Ни грамма любви к тебе.

Если вы каждый день живете так, как будто он последний, когда-нибудь вы окажетесь правы. Со мной, увы, так и случилось. С детства я была слишком непосредственной и самоуверенной, не строя на жизнь никаких особенных планов. Каждый новый день начинался с того, что у меня не было даже четкого распорядка, и хотя родители, в особенности мать, давили на меня, все время пытаясь учить смотреть наперед, я этого не хотела. Мне нравилось существовать здесь и сейчас, в конкретном времени и пространстве, а что будет дальше — вопрос посредственный, что обязательно решился бы следующим утром. Для меня было проще простого бросить учебу в университете Милана и в один день переехать в Рим — город, который я практически не знала. Я захотела, а значит, сделала, и ни одна живая душа не смогла бы меня отговорить. Наверное, такое отношение к жизни и привело меня в тут сгусток проблем, в которых я варилась в последний год. В мою судьбу-однодневку никогда не входили перспективы остаться совершенно одной, и когда умер Орландо, все резко изменилось. Нет, я не стала смотреть в свое светлое будущее с какими-то особыми намерениями, напротив, я хотела, чтобы весь этот кошмар закончился, и в определенный момент действительно желала себе смерти. И, как оказалось, мысли материальны. Я умерла. Но в последние секунды своей жизни, оборванной пулей, поразившей мое сердце, я вдруг четко осознала, насколько это несправедливо. Я поняла, что на моей смерти все не закончится, что это процесс непременно запустит новую цепочку событий, и вместе с моей разрушит еще одну жизнь. Жизнь человека, которому я меньше всего желала проходить через тот кошмар, что выпал однажды на мою долю. Не было никакого света в конце тоннеля и ангелочков на облаках, которые встречали бы меня в раю. Да и рая, собственно, не было, как и ада, который мне светил, и после смерти я только тверже убедилась в том, что не зря при жизни не верила в Бога. Но, если честно, если бы он был, я бы во что бы ты не стало попросила его вернуть меня на землю. Дать мне еще один шанс. Я пришла в себя, очнулась от полной черноты, и первым, что попалось мне на глаза, была стена в моей комнате в родительском доме. Все такая же, как в мои 15, слегка облезлая и увешенная плакатами с Леонардо Ди Каприо, фотками с Тео и Орландо, и на мгновение я все-таки задумалась о том, что попала в ад, а потом картинка резко сменилась. Я оказалась в Париже, в милой кофейне возле Эйфелевой башни, где я часто обедала, когда на три месяца ездила туда по обмену изучать французский. И тогда, увидев себя семнадцатилетней девчушкой в отражении витрины книжного магазинчика напротив, я сказала сама себе: Моника, твой мозг умирает, и это последнее путешествие по воспоминаниям. А потом я перенеслась в тот вечер, когда в последний раз говорила с Орландо. Он снова стоял передо мной, в выглаженной форме пилота, улыбался, ласково звал меня «Мони», и обещал вернуться уже послезавтра, после того, как закончит с частным полетом, за который ему должны были хорошо заплатить. Мы как раз были в процессе планирования свадьбы, и лишние деньги нам бы не помешали. Я смотрела на него, но в этот раз уже знала, что он так и не долетит до дочки назначения, и на моих глазах наворачивались слезы. Хотелось кричать, остановить его, но я отлично понимала, что он не услышит, это просто воспоминание, которое уже никогда не изменить. Мне было так больно и страшно, я боялась даже представить, куда закоулки моего сознания заведут меня дальше, ведь по логике после должны были следовать еще более мрачные воспоминания, но к моему удивлению, я сразу же оказалась на праздновании своего двадцать пятого дня рождения. И там стоял он. Итан, мой самый щедрый дар судьбы, который я сначала игнорировала и совершенно не ценила, но, слава богу, у меня хватило ума его не упустить. На нем был костюм от Gucci, что безумно ему шел, а в руках лежали мои любимые белые розы. В тот вечер он был таким красивым, немного неловким и стеснительным, что меня это даже умиляло, и он, ровно так же, как это было в тот день, посмотрел на меня, и удивленно вытянул лицо, явно не ожидая столкнуться тут со мной снова. А я ему улыбнулась, и из глаз тут же хлынули слезы отчаяния, потому что я поняла, что оставила его одного. Подвела его, бросила, так и не объяснив, что все эти месяцы на самом деле останавливало меня от связи с ним, и почему в моем шкафу был тайник с кокаином. Я всегда знала, что самое страшное в смерти, это покидать тех, кто тебе по-настоящему дорог. Мне-то уже нечего терять, я умерла, и все, вот-вот мой мозг перестанет работать, и я просто перестану существовать, и мне будет все равно. А там, в этом жестоком несправедливом мире останутся люди, которые меня любили, и если до недавнего времени я думала, что могу доверять только Тео, который по иронии меня и убил, то теперь я осознала, что были и те, кто и правда мной дорожил. Паулинн. Моя лучшая подруга, с которой мы так сильно сблизились за пару месяцев, что я не представляю теперь, кто будет давать мне мудрые советы на том свете. Мои друзья — Дамиано, Томас, Вик и Лео, что приняли меня в свою тесную и многолетнюю компанию с распростертыми объятиями, и показали, какой бывает настоящая дружба. Лу, что целый год терпел мой гнев на стрельбище, говорил со мной по душам, когда я в том нуждалась, и не просил ничего взамен. И, наконец, Итан. Человек, который появился в моей жизни настолько внезапно, перевернул все мои правила, и научил меня любить. Наверное, ужасно так говорить, но я никого и никогда так сильно не любила, как его. Даже к Орландо, с которым была в отношениях почти шесть лет, и собиралась выйти за него, я никогда не