всё, что мне надо

***

      Антон запивает очередной пирожок с вишней горячим чаем и чувствует мелкую вибрацию на коленях. Котёнок урчит, короткими коготками цепляя ткань домашних шорт. Парень ставит кружку на стол и чешет кончиками пальцев его затылок. Мама кружится на кухне, жаря ему любимую картошку. Она что-то тихо напевает себе под нос, и Антон переносится на пятнадцать лет назад, когда он регулярно сидел в комнате и слушал мамин голос — он невероятно красивый. Антон с детства пристрастился лежать у неё на коленях — как кот на нём сейчас — и засыпать, пока женщина пела колыбельные и перебирала светлые пряди его волос. Он с грустью смотрит на дверь в ту самую комнату, в которой вырос. Как это всё было давно, и в то же время так недавно… — Вот, Антош, — Майя ставит перед ним тарелку с жареной картошечкой, от которой исходит приятный аромат. Никто не готовит её так, как мама. — Кушай и спать пойдём. Я тебе там постелила, — она кладёт руку на затылок Антона, чуть ероша короткие волосы, наклоняется и целует сына в лоб. Антон смущается. На часах два ночи, он приехал где-то полтора часа назад. На вокзале быстро вызвал такси и без пробок добрался до дома, разглядывая из окна машины такие родные и знакомые улицы, по которым, казалось, ещё совсем недавно ходил сам, не подозревая, что ждёт его дальше. Когда они заехали в двор, Антона прошибло воспоминаниями: здесь он первый раз подрался, познакомился с тучей новых людей, в подростковые годы — поцеловался, и просто… Жил тут двадцать с лишним лет, после которых принял решение забыть про всё и уехать в абсолютно другой город. В груди начинает скрести чувство вины и стыда: нельзя было так резко, наверное, все бросать, но обстоятельства вынудили сменить обстановку… Рядом, через дом, живёт Илья, и он вообще не в курсе, что Антон вернулся. Если бы узнал, то без раздумий бы приехал встречать его на вокзал, потащил бы в какой-нибудь бар, и первое полноценное утро в Воронеже Антон бы встретил с диким похмельем и желанием вырвать себе все органы пищеварительной системы от подступающей тошноты. Поэтому Шаст придёт к нему завтра сюрпризом, с банкой пива и сигаретой в зубах, по-свойски, как он любит. — Я наелся, мам, — тихонько стонет Шастун, проглатывая картошку. Впереди ещё половина большой тарелки, но он отодвигает её и откидывается на спинку стула. Комочек шерсти на коленях уснул. Он тут появился уже без Антона, полгода назад. Мама позвонила ему по видеосвязи и показала нового хозяина этого дома. Она назвала его Лорд, потому что, по её словам, тот ведёт себя величаво, не терпит к себе неуважения, и просто он очень деловой, уверенный в себе кот, которому и семи месяцев нет. Шаст посмеялся тогда — хоть кто-то будет держать тут дисциплину после его уезда! — Утром доешь. Иди ложись, поздно уже, ты устал с дороги! — Антон поднимается со стула и сразу становится в два раза выше мамы. Она медленно поднимает на него голову, смеётся с ситуации, обнимает его и целует куда-то в плечо, до куда дотягивается. — Ты завтра к Илюше? — он кивает, — Хорошо! Поболтаем с тобой завтра. Добрых снов, сыночек.       Комната встречает Антона пробивающимся через стекло лунным светом, но на эту луну выть уже не хочется. Только перейдя порог этой квартиры, обняв маму, втянув носом аромат этого дома, парень чувствует, что раздражение, презрение к самому себе и агрессия на окружающих мгновенно улетучились. Тут тепло, мама оставила обогреватель. Раньше он всегда стоял здесь, потому что Шастун замерзал, а в такие холодные, октябрьские дни особенно. Парень закрывает дверь, решив не включать свет, и проходит дальше, к кровати. На ней пара подушек и плюшевая акула, которую он когда-то выпросил у мамы. Шутки шутками, а Шаст и сейчас не против забрать её с собой в Питер и спать с ней, потому что ему одиноко и холодно, а обниматься с одеялом — занятие заведомо грустное и бесполезное. Антон снова невольно задумывается об Арсении — тот, наверное, тоже мёрзнет и злится, потому что отопление включат спасибо если к середине октября, а до тех пор хоть с пятилитровкой кипятка в обнимку спи. Или друг с другом, чтоб теплее было, но Арсу бы такая идея вряд ли понравилась. Арс Спишь? Парень раскидывает конечности на двухспальной кровати, заправленной клетчатым пледом, пялит в потолок, с которого уже не сыпется штукатурка — мама, видимо, сделала небольшой косметический ремонт, но в его комнате ничего менять не стала. Здесь до сих пор однотонные светло-серые обои, тёмный ламинат и постеры из аниме на стенах.

