Ни грамма любви к тебе.

Промозглый осенний ветер трепал еще не опавшие листья на деревьях, срывая их с веток и разнося по воздуху, наполненному людскими голосами. Рим, как и всегда, был снизу доверху наполнен туристами и местными жителями, что неспешно прогуливались по вечерним улочкам и площадям, наслаждаясь последними лучами стремительно закатывающегося солнца, что уже через пару десятков минут было готово исчезнуть за горизонтом до следующего утра. В этот совершенно обыденный вечер, ничем не отличающийся от сотен прошлых и будущих, так и хотелось провести время с тем, кто до дрожи в конечностях дорог, исследуя, казалось бы, итак выученные до мелочей закоулки тысячелетнего города, проводя время за размеренными разговорами о том, от сем, но судьба снова издевалась над Итаном, не позволяя без тревоги сделать лишний вздох. Порывы ветра, поднимающегося и наглеющего с каждой секундой, встряхивали длинные черные волосы, стекающие по мужским плечам, одетым в бежевое шерстяное пальто. С наступлением темноты становилось по-настоящему холодно, из-за чего ударник прятал мерзнущий нос в обмотанный вокруг шеи шарф, пока ботинок на его ноге отбивал незамысловатый ритм по брусчатке, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Карие глаза раз за разом сталкивались с цифрами на экране дорогого телефона, показывающие едва меняющиеся секунды. Так долго для Итана время еще никогда не шло, и в какой-то момент ему и правда начало казаться, что 16.58 длится уже пару бесконечных часов. А вокруг было так красиво и по-настоящему сказочно, что любой другой не смог бы глаз оторвать. Фонтан Баркачча журчал своими водами, оседая гулом на подсознании, а за ним возвышалась старинная Испанская лестница, на которой толпились туристы, фиксируя на свои телефоны и фотоаппараты затерянную среди вековой архитектуры соборов и каменных построек панораму, открывающуюся с верхних ступенек. Откуда-то, видимо, из близлежащего ресторанчика, где итальянца глотали свой апероль, играла легкая мелодия, настраивающая на расслабление и умиротворение. И солнце, все еще борющееся с перистыми облаками, постепенно сползало вниз, норовя исчезнуть за невысокими римскими крышами. Итан стоял в самом центре площади, ровно там, где должен был, и терпеливо ждал. Ждал ту, кто несколько месяцев назад перевернула его жизнь, и поставила все вверх тормашками ни один десяток раз, и теперь обещала наконец-то открыться перед ним такой, какой была на самом деле. Торкио смиренно вздыхал, уже успев замерзнуть за те полчаса, что он провел на открытом осеннем воздухе, но мыслей бросить все это и уйти в его голове даже не возникало. Уж слишком сильно он ждал этой встречи, чтобы взять и сдаться за шаг до того, как Моника откроет перед ним все ту исковерканную правду, к которой он все еще не был готов до конца. Барабанщик так и не смог нормально уснуть минувшей ночью, все думая и думая о словах Де Сантис, которыми она, не стесняясь, сыпалась под его дверью прошлым вечером. Сейчас, стоя посреди своего родного города в томительном ожидании, он так сильно жалел о том, что не открыл девушке минутой раньше, застав ее на лестничной клетке, не позволил высказаться ей в тепле его опустевшей в ее отсутствии квартиры, выслушать ее и понять. А потом, без сомнения, простить. Итан ведь с самого начала не верил в то, что его любимая могла быть настолько бессовестной и бессердечной, какой пыталась ему показаться. И даже ее слова о том, что она вертится в наркобизнесе ради денег, не убедили его, хотя ударник и поимел неосторожность вспылить и на эмоциях уйти, так и не добившись от нее реальных ответов на все свои многочисленные вопросы. Торкио ведь успел узнать настоящую Монику Де Сантис, добрую, отзывчивую и честную, ту, в которую он до беспамятства влюбился. И теперь, после того, как ударник за сутки умудрился поменять о ней мнение сотни раз, он продолжал стоять на чертовой площади в томительном ожидании, терпеливо соглашаясь сфотографироваться с каждым бесчисленным прохожим, что его узнавал, и игнорируя оживленное обсуждение в их с друзьями чате, которые начали отправлять туда фотки с Итаном на той самой площади, ведя отсчет и подшучивая над тем, что он, видимо, решил обратить на себя все внимание в Риме. Но Торкио было плевать на все подколы и повышенный ажиотаж вокруг его скромной персоны, высматривая в толпах людей единственную знакомую фигуру, которую до боли в сердце мечтал увидеть. А потом обнять, поцеловать, и вновь пообещать ей, что вместе они со всем справятся и пройдут через все трудности, только если Моника наконец-то расскажет ему все как есть: от самого начала и до конца, не утаивая ни малейшей детали. Но Де Сантис все никак не появлялась в его поле зрения. На экране телефона время уже давно перевалило за начало шестого, а Итан все продолжал стойко ожидать на невероятной красоты площади, когда же его возлюбленная приедет к нему, чтобы поговорить. Он был твердо уверен, что девушка ни в коем случае не передумала, после того, как сама же назначила ему эту встречу, чтобы расставить все точки над и. И даже когда прошло уже двадцать минут от часа, указанного в записке, которую Торкио продолжал крутить в кармане пальто, он не собирался