испытывала настолько пылких чувств. Я всех их бросила, и больнее всего мне было за Итана, которого я, как того и боялась, разрушила. Тем, что умерла. Но знаете, сейчас мне стало намного легче, потому что все наконец-то закончилось. Я закрыла глаза, и воспоминание о моем последнем дне рождения исчезло. Образ Итана растворился в пустоте, и меня полностью окутала темнота. Мне оставалось лишь изо всех сил напрягаться, чтобы не упустить из сознания его силуэт, но через какое-то время, минуту, а может и пару лет, я совершенно забыла, как он выглядит, как смеется, как картавит и неловко улыбается каждый раз, когда я прожигаю его взглядом. Что ж, похоже, это был мой последний полет по потемкам собственного разума, который вот-вот перестанет существовать. Кажется, на этом все…? Я почувствовала, как мое тело охватывает непонятная легкость, и душе как будто становится в нем тесно, и меня подбрасывает над кроватью, где я, кажется, лежу. Ощущаю затылком мягкость подушки, и не понимаю, что происходит, где я, и почему так сильно гудит голова. Я все еще в кромешной темноте, но до слуха начинают доноситься невнятные звуки, гул и какой-то писк, который из одной непрерывной линии превращается в ритмичный речитатив. Шум в ушах трансформируется в голоса, взволнованные, но я все еще не могу разобрать, что они говорят, и даже примерно понять, на каком языке. Мои руки трясутся, и к ним возвращается чувствительность. Я касаюсь подушечками пальцев поверхности простыни и сжимаю ее, пока мое зрение все еще не функционирует, когда легкие по инерции делают глубокий вдох. Мне больно, в горле что-то жжется и скребет его изнутри, и меня разрывает от страшного кашля, из-за которого кажется, что я вот-вот выклюну свои легкие. Дышать — практически невозможно, что-то мне мешает, и в этот момент я распахиваю глаза, и от яркости вокруг у меня начинает свистеть в ушах, а боль в лобной доле черепа достигает своего пика. Я по-прежнему ничего не вижу, но теперь тьме на смену пришел ослепительный свет, из-за которого я бешено моргаю, все еще пытаясь понять, смерть ли это настигла меня окончательно, или я…? Жива…? Писк в ушах постепенно ослабевает, и через несколько секунд белесая пелена перед глазами принимает более внятные очертания. Надо мной стоят люди, не могу пока что понять, сколько их, пять, или шесть, но я наконец-то начинаю осознавать, что происходит. Видимо, я в больнице, а эти головы, что нависают надо мной — врачи, один из которых освобождает мое горло от инородного предмета, и я делаю полноценный глубокий вдох. А тот странный звук, пищащий прямо над моим ухом — это ритм моего собственного сердца, что отображается на кардиомониторе. Оно все еще бьется. Мне захотелось рассмеяться от счастья, но все что я смогла — это издать глухой, почти беззвучный стон, наполненный болью, потому что все мое тело пронзила разом дрожь, и я снова глубоко вздохнула, начиная различать голоса и четко видеть взволнованные лица медперсонала. Я опустила глаза, из последних сил повернув голову, и увидела трубку от капельницы, что тянулась от моей руки куда-то в зону, которая для моего зрению не была доступна, и мне стало тошно от ощущения иглы в вене, так что я вяло дернулась, попытавшись ее выдернуть, но один из врачей остановил меня. — Моника, вы слышите меня? — спросил другой, возвышаясь надо мной, и посветил мне прямо в глаза фонариком, заставляя меня скривиться от раздражения. Я хотела ответить что-то вроде: «да, мать вашу, я жива», но все, на что меня хватило, это еле-еле согласно закивать, чувствуя гул, гуляющий в голове от каждого неосторожного движения. Меня завертело на поверхности, как будто я легла в кровать после того, как до беспамятства надралась, видимо, мою дозу обезболивающего увеличили, и на меня опять начала накатывать слабость, когда я вновь перевела взгляд куда-то за спину одного из врачей, продолжая глухо стонать. И я увидела его. Итан стоял в углу палаты, и на его лице застыл такой испуг, что мне вмиг захотелось расплакаться. Он тяжело дышал, обнимая себя за плечи, и я четко рассмотрела его мешки под глазами, из-за чего самой захотелось поменяться с ним местами и уложить его на койку, чтобы он хоть чуточку поспал. Я не знала, сколько прошло времени с того момента, как моя жизнь оборвалась, но выглядел он действительно плохо. Стало жаль его, и я начала так сильно на себя злиться за то, через что заставила его пройти, за то, каким уставшим он был, застыв без движения в углу помещения. Врачи продолжали что-то со мной делать, но я не чувствовала никаких прикосновений. Я смотрела на него с таким сожалением, на его растрепанные волосы и изнеможенный вид, когда Итан приложил ладонь к губам и по его щекам потекли слезы. И я тоже заплакала. — Малыш… — хрипло прошептала я одними губами, выжимая из себя максимум сил на то, чтобы произнести такое короткое слово. А он вздрогнул, как будто я заорала на всю больницу, и дернулся навстречу ко мне, протискиваясь между врачами, которые убирали с кровати дефибриллятор. Итан оказался рядом в считанные мгновения, и я почувствовала тепло его тела в области своей ладони. Он взял меня за руку, и я сжала ее так сильно, как только могла, глотая собственную горечь и боль за него, за то, как сильно его перепугала. — Я тут, Мон, я с тобой… — протараторил он одними губами, но я услышала каждое слово, медленно теряя суть происходящего с новой силой. — тебе нужно поспать… Я пару раз хлопнула ресницами, тяжело вздыхая, и поняла, что сейчас вырублюсь. И меня это так разозлило, я совершенно не хотела проваливаться в небытие снова, но силуэт Итана медленно уплывал из-под моих век, пока я все еще ощущала его ладонь в своей, пока лекарство из капельницы, что гуляло по моим венам, окончательно не подействовало, и я вновь не провалилась во тьму. Оказывается, летать — это просто. И для этого даже не нужно ехать в аэропорт. Не придётся улыбаться пассажирам и приветливо общаться с экипажем, а потом ночевать где-то в отеле на другом конце планеты. Нужно только оттолкнуться от краев постели и через мгновение оказаться где-то рядом с тобой. А потом распахнуть глаза. А в груди — свинцовая пуля.

