. А та тут же судорожно развернула бумажку трясущимися пальцами, и стала жадно вчитываться в выведенный от руки текст. Моника…       Я знаю, что мы с тобой совершенно разные и непохожие друг на друга люди. Когда я в первый раз тебя увидел, невольно подумал, что холоднее тебя в мире не существует ни единой живой души, но как же ошибался. Я знаю, что для тебя я просто друг, может даже меньше, парень (уже бывший) твоей подруги, и я сам не понимаю, на что я рассчитывал, когда час назад поцеловал тебя. Но знаешь, каким бы глупым и необдуманным не был этот поступок, в одном я был прав, я пожалел бы, если так этого и не сделал.       Сегодня, в этом тире, я, кажется, впервые в жизни по-настоящему влюбился. Ты можешь считать меня идиотом, инфантильным мальчишкой, который ничего не понимает в чувствах, но знаешь, я никогда и ни в чем не был так уверен, как сейчас. И я знаю, что такие записки пишут только глупые романтики в книгах и сериалах, но когда ты рядом я именно таким и становлюсь.       Ты превратила мою жизнь в нечто прекрасное, и я действительно не хочу тебя потерять. Я бы с удовольствием признался тебе в этом лично, но ты снова убежала и заблокировала мой номер, так что… Я просто хочу, чтобы ты знала, что есть в этом мире влюбленный в тебя дурак, который только и ждет, что ты впустишь его свое сердце. И я готов мириться со всеми твоими демонами и грузом прошлого, готов принимать тебя и уважать такой, какая ты есть. Потому что в такую тебя я и имел неосторожность влюбиться. Так что, если есть хоть малейший шанс на то, что ты тоже этого хочешь, я всегда буду ждать тебя. Итан. Слезы катились по алым девичьим щекам, сползая по подбородку, и Моника пришла в себя только тогда, когда собственный глухой всхлип прорезал ее слух. Она обхватила лицо ладонями, роняя записку на собственные дрожащие колени, и разрыдалась еще сильнее. Не понимала, почему Итан никогда не упоминал о том, что оставил для нее такое трогательно признание на стрельбище, но теперь, по правде, это уже не имело никакого значения. Де Сантис заливалась слезами, хрипя и кашляя, больше всего на свете сейчас желая увидеть его, прикоснуться, обнять, просто почувствовать его тепло рядом. Но вокруг была только пустота, и девушка подняла к потолку измученный взгляд, четко понимая лишь одно. Если она так и продолжит сидеть тут и рыдать, то никогда себе не простит такого ужасного бездействия. Так что уже через секунду Моника вскочила на ноги, и, схватив свою сумку со спинки стула, фурией вылетела из зала, напрочь позабыв обо всем. О своем пистолете, оставленном одиноко лежать на столике, о Луиджи, который в очередной раз проводил ее пронесшийся мимо силуэт по-доброму печальным взглядом. Она выпорхнула на улицу, в спешке натягивая на себя пальто, одной рукой нащупывая в кармане ключи от машины. Запрыгнула на водительское сиденье, и спустя мгновение вжала в пол педаль газа до упора, вынуждая мотор иномарки взреветь, а колеса лязгнуть, выезжая с парковки. Машина неслась по дороге, и Де Сантис отлично понимала куда. Все исправить, пока у нее еще был на это шанс.

