Заложник

      Ванцзи пишет письмо — обстоятельное, настолько полное, насколько это возможно. Ничего не таит, признаваясь в том, что сделал. В конце позволяет себе настоятельно просить: пусть брат прилетит и сам все увидит. Сам поймет, что дядя был не прав, и Вэй Ин — совсем не дурной человек, ведь у него действительно не было выбора, раз уж на кривую тропку темного заклинательства его буквально столкнули. Письмо он отправляет из Илина тем же вечером, точнее, его отправляет Вэнь Цин: отходить от все еще не оправившегося Вэй Ина Ванцзи нельзя дальше чем на три-четыре чжана, обоих сразу же начинает выламывать в тянущей, не сильной, но все-таки боли, а ее Ванцзи для возлюбленного не желает вовсе.       Он все еще не признался прямо. И Вэй Ин все еще в недоумении и тревоге посматривает на него, на удивление не раскрывая рта. Для Ванцзи так странно видеть этого человека таким молчаливым и очень задумчивым. До сих пор он видел его разным, но таким — никогда. Наверное, ему просто не везло. Потому что сейчас, глядя на Вэй Ина, он влюбляется еще сильнее, хотя казалось — это невозможно.       Тем крепче перехватывает горло, и слова, как выкованные из серебра иглы, застревают в гортани.       — Лань Чжань? — наконец, зовет его Вэй Ин. — Лань Чжань. Ты ничего не хочешь объяснить? Хотя бы свои слова!       Ванцзи не знает, как их объяснить. Он никогда не был хорош в словах, а уж выражать ими то, что чувствует, он даже никогда и не пробовал, единственный человек — до Вэй Ина — которому были интересны его чувства, понимал их и так. По крайней мере, Ванцзи так полагал раньше. Сейчас он не знает, поймёт ли сюнчжан то, что он сделал. Но Вэй Ин смотрит на него этим новым серьёзным взглядом, и Ванцзи обязан сказать хоть что-то:       — Нечего объяснять. Ванцзи говорит правду — никогда не считал Вэй Ина дурным человеком, всегда желал помочь, но выбирал неверные методы, так как не понимал ни Вэй Ина, ни себя.       Это шанс сказать всё, как есть — и Ванцзи упускает его, снова не может себя заставить открыться. Это недопустимая трусость, но ведь и так ясно, что Вэй Ин не питает к нему подобных чувств… И Ванцзи не хочет, чтобы Вэй Ин испытывал к нему отвращение — или считал себя должным за защиту. Ванцзи будет достаточно просто быть рядом.       — Ум-м, то есть, теперь ты понимаешь и себя, и меня? — в серых глазах зажигаются такие знакомые насмешливые искорки. — Ох, Лань Чжань, похоже, ты приблизился к уровню небожителя, раз понимаешь меня, а то я иногда себя и сам не понимаю. Может, просветишь? Нет? Совсем нет? Ах, Лань Чжань, Лань Чжань, неужто тебе жалко капельки мудрости для этого ничтожного, смиренно умоляющего о ней?       — Вэй Ин!       — Ну вот, как в старые добрые времена, слышу и узнаю моего привычного Лань Чжаня! А знаешь, что я придумал?       Что бы ни придумал Вэй Ин, это будет явно непростым испытанием для Ванцзи, об этом просто кричит весь его опыт и интуиция. Особенно после этого небрежно брошенного «моего».       — Там где-то на столе… Ну, это вон та каменюка, ага. Там где-то есть чистые листы и даже какая-никакая кисть и тушь. Не можешь выразить словами вслух — пиши. Как тебе такая идея?       Написать это — ещё хуже, чем сказать. Ванцзи не сможет. Даже если ему и не нужно говорить самому — когда он только пытался понять, что чувствует, он, как и обычно, обратился к книжным знаниям. И всё, что он чувствует, уже кто-то чувствовал — и описывал — до него…       Ванцзи не сможет. И пишет о другом.              Нет княжества его, и он меня не знает,       Но я о нем грущу, я скорбью угнетен.       Крылами легкими взмахнув, умчался феникс,       И, устремляясь ввысь, все уменьшался он.       Чтобы сберечь себя, он прячется в глубинах,       На дне с драконами, под влагой быстрых рек:       Чтоб стать невидимым, он стер свое сиянье,       Но с мелкотой речной не будет знаться ввек.       Все почитать должны мудрейших добродетель,       От мира грязного таиться нужно нам,       Тот вороной скакун, который терпит путы       И уши опустил, — подобен жалким псам.       И все же Цюй Юань виновен в том, что медлил       Расстаться с князем Чу, от козней злых уйти, -       Покинуть бы ему любимую столицу       И, странником бродя, иной приют найти.       