уходить, продолжая всматриваться в силуэты проходящих мимо людей. Но в какой-то момент терпение Итана начало ослабевать, и ему на смену пришла необъяснимая тревога, словно вот-вот должно было случиться что-то, что навсегда перевернет его жизнь теперь уже безвозвратно, и он, пересилив все еще цветущую внутри своей души обиду, набрал знакомый номер, так и не дождавшись взволнованного женского голоса, который сослался бы на пробки или что-нибудь еще, но обязательно добавил, что она уже едет. Спустя пять минут он позвонил Монике еще раз, но результата это не принесло, и в какой-то момент барабанщик потерял суть происходящего, набирая девушке снова и снова, слушая мучительные гудки. И к тем двадцати минутам, что прошли с момента, когда Де Сантис должна была появиться на площади, Торкио начал ни на шутку волноваться, не припоминая за возлюбленной ни одного пропущенного звонка за то время, что они общались. Пейзаж вокруг с каждой минутой терял свою былую привлекательность. Стены вековых зданий начали давить на мозг, заставляя дыхание учащаться, а смех толпы вокруг теперь звучал угрожающе, и даже зловеще. В голове гуляли странные мысли о том, что что-то могло случиться, и Моника вдруг передумала, снова испугалась ответственности, и теперь Итан как дурак будет вынужден стоять посреди площади, так и не дождавшись ту, ради которой изменил собственные представления о мире. Он все не прекращал ей названивать, окончательно ударившись в панику, и пока в трубке продолжали могильно глухо звучать гудки, пальцы, натруженные игрой на барабанах, настрачивали девушки сообщения, но отметка о том, что она была онлайн два часа назад, не приносила никакого утешения. На город медленно опускался вечер, ровно так же, как и тьма заполоняла душу Торкио, который буквально обезумел от переживаний, теперь уже не о том, что Моника резко передумала, она ведь просто не могла, по крайней мере та Де Сантис, что Итан знал, точно. Он начал волноваться о том, что с ней могло что-то случиться по дороге, мало ли, это ведь Мон, которая не пристегивается в машине и нарушает скоростной режим. Сердце ударника болезненно сжалось от того, что он уже начал себе представлять, и как будто назло ему где-то вдалеке послышался вой сирены скорой, который почему-то заставил ударника покрыться мурашками с ног до головы. Вдруг по дороге с ней что-то случилось? А что, если она не справилась с управлением и попала в аварию? Итана начало мелко трясти, когда уже сотый звонок на номер стюардессы остался без ответа, и он стал в панике озираться по сторонам, надеясь только на то, что прямо сейчас он увидит ее, спускающейся по лестнице или бегущей со стороны дороги. Но Моники нигде не было, и даже не смотря на то, что Торкио четко понимал, что он себя накручивает, невообразимая тревога не отпускала его, только сильнее сжимая вокруг него страшные тески. Но в тот момент, когда молодой человек уже собирался наплевать на все и вызвать такси, чтобы поехать к девушке домой, в надежде застать ее там за спешным сбором вещей в добром здравии, телефон в его ладони завибрировал, и ударник вздрогнул, сталкиваясь карими радужками с до боли знакомым именем на экране. Он вымученно вздохнул, прикрывая глаза в облегчении, и, успев усмехнуться с собственной неоправданной тревожности, ответил на звонок, уже приготовившись к сотне оправданий и извинений за задержку, приложил гаджет к уху. — Мон, где тебя черти носят? — стараясь звучать не так раздраженно, как это было на самом деле, пробормотал Итан, чувствуя, как тревога медленно его отпускает. — со мной уже вся площадь сфоткалась, я устал отбиваться от фанатов! Ударник коротко улыбнулся самому себе, улавливая слухом непонятный шум на том конце провода, который за пару секунд так и не сменился на приветливый девичий голос. И Торкио снова задрожал всем телом, вслушиваясь в чьи-то невнятные голоса и гул, который бил прямо по его нервным окончаниям. — Моника, где ты? — посерьезнев, спросил он, ощущая, как в его животе затягивается неприятный узел волнения и беспокойства за возлюбленную. — скажу что-нибудь…? — Простите, с кем я сейчас говорю? — резко раздался в трубке низкий мужской голос, явно возбужденный и немного растерянный. — Кто вы, и где Моника…? — побледнев, еле смог выдавить из себя Итан, пытаясь различить в звуках на фоне хоть какой-то намек на то, какого черта происходит. Руки тряслись теперь не от холодного осеннего ветра, а от точной уверенности в том, что произошло что-то нехорошее, и Торкио начал отчетливо это понимать, распознав в гуле на фоне тот самый вой сирены. — Меня зовут Джино, я парамедик скорой помощи. — сухо ответил незнакомый мужчина, заставляя барабанщика опуститься на стоящую рядом скамейку, чтобы не рухнуть на ледяную брусчатку площади. — скажите, кем вам приходится Моника Де Сантис? Перед глазами Итана вспыхнула белесая пелена, заставившая все его самые страшные опасения мучительно медленно сбываться. Его трясло, нет, просто подбрасывало на каменной лавочке, которая оказалась под его стремительно тяжелеющим телом, что наполнялось отчаянием и страхом за любимую, которая так и не приехала на назначенную ею же встречу. — Я… — прошептал ударник, прикладывая ладонь к