***

— Я адски хочу есть. — твердо сказала Моника, чувствуя, как ее желудок прилипает к позвоночнику, глухо урча. — боже, я бы целого слона сейчас сожрала… — Тебе пока что нельзя твердую пищу. — заботливо улыбнувшись, протянул Итан, присаживаясь на край больничной кровати. — я привез тебе сок и пудинг, будешь? — Ты еще спрашиваешь? — Де Сантис раздраженно нахмурилась, складывая руки на груди. — неси мне все что есть! Торкио снисходительно рассмеялся, и, глубоко вздохнув, поднялся со своего места, направляясь к креслу, на котором лежало его пальто и большой бумажный пакет. Он выудил оттуда небольшую пачку вишневого сока и пару упаковок пудинга, возвращаясь к койке, на которой полусидя устроилась девушка. Молодой человек протянул ей желанные лакомства и ложку, и Моника буквально набросилась на продукты, со всем удовольствием запуская сладкую порцию десерта в рот, и в наслаждении прикрыла глаза. Итан снова не смог сдержать умилительной улыбки, любуясь тем, как Де Сантис сидит перед ним, облокотившись на подушку, и ест десерты. Живая, не совсем здоровая, но без какой либо угрозы для себя и своей жизни. Сказать, что Торкио был рад снова увидеть на ее щеках спелый румянец — это ничего не сказать. После тех страшных трех суток, что он провел в палате реанимации, любое действие девушки приводило его в настоящий восторг. Три дня и четыре ночи Итан находился в подвешенном состоянии, не зная, придет ли его возлюбленная в себя. Он не ел, не пил и практически не спал, все время находясь с ней рядом, пока Моника продолжала лежать перед ним в коме. За все эти бесконечные дни ударник только пару раз позволил себе покинуть больницу и съездить домой, чтобы принять душ и поспать, но больше чем на пару часов, его не хватало, и он возвращался к девушке, не находя в себе сил слишком долго оставлять ее одну. И когда прошлым утром ее сердце перестало биться, Торкио был рядом. Он задремал всего на пару десятков минут, сидя рядом с ней в кресле, и проснулся от того, что подключенный к ней кардиомонитор орал и мигал красным. В палату влетели реаниматологи и целых три с половиной минуты боролись за жизнь Моники, пытаясь снова запустить ее сердце с помощью дефибриллятора, и к всеобщему огромному счастью, у них это получилось. Девушка пришла в себя после четырех суток в коме и полной остановки сердца. Итан был там, видел, как она умерла, а потом жизнь к ней все-таки вернулась, и он еще долго не мог поверить в то, что весь кошмар позади, и его возлюбленная выжила. Он держал ее за руку все пять часов, что она проспала после прихода в сознание, и только после того, как она, наконец-то, проснулась, барабанщик окончательно успокоился. Торкио страшно устал, под его глазами образовались мешки, и несколько его черных волос точно стали седыми, но ему было плевать на свое изнеможение и разбитый вид, все, о чем он мог думать, это Моника, которая сейчас сидела перед ним, и как ни в чем не бывало, уплетала за обе щеки пудинг, и запивала все это соком, купленным музыкантом в ближайшем супермаркете. Она как будто не понимала, что с ней произошло, улыбалась, поглядывала на Итана, и, казалось, смущалась, и он изо всех сил старался сдержать слезы радости, потому что знал, что ей сейчас меньше всего нужна была его истерика. — Твою мать. — вдруг резко воскликнула Де Сантис, выпрямляясь на постели, как струнка, и серьезно нахмурилась, продолжая дожевываться карамельный десерт. — В чем дело? У тебя что-то болит? — перепугано затараторил Итан, подскакивая на своем месте. — мне позвать врача? — Я что, тачку разбила..? — раздосадовано, словно маленький ребенок, проскулила Моника, выжидающе глядя на Торкио, который озадаченно смотрел на нее, стоя посреди палаты. — не-е-ет, только не моя машина! Она опустила лицо в ладони и заканючила, продолжая разочарованно скулить, и ударник немного раздраженно закатил на это глаза, поражаясь тому, насколько его девушка не осознавала серьезность сложившейся ситуации. Он шумно выдохнул, и, сложив руки на груди вернулся на свое прежнее место, усаживаясь на край постели, и закинул ногу на ногу, прожигая Де Сантис осуждающим взглядом. — Моника, ты пережила клиническую смерть. — строго сказал он, слегка наклоняя голову, так, что его длинные волосы упали ему на плечи. — тебя действительно волнует только то, что ты разбила свою машину? — Да! — воскликнула она, всплеснув руками. — как я теперь буду без своей малышки… — Я куплю тебе новую, успокойся. — пробубнил Итан, закатывая глаза, пока стюардесса продолжала убиваться по своему любимому авто, которое не подлежало восстановлению. Девушка все не переставала сетовать на то, как она любила свой серый Мини Купер, причитая о том, что ей не нужна никакая другая машина, а ударник все смотрел на нее и не мог налюбоваться. Не в силах был окончательно осознать то, что с ней теперь все хорошо, и хотя после такого серьезного ранения в грудь, едва не ставшего смертельным, ей предстоит долгое восстановление, у нее уже хватало сил язвить и бросаться себе под нос ругательствами. Итан просто мог себе позволить оторвать от нее глаз, даже не слушая тот поток сознания, что слетал с ее губ. Он молча глядел на Де Сантис, и чувствовал такой силы любовь, что хотелось сначала наброситься на