Вы в поезде выспался ты опять полуночничаешь? в питере кто не спит тот трансвестит

Антон понимает, что морозит какую-то хрень, но его сейчас это мало заботит — в голову то и дело лезут воспоминания. Например, на этой же кровати лет шесть назад он лишился девственности со своей единственной бывшей девушкой. Это было максимально странно и неловко, каким, наверное, и должен быть первый раз, но… Шаст смеётся — это была его одноклассница, Ира, которая нравилась ему класса с пятого, а после его выпуска из школы в шестнадцать лет та наконец-то ответила ему взаимностью. Они встречались долгое время, ограничивались прогулками и поцелуями за углом школы (она осталась до одиннадцатого) или у неё дома. Они постоянно липли друг к другу — оба тактильные до невозможности. Позже, в его семнадцатилетие, Ира осталась с ночёвкой. Мама тогда работала в ночную смену, не смогли подменить. Антон, конечно, расстроился, но никого не было дома, время давно перевалило за двенадцать, предложенный к просмотру фильм уже почти закончился, и всё располагало к тому, что сегодня они вместе выйдут на новый этап отношений. Ире, вроде как, даже понравилось, она осталась до утра, уснув у Антона на плече. Шаст выдал девушке свою футболку и всё утро умилялся — она в ней буквально утонула и, пока ходила по квартире, постоянно поправляла спадающий с левого плеча ворот. В восемнадцать им пришлось расстаться — Ира переехала учиться в Москву, а отношения на расстоянии с их привязанностью друг к другу оба слабо представляли. Разошлись на хорошей ноте, без конфликта, даже переписывались после этого, но что с девушкой и где она сейчас — Антон не знает и знать желанием не горит. У неё своя жизнь, Ира, наверное, уже замужем или уверенно идёт вверх по карьерной лестнице. Мама, правда, даже сегодня вскользь упомянула о ней и спросила, есть ли у Антона девушка. Она уже грезит о внуках, и парню очень не хочется её разочаровывать. Арс Уехал на несколько дней отсюда же и гнобишь)) Не хочу как-то, валяюсь просто Не хочет. Опять уснёт под утро и заставит Шаста переживать, потому что не берёт трубки.

Вы арс

Сообщение сразу загорается двумя синими галочками. Арс Да? Антон зажимает акулу между ног и поворачивается на бок.

Вы я уже соскучился

Строка сетевого статуса заменяется долгим «печатает…». Минута, две. Три. Антон неотрывно смотрит на три мигающие точки, сглатывая ком в горле. Арс Я тоже. Извини, мам. Девушки нет. Есть «я тоже».