***

Вечер тяжело опускался на измученную осенним дождем итальянскую столицу. На улицах и площадях загорались тусклые фонари, отражаясь в лужах, ветер трепал кроны практически обнесенных деревьев, что своими длинными и острыми ветками тянулись к холодному звездному небу. Рим практически опустел. Его жители и гости попрятались по домам, греясь под махровыми пледами за чашкой крепкого кофе, пока в вышине расцветала серебряная луна. Карие глаза устало сверлили привычный пейзаж за окном небольшой кухни. Настроения не было, ровно, как и желания общаться в общем чате с друзьями, которые уже вовсю строили планы на то, куда отправятся на вечеринку в первом городе их тура в качестве всемирно известной группы, которым должен был стать яркий и колоритный Мехико. Виктория с Томасом отчаянно спорили, кто кого перепьет, Лео скидывал ссылки на всевозможные клубы, а Дамиано тактично напоминал друзьям, что, вообще-то, они едут не на каникулы, а, фактически работать. Ребята подшучивали над солистом, язвя, и сетовали на то, что после женитьбы их друг превратился в ханжу и зануду. Все было, как обычно, не считая того, что Итан не принимал в оживленной дискуссии никакого участия, лениво помешивая ложкой давно остывший кофе, стоящий на его кухонном столе. Все снова покрылось серостью, а душу ударника заполнила тоска и разочарование в той, кто еще недавно был до безумия дорог. От Моники не было никаких вестей вот уже третий день, и, по правде, Торкио это даже злило. И хотя он и сам как будто не горел желанием общаться с бывшей возлюбленной, необъяснимая злость и тревога ширились в нем от осознания, что с того злополучного дня, как он узнал о Де Сантис ту самую страшную правду, которую она так отчаянно пыталась от всех утаить, она как будто испарилась из его жизни. Итан все еще не мог до конца осознать и принять то, что узнал о ней. Не понимал, как ему жить теперь с этой информацией, и как объяснить пока что ничего не подозревающим друзьям, что они со стюардессой расстались. Конечно, прямого разрыва между ними не случилось, но ударник именно так расценил их последний разговор. Она сделала выбор, предпочла ему свои грязные деньги, заработанные одним из самых отвратительных занятий, которое Торкио только мог себе представить. А он в свою очередь, сделал свой, твердо уверившись в том, что отношения с таким человеком ему даром не нужны. Но было ли это так на самом деле? Если бы в тот вечер Итан в раз ее разлюбил, всем бы от этого стало только проще, но, увы, на деле все было с точностью, до наоборот. Он был зол на Монику за ее грязное вранье, и не мене отвратительную подработку, но его чувства к ней от этого никак не ослабли. Барабанщик все еще думал о ней каждый свой вздох, никак не в состоянии выбросить ее образ из головы. Наверное, ему просто нужно было немного, а может и чуточку больше времени, чтобы все обдумать, но что бы это изменило? Итан не был готов прощать Де Сантис и снова подпускать ее к себе, пока она сама не поймет, насколько ужасно поступила с ним, продолжая так долго лгать, и явно не собираясь ему во всем признаваться. Даже если бы и собиралась, то, как себе приставляла его реакцию? Что он по головке ее погладит, и проглотит такую нелицеприятную правду? Как бы там ни было, Торкио не желал видеть рядом с собой такого человека. Лживого, беспринципного и бессовестного, готового идти по головам ради собственной комфортной жизни. Это было за гранью его понимания и принципов, которые он с детства впитывал с молоком матери. За таким шикарный и роскошным фасадом, оказывается, скрывалась самая настоящая желчь, которой Итан давился каждый раз, когда вспоминал их последний разговор. Как у Моники вообще повернулся язык, после всего, что он о ней узнал, говорить, что она его любит? Никого она не любила, кроме себя, да и точка. А если бы правда любила, хотя бы попыталась хоть что-то исправить, пусть даже села в тюрьму, но зато осталась бы при этом человеком. Торкио здавленно проскулил, порядком устав от всех этих мыслей за трое бесконечных суток. Он перестал нормально спать, каждый раз засыпая и просыпаясь с одним и тем же набором размышлений. Ударник поднялся из-за стола, так и не допив свой кофе, и вяло поплелся в спальню, кутая кисти в рукава домашней шерстяной кофты. Итан отчаянно пытался придумать себе хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься от всей этой неприятной ситуации. Но чтение его любимых книг не продвигалось дальше одной строчки, прослушивание музыки как назло подкидывало ему только грустные песни, а игра в футбол на приставке и вовсе его бесила, так что, не смотря на еще ранее время, он не придумал ничего лучше, чем просто завалиться в постель и хотя бы сегодня попытаться нормально уснуть. Музыкант приоткрыл дверь в спальню, устало вздыхая, и уже было хотел шагнуть в затянутую сумерками комнату, чтобы не выходить оттуда до утра, когда его слух разрезал резкий звонок из прихожей, который тут же сопроводился