нее, расцеловать, задушить в объятиях, а потом наорать и отчитать за то, что она учудила, и взять с нее обещание, что впредь она будет выходить из дома только в бронежилете. Но у Торкио все еще было к ней так много вопросов, которые он хотел ей задать до того, как она попала в реанимацию с огнестрельным ранением, и почему-то молодой человек не спешил ее расспрашивать, хотя его язык до ужаса чесался. Он пытался позволить ей набрать хоть немного сил для такого непростого разговора, и потому терпеливо ждал, когда Моника успеет насладиться жизнью, которой едва не лишилась. И когда она уже начала шутить про то, что сделает из пули, что из нее вытащили, кулон и будет носить его на память, Итан понял, что для человека, чье сердце утром остановилось, она слишком бодро себя ведет, так что он решил не медлить, и спросить ее прямо обо всем, что не давало ему покоя все эти нескончаемые сутки. — Мон. — позвал он девушку, и она посмотрела на него, мягко улыбнувшись. — что произошло в тот день? Почему тебя пытались… Торкио так и не мог произнести последнее слово, скривившись от неприятных ощущений, как будто на его языке проступила горечь. А стюардесса вмиг посерьезнела и выпрямилась на кровати, растерянно поджимая губы. — Это безумно долгая история… — как-то безразлично протянула Де Сантис, опуская взгляд на свои руки, что сжимали край больничного одеяла. — Я провел с тобой в больнице трое суток, мне некуда спешить. — спокойно ответил Итан, стараясь звучать без какого либо давления в голосе. — А как же тот концерт, который у вас должен быть на днях…? — как-то наивно переспросила его Моника, неловко закусив щеки изнутри. — Какой концерт, боже? — слегка возмутился ударник, неподдельно удивляясь такому вопросу возлюбленной. — мы перенесли весь тур. Тебе еще повезло, что ребята не разбили тут палаточный лагерь только потому, что в реанимацию не пускают сразу семь человек. Торкио слегка улыбнулся, вспоминая, как его друзья по очереди приезжали в больницу проведать их с Моникой, привозили ему перекусы и свежую одежду, потому что тот наотрез отказывался покидать госпиталь и оставлять возлюбленную одну. — Паулинн и Дамиано вчера заезжали… — добавил молодой человек, глядя на то, как личико Де Сантис покрывает легкий смущенный румянец. — привезли тебе цветы. — Итан слегка наклонился вправо, открывая девушке обзор на огромный букет белых роз, что стоял в вазоне на полу рядом с креслом, которое в последние дни заменяло барабанщику кровать. — я сказал им, что ты попала в аварию, так что, про пулю они не знают. — Спасибо… — благодарно улыбнувшись одними уголками губ, протянула стюардесса, и глубоко вздохнула. Между молодыми людьми вновь возникла звенящая тишина, и каждый молча думал о своем. Торкио о том, как он до одури счастлив, что все обошлось, и Моника выжила, и сейчас сидит перед ним, печально улыбаясь. А она, в свою очередь, размышляла с чего начать свой непростой рассказ, что она уже давно хотела поведать любимому мужчине, который более, чем заслуживал знать правду. Она заерзала на своем месте, поправляя собранные в небрежную косу волосы, и надрывисто выдохнула, все еще чувствуя немалую боль, и скривилась от неприятных ощущений, заглядывая музыканту в глаза. — Все началось, когда мне было десять. — на одном дыхании выпалила Де Сантис, и Итан поднял на нее уставший взгляд, заинтересованно выпрямившись в спине. — мои родители развелись, и мы с мамой переехали из Неаполя в Милан. Там я и встретила Орландо и Тео. Они были моими одноклассниками в новой школе. Я была слегка застенчивым ребенком, немного себе на уме, и мне было трудно влиться в новый коллектив, а эти двое сразу нашли со мной общий язык, и спустя несколько недель мы уже были не разлей вода. Моника растянулась в легкой улыбке, окунаясь в приятные воспоминания из детства, и прикрыла глаза, делая очередной глубокий вздох. А Торкио терпеливо ждал, когда она продолжит, позволяя ей собраться с мыслями и вспомнить даже самые мельчайшие детали. Ей было не просто проходить через все это снова, и Итан это прекрасно понимал, потому и не давил, лишь поудобнее устроился на краю постели, не решаясь протянуть к девушке руку, чтобы взять в нее ее ладонь. — Мы втроем были настоящими дьяволятами. Везде ходили вместе, устраивали шалости и прогуливали последние уроки. У меня никогда прежде не было таких друзей, тем более мальчиков, с которыми бы мне было настолько комфортно. — продолжила Де Сантис после короткой паузы. — учителя не знали, что с нами делать, и если в школе что-то происходило, все прекрасно понимали, что за этим стоит наша святая троица. А наши родители, кажется, бывали у директора чаще, чем на работе. Моника усмехнулась, и Торкио последовал ее примеру, аккуратно карабкаясь пальцами по одеялу, на котором покоилась тонкая женская рука. — Моей маме никогда не нравилась моя тесная дружба с братьями Джелони, но я на все ее «нельзя» всегда поступала             так, как хотелось мне, и в какой-то момент она перестала пытаться оградить меня от общения с ними. — стюардесса легко пожала плечами, стараясь уловить карий взгляд ударника, который размеренно дышал, не пытаясь никак нарушить ее монолог. — мы росли, но наши интересы продолжали совпадать. И мне, и Тео, и Орладно нравилась одна и та же музыка, одинаковые фильмы, мы обожали после школы гонять по пригороду Милана на велосипедах, и могли пропадать на улице до темноты… Чудное было время, беззаботное… И правда, вспоминая свои ранние подростковые годы, Де Сантис ощутила легкость и тепло, что разливалось по всему ее телу. Она ценила эти воспоминания о времени, когда ее главной заботой было улизнуть из дома матери незамеченной, чтобы с закадычными