***

      — Тормози, блять, — Макар стоит в тапочках с динозаврами, мятой футболке и шортах, — я ещё не проснулся, правильно? Антон улыбается и затягивается, прямо в подъезде, игнорируя наклейку «не курить» на обшарпанной бело-голубой стене лестничной клетки. Уже светло, на улице моросит дождь и дует сильный, пронизывающий ветер. Антон, пока шёл сюда целых пять минут, проклял всех и вся, боясь остаться без конечностей, потому что никак не ожидал, что в ветровке с толстовкой будет настолько холодно. А ведь мама предлагала ему свитер, но он показался колючим, и что это вообще такое, в октябре в свитере и ветровке гонять… Беспонтово как-то. — Ты ахуевший еблан, Антох, — практически кричит Илья, прижимаясь к нему всем телом. Его голос чуть-чуть дрожит, но он быстро берёт себя в руки. Антон зажимает сигарету зубами и тоже обнимает друга двумя руками, хлопая ладонями по спине, — ты чё не сказал даже! Я бы приехал! Я бы… Я… — он суетливо заикается, сжимая бедное худое тело Шаста ещё сильнее, желая его, видимо, раздавить. Антон закашливается. — Да успокойся, братан, всё нормально. Я здесь, — он отстраняется, блондин ещё раз рассматривает его ошарашенным взглядом и распахивает руки, приглашая войти. Макаров живёт один. Родственники и младшая сестрёнка сильно на него давили, и при первой же возможности он снял квартиру в пятиэтажке, о чём до сих пор ни разу не пожалел. Здесь уютно, пахнет свежестью и ещё чем-то ягодным. Антон думает, что у Ильи новый освежитель воздуха. Думает, что пахнет вкусно и хочет себе такой же. Макар закрывает за ним дверь, хлопает ещё раз по плечу и проходит на кухню. Антон вспоминает, как Илья говорил, ещё в школе, что в будущем хочет быть свободным и независимым человеком, поэтому сейчас тот включает музыку в колонке на полную громкость и достаёт из заначки бутылку коньяка. Шаст усмехается. — Да-а-а-айте мне белые крылья, — поёт друг, разливая алкоголь по гранёным стаканам. Жидкость красивого янтарного цвета, и Антон хочет ей только любоваться, а не употреблять, потому что ещё нет даже полудня, но повод действительно шикарный. — За нас, блять, Тоха! — они чокаются и выпивают, Шастун прячет лицо в локте и жмурится. Макар ржёт и начинает что-то готовить, подпевая. Антон смотрит и понимает, насколько сильно рад видеть его. Их связывает столько вещей, о которых можно говорить бесконечно, но утверждать точно можно одно — без Макарова Антон бы пропал. Ещё тогда, в далёком третьем классе, когда за углом его ждали старшеклассники, чтобы побить. Они зажали маленького Антона в угол между двумя изрисованными стенами жилого дома, мимо которого он шёл и домой, и в школу, и, хрустнув кулаками, зарядили по животу, начав колотить бездумно в любые точки его тела. Макар — тогда более известный как Илюша — шёл мимо, видимо, тоже домой, увидел страшное зрелище и со всей дури кинул камень (который, к слову, неизвестно где нашёл — на дворе была жестокая зима) в затылок одного из парней. Тот оступился, пару десятков секунд просто тупо глядя перед собой и трогая кончиками пальцев стекающую с затылка кровь. Остальные, не ожидавшие такого поворота событий, отвлеклись от Антона, и тот, чудом высвободившись, побежал с вместе с рванувшим вдаль Ильёй. Шастун всё ещё считает, что тогда случилось чудо, потому как они добежали чуть ли не до частного сектора на другом конце района, боясь даже оборачиваться, а потом завалились в огромный сугроб на спины, чтобы отдышаться. С тех пор и заобщались: друг за друга горой, провинились — извиняетесь вместе, конфликты — решаете сразу, сложно — забей, брат, прорвёмся. Это дружба на всю жизнь, не иначе, ибо с такой-то историей знакомства по-другому и быть не может. — Не хочу набухиваться, — предупреждает он, и Макар усмехается после его слов. У него на Антона явно другие планы, и парень сделает всё, чтобы их осуществить. Ближайшие несколько дней Шастун проведёт в обнимку с унитазом.