холодному от ужаса лицу, ощущая, что через мгновение скорая понадобится и ему самому. — она моя девушка… Где она, что с ней…? Казалось, что мир уходит из-под ног Торкио, который просто не представлял, что именно хотел услышать в ответ на свои вопросы, и хотел ли вообще. Было жутко от одной мысли, что с Моникой случилось что-то непоправимое, а оно явно случилось, раз она не была в состоянии сама сказать ему, в какое дерьмо вляпалась на этот раз. — Я глубоко сожалею, но ваша девушка… — начал произносить приговор врач скорой, тяжело вздохнув, и время вокруг Итана остановилось вместе с его сердцем, которое покрылось ледяной коркой. — ее пытались убить. Пальцы барабанщика до глухой боли вцепились в край скамейки, и душа, кажется, на мгновение покинула тело, и он отчетливо слышал шум собственной крови в ушах. Торкио затошнило, голова закружилась, а по гортани пополз отвратительный ком, скребущий каждую его клеточку изнутри. Он интуитивно замотал головой, не собираясь верить в услышанное, был готов смириться с чем угодно, только не с такой правдой, которая на его глазах превращалась в жуткую реальность. Губы пытались издать звук, сформулировать страшный вопрос, на который Итан боялся услышать ответ, что разрушил бы его жизнь до основания, до обугленных кирпичей, залитых собственным отчаянием. Но оставаться в неведении было невыносимо, и молодой человек попытался набрать в легкие побольше воздуха, собирая в груди остатки уверенности, и сохранить те песчинки холодного рассудка, что разлетались сейчас на осеннем ветру. — Она… — ударник замешкался, тяжело дыша, пока в уголках его глаз предательски скапливалась соленая жидкость, обжигающая его веки. — она жива…? — Да, но… — парамедик попытался его успокоить, но частица в конце фразы заставила Торкио задрожать с новой силой и уронить куда-то в собственные ноги отчаянный вздох. — состояние тяжелое, у нее серьезное огнестрельное ранение и… шансов мало… Ей требуется операция, если она продержится… Страх. Самый настоящий и первородный — вот, что испытывал в этот момент белый, как стена, Итан, по душе которого скреблось колючее отчаяние. Он не мог больше говорить, и все прочие звуки в его голове потухли, заставляя обветренные губы предательски задрожать, а череп наполниться опилками, истратив всяческую возможность мыслить здраво. Перед глазами в мгновения пролетели те полгода, что он успел провести с Моникой до этого страшного дня, все их недомолвки и недопонимания, их взаимное влечение, которое в итоге привело их в одну постель, день на стрельбище, когда Торкио впервые ее поцеловал и оказался отвергнут, ночь в его квартире, когда они оба в очередной раз не смогли справиться со страстью, что испытывали по отношению друг к другу, день рождения ударника, когда Де Сантис закатила ему самую настоящую сцену ревности, и потом они условились быть только друзьями, и та сказочная неделя на Коста-Рике, когда от их договоренности не осталось и следа. Ее смех, ямочки на щеках, веснушки и длинные ресницы, скрывающие синеву лисьих глаз, что способны убить любого одним снисходительным взглядом. Ее ложь, на которую Итану теперь было наплевать, и все его мысли сделали очередной кувырок в пространстве и времени, позволяя в его опустевшей минутой ранее голове остаться только одной. Ты должна жить. — В какую клинику вы ее везете…? — дрожащим голосом выпалил ударник, свободной рукой сжимая влажные от отчаяния веки. — В Больницу Сан Джованни Адолорато. — коротко ответил врач, и на заднем плане тут же послышался шум и громкие голоса, кричащие что-то о том, что пульс пациентки падает. — простите, мне нужно идти спасать ее жизнь! Все произошло настолько быстро, что Итан даже не понял, как в телефоне зазвучали набатом короткие гудки, а он все еще по инерции прижимал гаджет к уху, безжизненно пялясь куда-то вдаль, пока его мозг обрабатывал услышанное, разрушившее его реальность до облезшего фундамента, растоптавшее его самого, замершего в оцепенении на скамейке посреди живописной итальянской площади. Сердце стучало с такой силой, что наверняка оставляло на его ребрах трещину, уходящие корнями так глубоко в его душу, что каждый вдох казался невыносимым, а страх за Монику, которую оказалось так легко потерять безвозвратно, переполнил чашу мужского терпения, и Торкио, как будто отмерев от кратковременного транса, вскочил на ноги и сразу же сорвался на бег, в голове прикидывая, каким именно способом до больницы он сможет добраться быстрее. Нет, не могло все закончиться вот так, не могла Моника навсегда оставить его, невыносимо было даже думать о том, через что Итану придется пройти, если его возлюбленная не выкарабкается из лап смерти. Он просто не сможет жить дальше, нести эту боль через всю свою судьбу, не позволит ей так просто сдаться. Единственное, о чем барабанщик мог думать — это то, каким он идиотом был, раз потребовал от нее оставить свое незаконное занятие даже после того, как она четко сказала ему, что так просто ее не отпустят. И теперь, пока где-то там, по дороге в больницу Де Сантис висела на волоске, Торкио ощутил страшную вину. Только любовь может причинять такую боль. Боль от утраты и страха за то, что совсем скоро уже нельзя будет изменить.