друзьями умчаться на великах куда-нибудь, где их никто не найдет и болтаться с ними по городу до позднего вечера. — В старших классах мы также постоянно были втроем. Тогда в жизни всех миланских подростков главным развлечением были вечеринки с дешевой выпивкой, сигаретами и недетскими разговорами, и мы не пропускали ни одной, при этом умудряясь неплохо учиться. — Моника, почувствовав легкое головокружение, вызванное действием медикаментов, облокотилась на подушку и прикрыла глаза, продолжая свой рассказ. — у меня всегда был синдром отличницы, не знаю, кому и что я пыталась доказать, но я была лучшей в классе, и мы с Орландо постоянно соревновались в том, кто получит высший бал за контрольную… А потом все немного изменилось. Мне было семнадцать, нежный возраст, когда все девочки уже вовсю крутят романы с парнями, а я была той самой ненормальной, которая все свободное время проводила с двумя оболтусами за просмотром ужастиков и побегами из дома на концерты. Я начала иначе смотреть на Орли, можно сказать, он мне очень нравился, и это оказалось взаимно. Мы начали встречаться, он был моей первой любовью, первым мужчиной, и, к тому же лучшим другом, мечта, а не отношения, не так ли? Де Сантис захихикала с собственных формулировок, и с беспокойством посмотрела на Итана, который продолжал внимательно ее слушать, практически не меняя выражение лица. Она лишь хотела убедиться, что тот в порядке, сама не знала, почему, но ей немного льстило, как Торкио мягко хмурился, наверняка слегка ревнуя еще незнакомую ему семнадцатилетнюю Монику к ее бывшему парню. — Мы все еще дружили втроем, но по понятным причинам, нам с Орладно теперь требовалось больше времени наедине, из-за чего мы немного ссорились с Тео, но в целом, на нашей общей дружбе мои отношения с Орли никак не отразились, нам все еще было хорошо всем вместе, и менять мы ничего не хотели. — девушка провела по лицу ладонью, готовься перейти к основной части этой непростой истории. — но нам пришлось, когда мы закончили школу. Ребята с детства интересовались гражданской авиацией и поступили в летную академию в Риме, а мне мать пророчила карьеру в журналистике, и я пошла учиться в университет Милана. Мне трудно далось решение остаться в Милане одной, в то время как Тео и Орли улетели в столицу. Конечно, мы продолжали поддерживать связь, но без них моя жизнь превратилась в сущий ад от сессии до сессии, и мне очень хотелось, чтобы все было, как раньше, чтобы мы снова были втроем. К тому же, мы с Орландо все еще встречались, и я ужасно скучала по нему, мы пытались ездить друг к другу в гости чуть ли не каждые две недели, но это начало отражаться на их учебе, и вскоре мы стали видеться только по праздникам… Мне такая жизнь совершенно не нравилась, и, проучившись на журфаке первый курс, я бросила университет и с одним чемоданом сбежала к мальчикам в Рим. Моника как-то замучено вздохнула, понимая, как глупо, на самом деле было вот так перечеркивать свою карьеру в журналистике и бросать образование ради любви, но сейчас, сидя на больничной койке перед Итаном, что сосредоточенно на нее смотрел, она понимала, что не жалела о своем решении тогда, и не жалеет сейчас, поскольку переезд в столицу страны все-таки принес ей больше счастья, чем проблем. Даже не смотря на то, что четыре дня назад ее чуть не убили. — Мы стали жить втроем. Я, Орли и Тео, и мне казалось, что в моей жизни настала настоящая идиллия. Я прохошла курсы стюардесс, к моменту, когда мальчики закончили академию, и мы стали вместе летать. Сначала на внутренних рейсах, а затем, когда понабрались опыта, и карьера пошла в гору, нас перевели на международные. — воодушевленно произнесла Де Сантис, вспоминая эти нелегкие ранние годы на службе в гражданской авиации. — мы добились того, о чем мечтали в детстве, работали вместе, путешествовали, посещали разные города, когда достаток стал позволять, мы с Орландо купили свою квартиру и съехали от Тео, который, в общем-то, всегда был взбалмошнее и легкомысленнее своего брата. Я жила так, как всегда грезила, ни в чем не нуждалась, хорошо зарабатывала, и рядом со мной был надежный мужчина, который любил меня и лучший друг, что всегда разделял с нами моменты радости и печали. К том моменту Орли сделал мне предложение, я была счастлива, и мы готовились к свадьбе, но весь мой мир рухнул в мае прошлого года… С лица Моники медленно сползла улыбка, ее дыхание дрогнуло, и она слегка закашлялась, из-за чего Итан подорвался на ноги, и, набрав в кулере воды, протянул пластиковый стаканчик возлюбленной, на что она благодарно покачала головой, безразлично уставившись куда-то в стену. Торкио снова сел с ней рядом, нерешительно заламывая собственные пальцы, и впервые за те бесчисленные десятки минут, что он не перебивал ее, подал немного обеспокоенный голос. — Мон, если тебе трудно об этом говорить… — он осторожно взял ее ладонь в свою, и девушка вздрогнула от его прикосновения, распахивая огромные синие радужки. — Нет, я должна. — уверенно сказала она, отпивая из стаканчика воду, и переплетая пальцы с пальцами Торкио, вздохнула. — ты заслуживаешь знать все, мне стоило сделать это на порядок раньше. Тепло рук любимого мужчины придало ей сил, и девушка крепко сжимая его ладонь, настроилась закончить начатый рассказ, удобнее устраиваясь на подушке. — У Орладно в тот день был частный рейс, из которого он должен был вернуться через сутки. Все было как обычно, я проводила его, он уехал, и пообещал сообщить, как только приземлится. Но среди ночи меня разбудил звонок… Это был Тео… Он не мог двух слов связать, он рыдал, и… Наверное, уже в тот момент я поняла, что случилось. Он сказал мне, что самолет Орли упал где-то над