настойчивым стуком во входную дверь. Итан напрягся. Он никого сегодня не ждал, тем более в девять часов вчера. У всех его друзей на сегодня были планы, и никто не должен был наведаться к нему с визитом, так что в груди молодого человека занялась необъяснимая тревога и волнение, и когда звонок повторился, он на цыпочках направился в прихожую, стараясь ненароком не нашуметь, чтобы незваный гость не услышал чье-то присутствие в квартире. — Итан, я знаю, что ты дома! — послышался за дверью настойчивый женский голос, до боли знакомый, заставив ударника застыть на месте и задрожать. — пожалуйста, давай поговорим! Торкио все-таки нашел в себе силы кое-как доползти во входной двери, тяжело дыша, и посмотреть в глазок, подтверждая свои опасения. Она стояла там, на лестничной площадке, с надеждой уставившись на металлическую преграду, которая отделяла ее от затаившегося в темноте музыканта, который сейчас точно не хотел ее видеть, и, тем более, с ней говорить. Но Итан не мог просто взять и уйти, неведомая сила будто припечатала его к двери, за которой стояла Моника, и молодой человек приложился ухом к деревянному покрытию, вслушиваясь в зазвеневшую в подъезде тишину. «Ушла?» — подумал было ударник, облегченно выдохнув, но тут же убедился в обратном, в глубине души зная, что Де Сантис не была из тех людей, кто так просто сдается. — Брось, малыш, дай мне возможность объясниться… — жалобно протянула Моника, чуть тише постучав в дверь. — на этот раз я скажу тебе только правду, и ничего кроме правды… Слова девушки заставили барабанщика язвительно усмехнуться, отрицательно закачав головой. Нет, он не был настолько глуп и наивен, раз она считала, что одним своим скулежом заставить его как верного пса повестись и открыть ей дверь. — Итан… — совсем тихо позвала Де Сантис, но он снова никак не среагировал. — я говорила с Вик, она сказала, что ты весь день из дома не выходил, будет смешно, если именно сейчас тебе приспичило прогуляться за хлебом… В ответ на попытку вновь свести все в шутку опять последовала тишина, и Моника, тяжело вздохнув, понимающе покачала головой. Прекрасно осознавала его нежелание с ней общаться, но не для того она неслась к нему через весь город, словив по дороге штрафов за превышение скорости на пару сотен евро, чтобы просто взять, и уйти, так и не высказавшись. — Я знаю, что я ужасно перед тобой виновата… — тяжело дыша, начала девушка, сползая спиной по двери в квартиру ударника, и, усевшись прямо на его коврике у входа, скрепя сердце, продолжила. — я лгала тебе, и, как бы это сейчас смешно не прозвучало, я делала это, чтобы тебя, дурака, защитить. Если бы Итан сейчас не прикидывался пылью на полу в прихожей, он бы уже с радостью ей возразил, устроив настоящий разнос, но он изо всех сил держался, продолжая молчать, и теперь ему стало даже любопытно, какую на этот раз лапшу Моника навешает на его уши. — То, чем я занимаюсь… — Де Сантис с трудом подбирала слова, чтобы ненароком не растрепать всему подъезду о своей незаконной деятельности. — я делаю это не по своей воле… Я пока не могу тебе сказать, почему именно, но, поверь мне, я очень хочу прекратить! Она закинула голову, прислоняясь затылком к холодному металлу за своей спиной, и украдкой уловила, как за дверью послышался еле заметный шорох, заставивший девушку улыбнуться. Итан все-таки был дома, а значит, слушал ее, иначе и быть не могло, и стюардесса немного расслабилась, набирая в легкие побольше кислорода, пока ударник по ту сторону двери, усиживался на полу, прислонившись позвоночником к полотну. — Я могу только сказать, что это связано с Орландо и его смертью… — каждое слово давалось Монике с большим трудом, но она была настроена как никогда уверенно, понимая, что это ее последний шанс на спасение их с Торико отношений. — пойми, все и правда намного запутаннее, чем ты думаешь. Я соврала тебе, дело далеко не в деньгах, на самом деле, мне плевать на них… Есть обстоятельства гораздо более серьезные, чем ты можешь себе представить… Итан слушал ее, потихоньку начиная колебаться, но пока не был готов открыть ей и принять ее с распростертыми объятиями. Все еще был зол, и не знал, можно ли верить ее словам теперь, после того, как все, что было между ними изначально было построено на вранье. — Не хочешь открывать, значит… — печально вздохнула Де Сантис, согласно покачивая головой. — ладно… Тогда я скажу тебе кое-что еще… Она прикрыла веки, стараясь собраться с мыслями из последних сил, и, шумно выдохнув, вновь заговорила. — Хочешь узнать, когда я поняла, что влюбилась в тебя? — она тоскливо улыбнулась, сжимая в ладошке ту самую записку, которую час назад, заливаясь слезами, читала в пустом зале тира. — ты говорил мне, что понял, что любишь меня в тот день на стрельбище. — она намеренно сделала акцент на последнем слове, коротко усмехнувшись. — а я вот, осознала, что втрескалась в тебя гораздо раньше... Итан заинтригованно поднял бровь, прислоняясь виском к