С высот заоблачных могучий феникс, видя       Всех добродетельных, слетает им помочь,       Но если зло и ложь скрывает добродетель,       Он вновь взмывает ввысь и улетает прочь.       Известно это всем: в запрудах мелководных       Большие осетры не могут долго жить.       Лягушкам, что кишат в канаве узкой,       Огромной рыбы ход легко остановить.              Когда листок значительно исписан — Вэй Ин любопытно вытягивает шею, пытаясь понять, о чём можно писать так долго — Ванцзи отдаёт его Вэй Ину. Жар слегка трогает уши: он снова даёт ответ не на тот вопрос, что ему задали — и надеется, что тот урок, на котором они проходили эти стихи, Вэй Ин не проспал — он любит поэзию.       Вэй Ин молчит. Молчит снова так долго, что Ванцзи не выдерживает и поворачивается к нему — отдав листок, он отвернулся, снова трусливо, но, видно, он в глубине души действительно трус. Сердце подскакивает к горлу от того, что он видит: Вэй Ин беззвучно смеется. Не так, как раньше, когда его звонкий хохот разносился по Облачным Глубинам, заставляя дядю скрежетать зубами и гневаться; не так, как на поле боя, когда это больше походило на карканье одного из сопровождающих его воронов; не так, как он смеялся всего лишь несколько сяоши назад в Илине — вымученно, но старательно делая вид, что ему весело. Этот смех страшен в своей горечи и больше походит на рыдание, но глаза Вэй Ина сухи.       Отсмеявшись, он кривит рот в болезненно-блеклой улыбке и хрипло говорит:       — Я не ошибся, и Блистающий добродетелями господин всея Цзянху вновь подтвердил свою проницательность. Ты в самом деле знаешь и понимаешь меня лучше, чем я сам. И не только меня. Так может, ты подскажешь мне, что делать? Лягушки-то уже, считай, собрались. Уже кишат.       Ванцзи малодушно рад, что Вэй Ин купился на этот трюк и не стал расспрашивать дальше, но в то же время у него болит душа от того, сколько горечи в этом вопросе.       — Я уже сделал. Вэй Ину не придётся спускаться в мир одному.       — Ты об этом? — Вэй Ин поднимает руку, крутит браслет на жилистом, но слишком уж тонком запястье. — А теперь давай-ка поподробнее: что за артефакт, что делает и… — почти рычит, глядя неотрывно в глаза: — Чем это грозит лично тебе, гули тебя утопи, Лань Чжань!       — Этот артефакт связал нас. — Ванцзи стыдно, потому что он принял это решение за Вэй Ина, заставил его — будто Вэй Ин и вправду преступник, чьё слово не имеет веса. И ему стыдно говорить об этом Вэй Ину — потому что он может так и посчитать. Но разве иначе он бы согласился? — Дева Вэнь, похоже, узнала его и может знать о нём больше — в описании к нему я нашёл только, что он связывает совершенствование, душу и посмертие двух людей, один из которых служит в этой связи ведущим, а второй — подчинён ему. — Ванцзи видит, как мрачнеет лицо Вэй Ина, и спешит оправдаться: — Я никогда не заставлю Вэй Ина делать что-то против его воли. Клянусь.       Вэй Ин закрывает лицо ладонями и тихо стонет:       — Ой какой же ты дура-а-ак… Я та-а-ак надеялся, что больше никого не утоплю вместе с собой, я порвал все отношения с братом и шицзе, отгородился от всего мира этой гуевой горой и мертвецами… Зачем? Нет, неверный вопрос. Почему, Лань Чжань? По-че-му?! Назови причину, иначе я… я просто не знаю, что сделаю с тобой! — последнее он уже просто кричит — зло, но больше отчаянно, явно понимая, что ничего он на самом деле сделать не сможет — не теперь, когда они связаны и не знают всех свойств артефакта.       — Я… — язык Ванцзи словно завязывается узлом, он не может просто взять и сказать те самые слова. Не глядя в эти разгневанные глаза цвета грозового неба, которые, кажется, стоит сказать неверное слово — извергнут на Ванцзи сонм молний, испепелят дотла.       В отчаянии Ванцзи выхватывает у Вэй Ина из-под руки отложенный листок с первой попыткой — и вновь пишет.              Единый раз вскипает пеной       И рассыпается волна.       Не может сердце жить изменой,       Измены нет: любовь — одна.              Мы негодуем, иль играем,       Иль лжем — но в сердце тишина.       Мы никогда не изменяем:       Душа одна — любовь одна.              Однообразно и пустынно,       Однообразием сильна,       Проходит жизнь... И в жизни длинной       Любовь одна, всегда одна.              