Атлантикой. Мы не знали, что именно произошло, в два часа ночи я уже сидела в аэропорту с полицией, в ожидании сообщения от поисковой группы, а в семь утра они нашли обломки. Орландо официально объявили мертвым. — каждую фразу Моника произносила с трудом, ее голос дрожал, но Торкио продолжал крепко сжимать ее пальцы, с огромным сожалением заглядывая в ее печальные глубокие глаза. — в те дни я мало понимала, что происходит, и отказывалась верить в то, что Орли больше нет. Нам с Тео даже нечего было хоронить, его тело просто не нашли, поисковые операции ничего не дали. Расследование его гибели закрыли, сославшись на неисправность самолета. На работе меня отправили в отпуск на три месяца, и у меня началась депрессия. Я неделями не выходила из дома, рыдала и винила себя в том, что не остановила его. Тео пытался меня вытащить из этого состояния, но мое горе было настолько огромным, что я больше ничего, кроме него не видела. Де Сантис замолчала, внимательно глядя на Итана, который тяжело дышал, проходя вместе с ней через этот кошмар. И она так была ему благодарна за то, как он продолжал держать ее за руку, не отпускал, давал ей то чувство защищенности, за который она гналась последние полтора года. Ударник все также смиренно молчал, но Моника чувствовала его поддержку, просто от того, что он сидел напротив нее. — Ты ведь понимаешь, что ни в чем не виновата? — внезапно спросил Торкио, заглядывая девушке в наплоенные горечью глаза. — Сейчас уже да, но тогда… Это было настоящее безумие. — честно ответила стюардесса, роняя с уст короткий вздох. — я не могла смириться, не верила в версию с несчастным случаем, Тео говорил, что у меня паранойя, но мне было плевать. И я начала копать. Никогда раньше я особо не лезла в дела Орландо, и Тео в том числе, но я так хотела знать, что случилось, что меня было не остановить. И я узнала правду. — вот и все, девушка запнулась на полуслове, в очередной раз собираясь с мыслями, чтобы раскрыть перед Итаном ту страшную тайну, что таила в себе столько месяцев. — на самом деле, полиция не закрывала дело. Они подозревали, что самолет Орли рухнул из-за того, что кто-то намеренно повредил двигатели. По крайней мере, это показывали записи черного ящика. Я выяснила, что Орладно был ранее замешан в деле, связанном с наркотрафиком. Я была в шоке, ведь никогда не замечала за ним ничего странного и подозрительного, я и подумать не могла, что он занимался перевозкой наркотиков! Но я так глубоко начала погружаться в это дело, что в один прекрасный день полиция пришла ко мне домой, тогда я и познакомилась с инспектором Фарелли. Мне пригрозили, что если я не перестану во всеуслышание орать о том, что Орли убили, меня ждет та же участь, что дело связано с крупнейшем в Европе наркокартелем, который убирает нежелательных свидетелей. И, так, как мне казалось, что терять мне больше нечего, я предложила полиции свою помощь — внедриться в картель и работать на власти под прикрытием. Возить наркоту ради того, чтобы добиться справедливости для Орландо, приносить в полицию столько информации, сколько смогу, чтобы виновных в его смерти наказали. Итан распахнул рот от удивления, прикрывая его свободной ладонью, и в его голове образовалась пустота от переизбытка информации. Он и подумать не мог, какой на самом деле секрет его девушка все эти месяцы скрывала. Какое страшное бремя она несла, не позволяя никому ей помочь, и все ради того, чтобы убийцам ее любимого человека воздалось по заслугам. В этом была вся Моника, именно такая, какой Торкио ее знал. Упертая, честная, справедливая и великодушная. Она просто пыталась залечить душевную рану, вот так исковеркано и, может быть, неправильно, но у нее попросту не было выбора, и ударник четко это понял, заглянув в ее переполненные грустью глаза. — Ты все это время…? — только и смог прошептать он, хлопая ресницами от волнения. — Да, я работала на полицию, поэтому и противилась чувствам к тебе, потому что боялась подвергать тебя опасности, поэтому я просила тебя не лезть в мое прошлое, и по той же причине соврала, что вожу наркотики ради денег, пойми, я просто пыталась тебя защитить… — обхватив руку Итана обеими ладонями, начала оправдываться Моника, ощущая, как ее веки наполняются слезами, но барабанщик отрицательно замотал головой, без лишних слов притягивая девушку к себе. Де Сантис обхватила руками шею Торкио, облегченно вдыхая в легкие запах его ненавязчивого парфюма, и закрыла глаза, наслаждаясь тем, как его ладони мягко поглаживают ее спину. В этих объятиях было столько измученной нежности, что они оба в себе таили, и девушка изо всех сил пыталась держать слезы за ресницами, чтобы тотчас же не сорваться на истерику. — Я не могла тебе рассказать, это как минимум незаконно, а как максимуму, такая информация ставила тебя под удар. — снова подала голос Моника, утыкаясь носом в подбородок барабанщика. — но после того, как ты нашел товар у меня дома, я твердо решила навсегда с этим покончить, малыш, я хотела сказать тебе об этом в тот вечер на площади, но… Ее как будто ударило током, и Де Сантис резко распахнула глаза, отпрянув от Итана, который испуганно на нее уставился, боясь, что у той внезапно снова может остановиться сердце. А она лишь тяжело дышала, смахивая мелкие капельки слез с ресниц, потому что внезапно вспомнила, что именно случилось в тот роковой день, когда она твердо решила поставить крест на своем прошлом. — Итан… — она зажмурилась и схватилась за голову, пальцами второй руки проводя по тому месту на груди, что было заклеено марлевой повязкой. — это все Тео. — Что? — недоуменно спросил ее Торкио, опешив от того, как девушка резко сменила тему. — Он помогал мне, вы вместе работали