***

Фонари, пролетающие за стеклом мчащейся по дороге машины, неприятно щекотали зрение, вынуждая часто моргать и щуриться от такой резкой яркости. Их свет отражался в лужах, которые от каждого соприкосновения с колесами транспортных средств взмывали в воздух мириадами мелких капель, смешиваясь с дождем, налетевшем на столицу всего пару минут назад. С закатом солнца черные тучи окончательно затянули осенние небеса, что разразились настоящим ливнем, разгоняя туристов и обывателей Рима по домам и ресторанам. Капли били по лобовому стеклу с особым остервенением, заставляя дворники работать на износ, чтобы водитель такси мог видеть происходящее на проезжей части. Итан сидел на заднем сидении в совершенно потерянном состоянии и смотрел куда-то в пустоту перед собой, облокотившись локтями о колени. Голова была абсолютно пустой, но почему-то безумно тяжелой, заставляя мозг гудеть. Правая нога ударника тряслась от волнения, а пальцы то и дело запускались в растрепанные волосы, падающие перед его глазами и заслоняющие его лицо. Белое, уставшее, постаревшее за последние несколько минут на пару десятков лет, а губы предательски дрожали, также, как и все мужское тело, что сводило судорогами от каждой неосторожной мысли о том, что он может не успеть. За те пять минут поездки, что Торико провел в такси, для него прошла целая вечность. Дорога от площади до больницы, в которою ему так нужно было попасть, должна была занять всего десять — пятнадцать минут, но из-за вечерних пробок и внезапно налетевшей на столицу непогоды, авто уже полчаса стояло в огромной пробке, которой не было конца, и Итан всерьез начал думать о том, что в такой ливень он лучше бы добежал до точки назначения пешком, чем сейчас сидеть в салоне и гадать, как там Моника. Добралась ли он уже до больницы по таким пробкам? Оказали ли ей там должную помощь, и жива ли она вообще? Последний вопрос заставлял барабанщика корчиться и давить кулаками на собственный лоб, будто в попытке изгонять такие непозволительные мысли из своей головы. Руки тряслись, как у наркомана в завязке, а усталые веки раз за разом намокали от ужаса и тех догадок, что вихрем взмывали в мужском сознании. Казалось, еще никогда прежде Итан не испытывал такой силы страх за кого-то, ни разу еще он не оказывался на измене от одной мысли что даже близко небезразличный ему человек может навсегда уйти как из его жизни, так и из своей, и было так тошно от той вины, что молодой человек испытывал. Жгучей и горькой, которая скребла его череп изнутри. Если бы вчера он все-таки открыл Монике дверь, если бы позволил ей войти, и рассказать свою правдивую историю без прикрас, то сейчас всего этого бы не было. Он бы, съедая себя от волнения, не мчался к ней в больницу, если стояние в пробке вообще можно было так назвать, пока врачи спасали ее жизнь, которая оказалась под самой настоящей угрозой. Они бы спокойно поговорили и придумали бы выход из ситуации любой сложности, да что угодно было бы лучше, чем такой расклад событий. Телефон ударника разрывался от сообщений его друзей в чате, которые продолжали, как ни в чем небывало обсуждать планы на вечер, что компания собиралась провести вместе за просмотром какого-нибудь фильма и распитием вина, а у Итана было ощущение, что он вот-вот сойдет с ума от тех мыслей, что никак не оставляли его в покое во время затянувшейся дороги до госпиталя. И в какой-то момент ему стало так тошно от самого себя, и от того, что он сидит в салоне такси в тепле, вместо того, чтобы уже полчаса как быть с Моникой, которая нуждалась в этом, что он, даже не думая о том, что творит, сунул водителю десять евро, и, под его ошарашенным взглядом выскочил из машины прямо на промозглый дождь, помчавшись вниз по улице. Торкио кое-как накинул на свой затылок ворот от пальто, пытаясь спрятаться от ветра и крупных капель, льющихся с небес. Он отлично знал эту часть города, и, не обращая никакого внимания на все, что творилось вокруг, несся в сторону больницы, до которой оставалось всего пару километров. Итан бежал по улицам, шлепая ногами по лужам так, что его брюки по щиколотку оказались насквозь мокрыми, но ему был плевать. Ударник думал лишь о том, что должен, во что бы ты ни стало успеть, а к чему именно, и сам не понимал. Только вспоминал всевозможные молитвы всем известным человечеству богам, повторяя одно и то же. Ты должна жить. Вокруг воцарился хаос. Машины, застрявшие в пробке, сигналили, водители орали друг на друга из приоткрытых окон, казалось, безумие накрыло приветливый