Лишь в неизменном — бесконечность       Лишь в постоянном — глубина.       И дальше путь, и ближе вечность,       И всё ясней: любовь одна.              Любви мы платим нашей кровью,       Но верная душа — верна,       И любим мы одной любовью...       Любовь одна, как смерть одна.              Терпение Вэй Ина явно заканчивается, но пока не совсем, и он ждёт, покручивая в пальцах Чэньцин; мелькает на краю зрения яркая кисточка, а из-под кисти Ванцзи выходят на редкость кривые иероглифы — по мнению самого Ванцзи — и если уж дарить стихи, то на подобающей бумаге и хорошим почерком, а не вот то, что у Ванцзи сейчас получается…       Ванцзи понимает, что это всё отговорки, и ему просто страшно, и даже смущения почти не остаётся, когда он вновь передаёт исписанный — уже с обеих сторон — листочек Вэй Ину.       И наступает молчание. Молчание, прерванное стуком упавшей на каменный пол пещеры флейты, которую никто не торопится подобрать. Резкий прерывистый вдох — словно Вэй Ин не может вдохнуть довольно воздуха за один раз. Ванцзи поднимает взгляд — это трудно, словно он пытается поднять гору. О! Он никогда прежде не видел такого выражения на этом лице. И никогда прежде не видел, чтобы Вэй Ин настолько сильно краснел. Да он даже свои любимые смертельно-переперченные блюда ел и не краснел так, как это происходит сейчас! И Вэй Ин действительно дрожит и задыхается, только не понять — от чего: от смущения или от гнева? И молчит. Молчит, словно растерял все слова, и даже закричать не в силах, чтобы… что? Прогнать? Высказать гнев?       В груди становится тесно и больно, но это не его, Ванцзи, боль. Он понимает это слишком поздно, когда Вэй Ин хватается за грудь и сгибается пополам, а краска сходит с его щек, сменяясь бледностью.       Ванцзи подхватывает его на руки и выносит из пещеры, крича так громко, как только может:       — Вэнь Цин! Дева Вэнь, Вэнь Цин!       Он вливает в Вэй Ина свою ци — всю, что осталась, но она почти ничего не дает, это как вливать ци обычному человеку, даже хуже: Ванцзи приходиться прилагать усилия, чтобы она циркулировала по телу, поддерживая в нём жизнь, а не присоединялась к той, что сдерживает тьму на месте золотого ядра.       Вэнь Цин выбегает из ближней к пещере хижины, на ходу достает иглы. На лице её — гнев, и оно чуть похоже на лицо учителя Лань с этим его «я-же-говорил»-выражением — и Ванцзи не знает, каким краем сознания замечает это. Потому что Вэй Ин на его руках всё ещё задыхается, хватаясь за грудь.       — Что ты сделал? — рычит Вэнь Цин. — Что ты, яо тебя сожри, сделал? Держи его руки! Крепче!       Она сноровисто раздергивает пояс, распахивает одежды — поношенные, потертые, но до странного аккуратно подшитые и залатанные там, где этого не видно. Вгоняет в бледную до серости кожу иглы, нажимает на нужные точки — Ванцзи отмечает: они все относятся к сердцу и сосудам.       — Вэй Усянь, дыши. Давай, мой хороший, медленно, вдох. Ну же, давай.       Вэй Ин делает вдох и заходится кашлем. На губах вскипает алая пена.       — Тише, не торопись. Еще, медленно. Переверни его набок, — это уже команда для Ванцзи.       Пока у Вэй Ина выходит дурная кровь, Вэнь Цин сверлит взглядом Ванцзи. Он и сам себя казнит — он и подумать не мог, что у Вэй Ина слабое сердце! Что он так разгневается, что причинит себе вред. Ванцзи бы ушёл немедля, и больше никогда не показывался Вэй Ину на глаза — если бы это не причинило тому ещё большего вреда.       Вэй Ин начинает дышать ровнее, и Вэнь Цин снова переводит своё внимание на него. Заставляет отнести обратно в пещеру Фу-Мо, уложить на то, что заменяет ему постель — Вэй Ин на этом каменном постаменте, едва прикрытом каким-то тряпьём, бледный и тяжело дышащий, смотрится как жертва в одном из тех тёмных ритуалов, что ему приписывает молва. Едва восстановив дыхание и отняв руку от груди, он пытается что-то сказать, но от очередной манипуляции девы Вэнь проваливается в сон. И теперь от допроса Ванцзи ничто не спасет. Он это понимает, принимает жестом отданный приказ отойти на возможные три чжана от постели Вэй Ина, к тому самому столу, куда кто-то из Вэнь вскоре приносит то, что здесь называют чаем: почти пустой кипяток. Кошель, полный серебра, жжет, кажется, сквозь рукав. Ванцзи вынимает его и с поклоном протягивает Вэнь Цин.       