на полицию, но я… Он все это время мне врал. — наполняясь яростью, процедила сквозь зубы Моника, до боли закусывая губы. — перед тем, как встретиться с тобой на площади, я поехала к Тео, сказать, что я завязываю, выхожу из игры и больше не буду возить накроту. Что Орли этим все равно не вернуть, что мне теперь есть, что терять. — она снова взяла Итана за руку. — а этот идиот был пьян и все мне рассказал! — О чем ты? — Орладно никогда не имел никакого отношения к наркотикам. Это был Тео, он влез это дерьмо, чтобы доказать брату, что чего-то стоит. Орли узнал об этом, и пытался заставить Тео завязать, но этот придурок не собирался бросать. — Де Сантис тяжело и глухо дышала, вспоминая в красках последний разговор с бывшим лучшим другом. — Тео задолжал картелю деньги и его хотели убить, но этот трус сбежал, и тогда они… тогда… Моника начала задыхаться, хватаясь руками за горло, и Итан, не на шутку испугавшись, придвинулся к ней, обхватывая ладонями ее алое разъяренное лицо. Она снова уставилась на него, в его наполненные сочувствием и волнением карие радужки, и паника начала медленно отступать, пока Торкио одними губами шептал ей, что все будет хорошо, что ей нельзя волноваться, и что она сейчас с ним, в полной безопасности. — Из-за него убили Орландо. Их перепутали, понимаешь? — сдвинув брови на переносице, с самыми искренними эмоциями, что плясали свой адский танец на ее щеках, пролепетала девушка, накрывая горячими ладонями пальцы ударника, которые бережно поглаживали ее подрагивающее личико. — все это время он лгал мне, глядя в глаза, и каждый раз, когда полиция должна была взять картель, он ездил со мной посмотреть на это, хотя на самом деле прекрасно знал, что ничего не выйдет, потому что он сливал им все детали расследования! Я пригрозила ему, что пойду к Марте и все расскажу, и он отправил за мной киллера! Итан безвольно опустил руки, ощущая, как его сердце рухнуло куда-то под кровать, на которой они с Де Сантис сидели. С каждым новым словом, что слетало с девичьих губ, его вселенная рушилась снова и снова. Он смотрел на свою девушку, такую беззащитную, которую едва не потерял навсегда, и попросту не мог поверить в то, что весь это ужас с ней сотворил ее лучший друг, которому она безоговорочно верила, которого знала с самого детства. Торкио мог только представлять, какую боль Моника испытывала от предательства самого близкого человека, и ему захотелось найти его, притащить в больницу и заставить посмотреть на то, что он с ней сделал. Что он сделал с ними обоими. — Это Тео рассказал мне про твой тайник, Мон. — на автомате сказал ударник, не успев подумать, что подливать масла в огонь ее отчаяния было не лучшей идеей. — я убью его. Барабанщик сжал челюсти до скрипа, а его ладони непроизвольно свернулись в кулаки, и ему на самом деле захотелось превратить лицо Джелони в грязное месиво, но на него все еще смотрела разбитая Де Сантис, по щекам которой снова покатились слезы, и он резко успокоился, вновь прижимая девушку к себе. Она проскулила куда-то в его грудь, вяло обнимая его за шею, пока Итан продолжал успокаивающе гладить ее по макушке, в мыслях обещая себе, что больше никогда не допустит, чтобы с ее головы упал хоть один волос. Он будет рядом, будет защищать ее и поддерживать, так, как он и обещал ей это несколькими месяцами ранее. Но внезапно Моника легко от него отстранилась, и прильнула своим лбом к его, тяжело вздыхая. — Малыш, прости меня… — виновато прошептала она, прикрывая полупрозрачные веки, и погладила его скулу большим пальцем. — мне жаль, что я не нашла смелости рассказать тебе правду раньше… — Ты не виновата, милая… — печально улыбаясь, ответил Торкио, в очередной раз за этот бесконечный день пытаясь сдержать слезы за рядами черных ресниц. — это я не должен был уходить в тот день, мне следовало дать тебе шанс высказаться… Де Сантис лениво приподняла уголки губ, ощущая, как Итан стирает с ее алых щек слезинки, и несомо подалась вперед, мягко накрывая его уста своими. Ударник втянул в легкие запах ее взлохмаченных волос, и с нежностью ответил на поцелуй, осторожно притягивая девушку к себе, будто боясь причинить ей боль самым обычным касанием. Внутри мужского организма боролись совершенно противоречивые чувства: с одной стороны, он был до безумия рад и счастлив вновь ласкать ее губы, после того, как не был уверен, что однажды у него снова появится возможность испытывать то, как она с полной отдачей ему отвечает, а с другой — он был зол, страшно зол на всю эту ситуацию и на Тео, из-за которого жизнь Моники пошла под откос задолго до того, как они с барабанщиком познакомились. Но вопреки всем трудностям и самым страшный прогнозам, влюбленные все-таки сидели на больничной койке и с трепетом в израненных сердцах друг друга целовали, и этот момент у них не сможет отобрать никто и никогда, разве что… Дверь в палату едва различимо скрипнула, и со стороны входа послышался тактичный кашель, заставивший Де Сантис и Торико оторваться друг от друга и растеряно посмотреть на источник их беспокойства. — Прошу прощения. — вежливо произнесла инспектор Фарелли, сжимая в руках букет гортензий, завернутый в крафтовую бумагу. — можно войти? Моника, слегка засмущавшись, согласно кивнула головой, и женщина средних лет шагнула в палату, опуская цветы на столик рядом с больничной койкой. — Как ты? — улыбчиво спросила Марта, застыв у изножья кровати, и глубоко вздохнула. — ты сильно напугала нас сегодня утром. — Уже лучше. — как-то безэмоционально ответила стюардесса, прижимая колени к груди, и обхватила их руками. — меня не так просто убить, как оказалось. Все трое облегченно рассмеялись, и на минуту в помещении снова возникла звенящая