и солнечный город с головой, пока на его черепичные крыши опускалась холодная осенняя ночь. А Итан все бежал вперед, совершенно не чувствуя усталости, не обращая внимание на происходящее вокруг и на дождь, перемешанный с ветром и его собственным горем, которое медленно сводило молодого человека с ума. Его волосы намокли, с них текла вода, капая на его сосредоточенное и изнеможенное мрачными событиями лицо, стекая по его шее, на которой еще горели следы от девичьих губ, что она оставила на его коже еще несколько дней назад. Мозг плавился, достигнув своей точки кипения, и Торкио казалось, что он вот-вот отключится от переизбытка эмоций, но он все равно продолжал бежать под дождем, стойко следуя свой цели. И когда через двадцать минут такой непрекращающейся пробежки он увидел фасад безликого здания больницы, до которой оставались считанные сотни метров, барабанщика как будто окутало отчаянием с новой силой, потому что до его неприспособленной к таким потрясениям психики как будто дошло, что весь этот кошмар происходит по-настоящему. Итан перебежал дорогу, и едва не оказался под колесами проезжающего автомобиля, из которого на него наорал водитель, но молодой человек этого даже не заметил, влетая на территорию медицинского учреждения. Пробежал мимо стоящих на парковке карет скорой помощи, мимо толпящихся под козырьком врачей, которые курили на перерыве, о чем-то беседуя, и, миновав дверь больницы, Торкио оказался в холе, с бешенными от усталости и страха глазами подлетая к стойке регистратуры. Весь мокрый, растрепанный, обезумевший от непрерывного бега по дождю, он уставился на медсестру за стойкой, которая перепугано на него посмотрела, отрываясь от ведения каких-то записей. — К вам должна была поступить Моника Де Сантис. — задыхаясь, пробормотал Итан, смахивая с лица воду, стекающую по его лбу с волос. — где она сейчас?! Медсестра нахмурилась, и, недоверчиво оглядев странного посетителя, вздохнула, переводя усталый взор на монитор компьютера, и, пару раз щелкнув мышкой, стала сосредоточенно вчитываться в информацию на экране. — Ее только что прооперировали и перевели в реанимацию. — сухо сказала шатенка за стойкой, закусывая губы. Итан облегченно вздохнул, хватаясь за голову, потому что только что сказанное девушкой означало, что Моника все-таки жива, перенесла операцию и сейчас находится в безопасности. — Где это? Отведите меня к ней! — шумно дыша, воскликнул он, встряхивая влажные черные волосы. А медсестра в регистратуре одарила его снисходительным взглядом, приподнимаясь со своего стула на ноги, и то, как она неторопливо это делала, заставило Торкио скривиться в раздражении. — Простите, а кем она вам приходится? — спросила медработница, оглядывая все еще задыхающегося от усталости и пережитого стресса ударника с ног до головы. — Она моя девушка! — презрительно выпалил Итан, в непонимании глядя на бездействие представительницы медперсонала. — прошу вас, мне нужно ее увидеть! — Простите, но… — замялась медсестра, медленно опускаясь на свое прежнее место. — в реанимацию допускаются только ближайшие родственники. — Вы что, издеваетесь?! — взревел Торкио, роняя красное от ярости лицо в ладони, и глухо вздохнул, стараясь унять свой требовательный тон. — умоляю, скажите мне, где она… Я страшно волнуюсь, понимаете?! — Понимаю, но… — особа за стойкой снисходительно вздохнула, явно не собираясь уступать. — как я уже сказала, в реанимацию можно только близким родственникам, родителям, супругам и членам семьи, простите, но я ничем не могу вам помочь. Итан медленно зажмурился, ощущая, как чаша его терпения переполняется до краев, и ему действительно захотелось приложить так разозлившую его медсестру головой о стойку, чтобы хоть как-то снять напряжение и злость, закипающую в его крови. — Я, мать вашу, не уйду отсюда, пока вы не отведете меня к Монике! — заорал он, перестав отдавать отчет своим действиям и словам, а медсестра с испугом уставилась на его стремительно багровеющее лицо. — Где она?! Пустите меня к ней! Торкио ударил кулаками по столешнице перед лицом шатенки, ту же хватаясь за голову, и глухо простонал, сжимая челюсти до боли. — Молодой человек, успокойтесь! — вскрикнула девушка, подскакивая на ноги. — вы можете спокойно подождать в приемной, или я вызову охрану! — Подождать чего?! — взвыл Итан, перевешиваясь через стойку и навис над медсестрой, которая перепугано отпрянула от него к стене за своей спиной. — когда ее переведут в палату для пациентов с обычной простудой, или в морг?! Можете вызывать