Глупая попытка отсрочить тяжелый разговор. Неудачная, конечно же. Кошель она не берет, а сузившиеся и разгорающиеся гневом глаза не предвещают ничего доброго.       — Это не подкуп, — едва слышно выдавливает из себя Ванцзи. — Это… для твоих людей, дева Вэнь. Еда, одежда… Прошу!       — Позже. Итак, я жду. Что произошло? — если шепотом можно чеканить слова, как ударами молота по наковальне, то именно так.       — Этот недостойный разгневал Вэй Ина. — Ванцзи кладёт кошель на стол — возможно, не из его рук принять его деве Вэнь будет легче. — Я не желал этого, но Вэй Ин задал вопрос, и если бы я не ответил — он тоже разгневался бы. — После краткого молчания с трудом признаёт: — Возможно, не так сильно. Этот недостойный виноват.       — Не стану спрашивать, что за вопрос.       Ванцзи готов в ноги поклониться ей за это.       — Но, кажется, следовало предупредить, что… «Оковы вечности» — не просто так названы наказующими. Их создал Вэнь Гунпин, шестой глава от основателя Мао. И он тогда соответствовал своему имени как никто другой. «Оковы» справедливы. Преступник, скованный ими, не может даже помыслить дурное — за это следует наказание. Но и его надзиратель не смеет перейти черту в своем желании наказать — это отразится на нем самом, и боль поднадзорного, раны, тяготы жизненных условий, что будут угрожать его жизни, ощутит в той же мере. Что касается вашего случая, тебе следует знать… — и дальше на Ванцзи обрушивается еще одна лавина.       Вэнь Цин ничего не скрывает. Даже если как лекарь и должна — но сейчас она делит ответственность за жизнь своего пациента с Ванцзи. Она рассказывает все, что смогла узнать о его жизни по случайным оговоркам, по проводимой диагностике. О всех травмах и болезнях. Ванцзи не понимает, каким образом Вэй Ин все еще жив. Но восхищен его жаждой, отчаянной, пока еще существующей жаждой жизни. Его желанием выжить — и защитить всех, кто нуждается в защите, как в той клятве, что они вместе давали в Облачных Глубинах.       — Больное сердце — это «привет» от голодных и холодных илинских зим в его первые годы жизни. Пять лет на улице — это пять лет на улице, Лань Ванцзи. Не каждый ребенок может выжить в неполных четыре года в одиночку, питаясь объедками, травой, корой деревьев и тухлятиной из мусорных куч. Он не воровал — никогда. Слишком честен был для этого, а может — слишком глуп, не мне судить. То, что он смог вернуться к нормальному образу жизни, да еще и сформировать золотое ядро, при том — весьма сильное, далекое от среднего, это я могу утверждать, как та, кто держал это ядро в своей руке, — это настоящее чудо. Подвиг. Но три года назад он отдал это ядро. А после был сброшен с высоты полета меча над проклятой горой. И я не знаю, каким чудом он выжил, точнее, как выживал три месяца, переломанный и почти мертвый, отравленный ци ненависти, теряющий рассудок от всего: боли, голода, тьмы, страха. Как он выживал три года после, вынужденный воевать за вас, желающий мести за уничтоженный дом и семью. Как он удержался в рассудке. Как он не превратился в бедствие, что могло смести с лица земли всю Цзянху и не остановиться на этом.       Вэнь Цин хрипнет, по ее щеке скатывается слеза, которую она яростно и зло стирает рукавом.       — Он пришел умирать сюда, ты понимаешь это? Умирать, защищая вэньских псов, потому что эта жалкая кучка стариков, детей и женщин — в этой войне была той веткой, что попала в жернова без вины. Мы — целители. Травники. Крестьяне. Не воины и никогда ими не были. Он надеялся, что до того, как тьма пожрет его окончательно, сумеет если и не доказать нашу невиновность, то хотя бы сделать так, чтобы мы смогли дожить свой век под защитой, возможно — посмертной. Я давала ему от силы лет пять жизни, но скорее — два-три года. Теперь… Теперь — не знаю. Все будет зависеть от тебя, Лань Ванцзи.       Это… несправедливо — что Вэй Ин теперь зависит от человека, который ему неприятен. Но Ванцзи клянётся:       — Этот Ванцзи сделает всё, что в его силах.       В первую очередь он обещает это себе, но дева Вэнь, кажется, довольна этой клятвой.       Осталось только понять, как быть рядом с Вэй Ином — и при этом поменьше попадаться ему на глаза.