двери, и стал вслушиваться в громкое девичье дыхание, нетерпеливо заерзав в ожидании, когда она продолжит. — Это случилось в тот вечер, когда я соврала тебе, что улетаю работать в штаты. — Моника закусила губы, погружаясь в воспоминания. — я начала понимать это, когда ты еще был с Дианой, малыш… Я сильно поругалась с Тео, он довел меня до истерики, и я, кажется, впервые за столько времени начала что-то чувствовать. Ты был рядом каждый день, писал мне, скидывал фотки, шутил, это сразило меня… Никто уже давно не был ко мне так добр без какой-либо на то причины. Де Сантис развернулась лицом к стене, будто между ней и Торкио сейчас не было преграды в виде входной двери, и он смотрел на нее, слушал. Словно она снова глядела в его карие омуты, утопая в них с упоением, чувствуя, что он просто сидит рядом с ней. Все еще любит ее, и примет даже такой отвратительной лгуньей. И Итан слушал, ощущая тепло, исходящее от нее даже через пятисантиметровую дверь. — Я записала тебе голосовое сообщение, где признавалась во всем, Итан… — тихо сказал Моника, прикладывая ладонь к холодному металлическому покрытию, за которым сидел молодой человек. — в том, чем я на самом деле занимаюсь, в том, как сильно я устала, и хочу все это прекратить. Ты стал для меня спасательным кругом, и я не выдержала, сказала тогда, что влюбилась в парня своей лучшей подруги… Сердце Торкио стучало так сильно, что он начал думать, будто Де Сантис сейчас это слышит, и в попытке успокоиться, он зажмурился, представляя, что всего этого никогда не было. А стюардесса обхватила колени руками, укладывая на них подбородок, и смахнула с лица одинокую слезу. — Но я испугалась, представляешь? — она грустно усмехнулась, растирая соленую жидкость по щеке. — не того, что раскрыла перед тобой все свои грязные секреты, а слов о том, что влюблена в тебя, хотя прекрасно понимала, что сказала правду… И дело было далеко не в эмоциях… Так что я все удалила, а потом решила, что если исчезну, нам обоим станет легче, но, боже, как я ошибалась, малыш… Итан старался не дышать. Кажется, впервые за столько времени бесконечной нервотрепки ему удалось успокоиться, вслушиваясь в голос любимой девушки из-за двери, которая неожиданно вновь перевернула все его представления о ней. Торкио резко понял, что, кажется, только что стал первым, а может даже и единственным, с кем Моника показала себя настоящую. Да, со скелетами, и не только, в шкафу, с травмами, нанесенными ей прошлым, с грузом ответственности, которую она никак не могла сбросить, и, почему-то, он снова начал ей верить, как бы это опрометчиво и глупо не было. Он любил ее так сильно, и, как когда-то пообещал, был готов принять ее такой, какая она есть, целиком, и полностью. — Так что, Итан… — вновь подала голос Де Сантис после нескольких минут тишины и рефлексии только что сказанных ударнику слов. — если это для тебя хоть что-то значит, пожалуйста, открой дверь… Может, не сейчас, позже, когда поймешь, что все еще готов быть со мной, а я в свою очередь обещаю, что обязательно все исправлю. Девушка, опираясь о шершавую стену подъезда, встала на ноги, шмыгая носом, и, достав из сумочки заранее заготовленный конверт, осторожно опустила его на коврик у двери, где только что сидела, остановившись всего на секунду. — Я люблю тебя, Итан, не знаю, правильно ли это, потому что мы, и правда, слишком разные. — Моника прислонилась лбом к холодному металлическому покрытию преграды между ней и Торкио, и тяжело вздохнула. — но ради тебя я готова покончить с прошлым и смотреть только в будущее. Стюардесса, зажмурилась, изгоняя из глаз излишнюю влагу, которая скатилась по ее алым, но таким холодным щекам, и, выждав еще несколько секунд, развернулась, уходя прочь, в темноту. А барабанщик в это время, как будто отмерев от оцепенения, подскочил на ноги, приняв самое молниеносное решение в своей жизни, и, судорожно повернув ключ в замке два раза, распахнул дверь, сталкиваясь с тусклой прохладой подъезда. Но Моники там уже не было. Итан подбежал к ограждению лестницы, выглядывая вниз, но и там уже не было ни единой живой души, и он вновь дизориентированно огляделся, надеясь, что девушка все же еще была тут, прячась от него за распахнутой настежь дверью. Но лестничная клетка была пуста, ровно, как и голова ударника в этот миг, и он надрывисто дышал, пытаясь собрать в кучу разбежавшиеся по углам мысли. Как вдруг его ошарашенный и немного опечаленный взгляд упал на коврик на его пороге, где лежал небольшой бежевый конверт. Торкио присел на корточки, поднимая с пола незнакомый предмет, дрожащими пальцами вынимая из него аккуратно сложенную записку. Он развернул ее, и уткнулся взором в короткое, написанное ровный курсивом, послание. Площадь Испании. Завтра, ровно в пять. Я все тебе расскажу. Итан поднял глаза, в голове четко понимая: он придет туда, даже если завтра Италию накроет конец света. Но он еще не знал, что с этого момента начался страшный обратный отсчет.