охрану, да хоть полицию, я все равно не уйду, пока не увижу Монику! Ударник тяжело дышал, таращась на глупое от страха лицо девушки в медицинском халате, которая резко потеряла дар речи, сталкиваясь с его настойчивостью и отсутствием какого либо страха перед ее идиотскими угрозами. Он страшно волновался и пробежал через весь город, чтобы оказаться рядом с любимой, чья жизнь чудом не оборвалась, и сейчас был настроен как никогда серьезно, и добился бы своего, чему бы ему это не стоило. — Что здесь происходит? — внезапно раздался за спиной Итана незнакомый голос, и он резко на него развернулся, разрезая воздух мокрыми тяжелыми волосами. Перед ним стояла женщина средних лет в строгом брючной костюме, и, сложив руки на груди, выжидающе смотрела на его ходящее ходуном от злости лицом, пока перепуганная медсестра облегченно фыркала, состроив довольную собой мордашку. — А вот и полиция! — победно воскликнула девушка за стойкой, поставив руки в боки. — инспектор, этот мужчина ломится к Монике Де Сантис и ведет себя неадекватно! Торкио закатил глаза, злобно глянув на стоящую позади шатенку, и бросил себе под ноги грязное ругательство, тяжело вздыхая. Он снова поднял уставшие глаза на застывшую перед ним в ожидании представительницу закона, лицо которой, кажется, не выражало никаких эмоций. — Инспектор Марта Фарелли. — спокойно сказала женщина, протягивая Итану свой полицейский значок, и тот послушно принял его в руки, вчитываясь в написанную на нем информацию. — кто вы, и кем приходитесь Монике? Только этого не хватало. Для полного счастья ударнику сейчас оставалось только попасть в полицию за хулиганство и угрозы, вместо того, чтобы оказаться в палате с Де Сантис, которой он был так отчаянно нужен. — Меня зовут Итан Торкио. — стараясь успокоиться, представился молодой человек, возвращая документы полицейской. — я ее парень. Фарелли понимающе покачала головой, и, оглядев растрепанного и мокрого барабанщика от макушки до пяток сверху вниз, тяжело вздохнула, не обращая никакого внимания на злорадную улыбку медсестры в регистратуре, которая наверняка думала, что ей удалось усмирить буйного посетителя госпиталя. — Не нужно было тут орать, Итан. — как-то спокойно, и даже заботливо внезапно произнесла инспектор, вызывая у ударника яркое удивление, заплясавшее на его измученном этим днем лице. — идем со мной. Он уставился на Марту в полном непонимании, ожидая от нее задержания или административного штрафа за такое его поведение, но никак ни того, что она отведет его к Монике, и уже через секунду музыкант послушно шагнул вслед за уставшей полицейской, которая направилась в коридор справа от регистратуры. — Но…! Инспектор…! — возмутилась было медсестра, бросившая вслед удаляющейся паре возражение, но Фарелли быстро отдернула ее, не дав договорить. — Под мою ответственность. — строго ответила она девушке, которая замолчала на полуслове, опускаясь обратно за стойку. Инспектор и Итан исчезли за поворотом, и ударник уверенно шагал за представительницей закона, тяжело и надрывисто дыша. Его все еще потряхивало после неприятной беседы с особой в холе, которая так сильно его выбесила, но постепенно молодой человек начал успокаиваться, в голове все повторяя что Моника жива, сейчас в безопасности, и он вот-вот увидит ее благодаря полицейской, которая оказалась человечнее надменной медсестры и без лишних вопросов вела его к возлюбленной, за которую он так страшно испугался сегодняшним днем. Марта и Торкио прошли черед длинный коридор, и после короткой поездки на лифте в полной тишине оказались на третьем этаже больницы. Они пресекли еще несколько метров по холодному и безжизненно тихому коридору с дверями в палаты и через пару секунд остановились у нужной им двери, кода инспектор снова как-то тяжело вздохнула, приоткрывая полотно перед взволнованным и дрожащим от прохлады Итаном. — Проходи. Он послушно шагнул вперед и оказался в просторном помещении, освещенном тусклым светом торшера в углу палаты. И его сердце в очередной раз разлетелось на мельчайшие осколки за этот бесконечно долгий вечер, когда глаза ударника наконец-то столкнулись с до боли знакомым личиком, лежащим на белоснежной подушке больничной койки. Торкио затрясло, и он на эмоциях прикрыл рот дрожащей ладонью, рассматривая Монику, которая без движения застыла на постели. Из ее рта торчала огромная трубка, которая помогала ее легким дышать, все ее прекрасное лицо было покрыто ссадинами и порезами, а рядом с кроватью стоял огромный аппарат, на котором отображалось