тишина, наполненная только размеренным дыханием и писком кардиомонитора. Как будто не понятно было, как будет уместнее продолжить разговор, но для Моники на самом деле появление полицейской было как раз кстати, потому что ей не терпелось рассказать ей всю правду. И, как будто почувствовав рвение девушки поведать, что случилось, Фарелли нарушила тишину, постукивая пальцами по спинке койки. — Моника…ты помнишь, что с тобой случилось? — Это Тео. — не колебаясь, с отвращением отрезала Де Сантис, вновь хватаясь за ладонь Итана, который не отрывал от нее взгляд. — он проболтался, что сливал все картелю с самого начала, и когда я пришла к нему, чтобы сказать, что я больше не буду участвовать в расследовании, ублюдок решил меня убить, чтобы я не сдала его полиции. Марта вскинула брови, и сначала ничего не ответила, лишь понимающе качая головой. По правде говоря, она предполагала что-то такое, и ее опасения подтвердились словами выжившей жертвы, что пытались заставить замолчать навсегда, как и десятки прочих годами ранее. — Не скажу, что удивлена, но… — инспектор скривилась, закусывая язык между зубами. — Моника, у нас на него ничего нет. Он все еще полицейский информатор, и его будет сложно привлечь к ответственности без признательных показаний. За наркотики, что мы можем найти у него при обыске, его не задержать, все в участке в курсе, что они у него есть, а к покушению на тебя он фактически не причастен… Стрелка мы до сих пор не нашли. — Твою мать… — ядовито процедила Де Сантис, накрывая лицо ладонью, и бросила себе в ноги еще парочку грязных ругательств. — я знаю этого козла, он ни за что не признается во всем добровольно, только если… Девушка распахнула глаза, когда в ее голову пришла не самая здоровая идея, от которой следовало сразу же избавиться, но она снова ощутила, что у нее нет другого выбора. И пока Итан в удивлении смотрел на ее сосредоточенное раздумьями лицо, а Марта протестовала со словами «Моника, нет!», она уже успела принять единственное верное в этой ситуации решение. — Я заставлю его сознаться. — твердо воскликнула Де Сантис, вынуждая Торкио и Фарелли испуганно переглянуться. — вытащу из него признание, и мы прижмем ублюдка к стенке. — Об этот не может быть и речи, Мон! — внезапно вставил свои пять копеек ударник, поворачивая ее личико к себе за подбородок. — тебе мало того, что твои игры в правосудие едва не стоили тебе жизни? — Итан, это дело принципа! — возмутилась она ему в ответ. — он думал, что победил, что убил меня, но я живее всех живых, и еще заставлю его зад полыхать! Я знаю его лучше, чем кто либо, знаю его слабые места, и если надавлю, куда надо, он сам разроет себе могилу. — Ты невыносима… — прошипел барабанщик, хватаясь руками за голову. — хорошо, но тогда мы сделаем это вместе! Я пообещал себе, что буду защищать тебя и помогать во всем, и я больше не пущу тебя к этому уроду в лапы, не хочу снова переживать то, что творилось со мной все эти дни! — Даже не думай, малыш, я не собираюсь впутывать тебя в это! — вскрикнула Моника, роняя ладони на массивные мужские плечи, одетые в черную водолазку. — так не пойдет! — Тогда и ты не станешь никуда лезть, подставляя под пули свой прекрасный зад! — не унимался Торкио, повышая тон. — я не допущу этого, нив коем случае! — Простите! — резко перебила перепалку парочки Марта, влезая в их оживленный спор. — во-первых, мне хватило одного гражданского с огнестрелом! — инспектор укоризненно посмотрела на Де Сантис, и та закатила глаза, скорчив язвительную рожицу. — а во-вторых… Не думала, что скажу это, но Итан прав. Одной тебе к нему лесть не стоит, и пока что тот факт, что ты пришла в себя, лучше оставить в стенах этой палаты, чтобы Тео не попытался сбежать или убить тебя снова. Барабанщик победоносно вздернул нос и сложил руки на груди, одарив свою девушку строгим взглядом. Моника же фыркнула, и, как обиженный ребенок, откинулась обратно на подушку и натянула одеяло на голову, глухо прорычав от раздражения. — Но, правды ради, я согласна и с Мон. — будто не ожидая, что сама это говорит, продолжила Фарелли, сухо шмыгнув носом. — только ты можешь повлиять на Тео, он доверял тебе и при определенных условиях это может принести успех... — На чьей вы стороне?! — возмутился Торкио с новой силой, пока девушка подглядывала за происходящим из-под одеяла. — хотите снова превратить ее в мишень?! Если так, то я встану перед ней, чтобы всего этого кошмара не повторилось. Кажется, впервые в жизни Итан был настолько тверд и уверен в своих намерениях. Он так долго позволял Монике рисковать своей жизнью, что теперь был и правда готов отдать за нее свою собственную, если того потребует ситуация. Он в ожидании смотрел то на Марту, которая перестала понимать, почему вообще позволяет этим детям что-то самостоятельно решать, то на Де Сантис, что сверлила его разгневанным взором, явно не одобряя его рвение влезать в опасные дела, в которых у него не было никакого опыта. — То есть вы предлагаете мне отправить двух гражданских в одиночку обезвреживать опасного преступника, у которого есть связи, оружие и киллеры на быстром наборе? — до сих пор не осознавая, что молодые люди затеяли это всерьез, задала смой себе вопрос инспектор, хлопая седыми ресницами. — вы оба — самые острые занозы в моей заднице! — она тяжело вздохнула, нажимая пальцами на прикрытые морщинистыми веками глаза. — я позволю вам это сделать, но только с группой захвата на хвосте и в чертовых бронежилетах, и если что-то хоть на миллиметр пойдет не так, все сразу же отменяется, вам ясно?! Моника и Итан коротко переглянулись и шустро закивали головами, каждый в мыслях понимая. Их игра в догонялки со смертью только начинается.