ее сердцебиение и другие жизненные показатели. Все ее тело было обмотано трубками и проводами, и девушка явно была без сознания, но все еще жива, что немного успокаивало Итана, которому было невыносимо смотреть на свою любимую в таком кошмарном состоянии. Инспектор молча стояла рядом, позволяя молодому человеку все осознать и убедиться в том, что Де Сантис ничего не угрожает, прежде чем он начнет задавать неизбежные вопросы. Она без лишних слов поставила у кровати стул, и Торкио благодарно ей кивнул, все еще борясь с душераздирающими эмоциями, присел рядом с Моникой и бережно взял ее безвольную ладонь в свою, надрывисто вздыхая. Музыкант прекрасно понимал, что в реанимацию не попадают с обычной царапиной, но, по правде, он не был готов к настолько страшной картине и совершенно безжизненному женскому лицу, один взгляд на которое заставлял его сердце сжиматься от боли за любимую. — Что случилось? — наконец-то набравшись практически иссякших сил, спросил полицейскую Итан, поглаживая тыльную сторону ладони Де Сантис большим пальцем. — как это произошло? Он закусил дрожащие губы, мысленно готовясь к непростому разговору с инспектором, которая, принеся себе второй стул, уселась рядом с ударником и снова тяжело вздохнула, оглядывая изнеможенного переживаниями молодого человека с волнением в расширенных зрачках. — Она ехала в участок, когда позвонила мне со словами, что ее кто-то преследует. — спокойно начала Марта, которая внезапно осознала, что эта девочка, что сейчас лежала на больничной койке подключена к аппарату искусственной вентиляции легких, ей тоже не безразлична. — в нее выстрелили, когда она притормозила, пропуская пешеходов. — инспектор ненадолго замолчала, переводя уставший взор на Итана, чтобы убедиться, что он в порядке, но тот не поднимал голову, продолжая держат Монику за руку. — пуля прошла в сантиметре от сердца и чудом не задела жизненно важных сосудов, но пробила ее легкое. После выстрела я все еще была с ней на связи и сразу вызвала скорую, если бы она мне не позвонила перед тем, как все случилось, ее бы просто не успели спасти… Торкио медленно поднял на инспектора глаза, наполненные таким отчаянием, что у любого бы навернулись слезы, но и Марта, и сам Итан старались держаться стойко, сохраняя холодный рассудок. Внутри барабанщика в этот момент сходила с ума каждая клеточка, и так сильно, как в это миг он еще никогда и ни в чем так себя не винил, как в том, что Моника теперь лежала перед ним без сознания в палате реанимации. — Что с ней сейчас? — дрожащим голосом, тихо спросил музыкант, осторожно поднося бледную ладонь девушки к своим губам, и оставил на ее коже нежный поцелуй. — Ее экстренно прооперировали, достали пулю, но она слишком много крови потеряла… — продолжила рассказывать полицейская все, что знала сама, внимательно следя за тем, как лицо Торкио наливается очередной порцией горькой боли. — сейчас она в коме. Как от страшного удара молотком по затылку, Итан вздрогнул, и испуганно уставился сначала на Марту, а потом и безжизненно белое лицо Де Сантис, которое практически не было видно из-за трубок, торчащих из ее рта. Он был готов ко всему, к тому, что она без сознания, что ей понадобится длительная реабилитация и восстановление, где-то в глубине души он даже успел подготовить себя к самому страшному, но кома…? Самый ужасный расклад событий, полная неопределенность, неизвестность того, сможет ли он однажды снова с ней поговорить, услышать, как она заливисто смеется с его шуток, увидеть ее счастливую улыбку, наполненную трепетом и радостью. Только любовь может причинить такую боль. — Что говорят врачи? — на автомате спросил Итан, смахивая с щеки обжигающую его холодную кожу слезу, и посмотрел на инспектора со всей той горечью, что только была в нем сейчас сосредоточенна. — Никаких прогнозов они не дают. — спокойно ответила Марта, прикрывая зудящие от усталости глаза. — ее состояние стабильно тяжелое, она может прийти в себя через несколько дней и полностью восстановиться, а может и не… — Боже… — прошептал Торкио, и, вскинув голову к потолку, зажмурился, чтобы хоть как-то унять стремительно подступающие слезы боли и непонимания, как он смог такое допустить. В палате воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь звуком работы аппарата поддержания жизни в теле Моники, и пищанием кардиомонитора, что отображал биение женского сердца. Итан не знал, что теперь делать, и в голове уже прикидывал, есть ли у него в окружении действительно хорошие врачи, которые могли бы помочь Де Сантис и спасти ее. Но сил думать практически не осталось, внутри него гуляло только опустошение и боль, такая страшная, словно пуля поразила его, а не его любимую девушку, лежащую перед ним в коме. — Мне очень жаль. — как будто оправдываясь, тихо сказала полицейская, поднимаясь со своего места, и с искренним сожалением посмотрела на разбитого вдребезги Торкио. — это отчасти и моя вина, я ведь должна была защищать ее… — Вы спасли ей жизнь, вроде бы… — как-то отрешенно ответил ей Итан, не глядя на то, как женщина направляется к выходу из палаты. — спасибо. Он из последних сил посмотрел на застывшую у двери Марту, которая вежливо кивнула ему в ответ головой, и в очередной раз тяжело вздохнула. — Я оставлю вас вдвоем. — добавила она, с жалостью наблюдая за тем, как барабанщик, наклоняясь к девушке, покрывает поцелуями ее тыльную сторону ладони, что все еще безвольно лежала в его руке. — ты можешь оставаться тут столько, сколько захочешь. Если вам что-то понадобится, я буду снаружи… Фарелли уже взялась за ручку двери и дернула ту на себя, собираясь выполнить свое намерение, когда Итан вновь поднял голову и неожиданно для них обоих окликнул ее, заставляя полицейскую развернуться. — Инспектор! — Да? — отозвалась она мягким голосом. — Почему вы впустили меня к ней, это ведь против правил… В бесчисленный раз за то время, что Торкио знал эту женщину, она уронила куда-то на пол горький вздох, и как-то печально улыбнулась, закусывая истерзанные в моменты стресса, коего в ее работе было полно, губы. — Перед операцией, она ненадолго пришла в сознание, и до того, как снова отключиться, назвала твое имя. — тихо ответила Марта, и, в последний раз оглянув безэмоциональное лицо ударника, вышла из палата, оставляя его и Монику наедине. На губах Итана растянулась наполненная отчаянием улыбка, и он вновь наклонился к телу девушки, нежно целуя холодную кожу ее кисти. Ну а как иначе? Моника так сильно его любила, что даже в момент, когда едва не умерла, помнила про него и звала, и он пришел, прилетел бы к ней на другой конец планеты, если бы она в том нуждалась. — Мон, я так перед тобой виноват… — одними губами прошептал ударник, прижимаясь влажной от слез щекой к ее тыльной стороне ладони. — прости, прости, прости… Он тараторил, всхлипывая, чувствуя, как впервые в жизни разрыдался, словно потерянный ребенок, которого оставили одного. Так много слез он проливал в последний раз после победы на Евровидении, но тогда он плакал от счастья, а сейчас его разрывало изнутри от страха и осознания того, какой непредсказуемой и быстротечной бывает жизнь, которую нужно ценить. Потому что еще четыре дня назад он встречал Монику живую и здоровую с ее очередного рейса, целовал ее, обнимал, и чувствовал ее тепло рядом, а сейчас она неподвижно лежала перед ним в коме, из которой не факт, что когда-нибудь вообще выйдет. — Я должен был поверить тебе… — снова сорвались с губ Итана слова, перемешанные с надрывистым вздохом. — я должен был вчера впустить тебя, выслушать, мы бы со всем разобрались вместе… Слезы катились по красным от эмоций мужским щекам, капая на прижатую к его лицу девичью ладошку, которая никак не реагировала на его прикосновения. А Торкио в эту минуту так хотелось, чтобы она пришла в себя, погладила его по щеке, успокоила, и сказала, что все полном порядке. Чтобы этого страшного дня в его жизни никогда не было, чтобы они с Де Сантис сидели у нее дома и пили ее индийский чай, который нормализует давление и шутили обо всем на свете. Так больно от понимания своего бессилия и отсутствия контроля над ситуацией, которая больше никак от тебя не зависит. — Знаешь… — всхлипнув, серьезно сказал Итан, вытирая мокрое от соленых дорожек лицо свободной рукой. — когда ты придешь в себя, я обязательно женюсь на тебе, чтобы в следующий раз, когда ты словишь пулю, меня без проблем пустили к тебе в реанимацию… — он грустно рассмеялась, растягивая дрожащие губы в грустной улыбке, и закрыл лицо руками, не в силах больше смотреть на возлюбленную в таком состоянии. — Моника, я люблю тебя… Пожалуйста, вернись ко мне… Торкио протяжно простонал, сморгнув с ресниц очередную порцию слез, что бусинами покатились по его подбородку, и, набрав в легкие побольше кислорода, снова наклонился к ее холодной ладошке, прикрывая измученные этим днем веки.

Я говорил, что мне безразлично, даже если ты уйдешь,

Но каждый раз, когда ты здесь, я умоляю тебя остаться…

Должно быть, это был смертельный поцелуй.

Только любовь может причинять такую боль…