***

      Арсений замечает, что стал курить чаще. А ещё вдруг осознаёт, что если когда-нибудь он будет жить один, то на еде можно не экономить: после отъезда Антона Арс питается чаем, сигаретами и жевательной резинкой, редко шлифуя это яблоками или бананами. Ещё Попов думает, что он, впрочем, очень удобный сосед: тихий, почти всё время пьёт чай или спит, не ест ничего. Хотя чувство прилипшего к позвоночнику желудка всё-таки заставило его приготовить яичницу сегодня утром. Она оказалась пересоленной, но портить продукты на вторую и мыть посуду ещё раз не хотелось абсолютно, поэтому он запил ту яичницу горьким кофе, проглатывая, стараясь не жевать, и смирился со своей участью. Антон бы его поругал. Квартира выглядит чужой. Словно необжитой, неуютной и какой-то… Холодной, что ли. Это, кстати, правда — отопительный сезон до сих пор не начался, хотя за окном уже стабильно плюс два-ноль, поэтому спать приходится чуть ли не в куртке. Пару раз Арсений всерьёз задумывался развести костёр, но, поразмыслив об ущербе возможного пожара, решил оставить эту идею. Всё-таки жить у Серёжи пока не хочется, а покупать своё жильё не на что. Без Антона действительно пусто: он обычно занимался облагораживанием и обустройством жилища, даже картину сам повесить предложил, пусть и в своей комнате. У Арсения же всё минималистично: стол, стул, кровать и шкаф. Никаких фотографий, постеров или ещё чего-то, что точно есть у Антона — его стены украшают фотографии из разных периодов его жизни: фотка из Анапы, в которую они ездили в конце прошлого августа (это была самая спонтанная поездка в жизни Арсения), фотографии с его друзьями Димой и Макаром, профессиональные снимки с волейбольных матчей и школьная фотография с выпускного. Все на ней выглядят клёвыми и интересными ребятами, но, когда Арс просил Антона что-то рассказать о его прошлой жизни, тот лишь отмахивался, мол, да, вот, Воронеж, школа, волейбол, колледж, Дима, Илья, мама, ничего особенного, никаких подробностей. А Арсению важны были подробности. Ну ладно, с Макаром он знаком, он часто слышит его голос из телефона Антона, когда тот слушает голосовые или разговаривает по звонку. Он понял, что Шаст с Ильёй знакомы чуть ли не с первого класса, следовательно, этот человек должен знать об Антоне всё от «а» до «я». Было бы интересно его поспрашивать, попросить рассказать совместные истории из подросткового возраста или даже детства, но Антон почему-то не хочет делиться с Арсением такими вещами, а с Макаром лично они никогда не общались и не будут, наверное. Дима же до сих пор остаётся для Арса загадкой, которую очень хочется разгадать, но и нарушать чужие границы нельзя. Замкнутый круг, но Арсений решает не настаивать. Если Антон захочет, он сам расскажет. Парень запускает стирку и ложится на кровать Шаста, глядя в потолок. Чувствует себя странно, каким-то сталкером, будто он сюда незаконно проник, чтобы наслаждаться деталями жизни обожаемого объекта. Арсений откидывает уголок одеяла, заползает под него, ощущает холод этой постели и думает, что он, впрочем, и вправду похож на сталкера. Он словно перенял все привычки Антона за несколько дней его отсутствия: курит, смотрит какие-то комедии и пытается разобраться в том, что такое мемы и какими они бывают. Получается неплохо, но ему всё же ближе импровизация, а прикола в смешных, по мнению некоторых, картинках он не находит. Попов гладит рукой чуть мятую простынь. Тут никто не спал уже неделю, от этого становится грустно. Пахнет лавандовым гелем для душа. Они оба им пользуются, но к этому запаху на себе Арсений уже привык, а вот одеяло и, почему-то, подушка Антона очень ярко впитали в себя этот запах. Наверное, он обнимает их во сне. Брюнет втягивает носом воздух и полностью прячется под одеяло. Холодно. Оно тяжёлое, будто придавливает тебя к матрасу. Арсений читал, что такие одеяла по ночам дают тебе чувство безопасности и защищённости, как будто тебя кто-то обнимает. Арсений думает, что ему тоже нужно такое одеяло. Он чуть ли не простыней укрывается. В мыслях раз за разом возникает мысль, что он, наверное, правда скучает. Арсений первое время не понимал, что так противно сосёт под ложечкой, чего-то хотелось, а чего — непонятно, почему так грустно и даже шевелиться не хочется. А потом понял, что он так скучает. Антон за это время стал его батарейкой (Арсений с испугом осознаёт, что тот, наверное, очень устаёт рядом с брюнетом, потому что отдаёт очень много энергии и почти не получает её в ответ) и опорой, и без него всё ощущается совсем по-другому. Оказывается, телевизор не работает на фоне абсолютно всегда, чай имеет свойство заканчиваться, а конфеты в доме, наоборот, всегда на месте. Вот так и выяснилось, откуда в мусорном ведре столько фантиков. Антон ссылался на барабашку и ржал. Арсений ему верил. Восьмое октября. Эта неделя пролетела так же быстро, как машины под его окном по ночам. Всё больше и больше холодает, и даже не верится, что где-то через месяц эту голую, сырую от постоянных дождей землю будет покрывать пушистый снег. Ноябрь принесёт с собой предновогоднюю атмосферу, хоть зимним месяцем и не является, желание закончить все дела поскорее, чтобы в декабре быть спокойным и хорошо отметить праздник. Не забудет захватить и хандру с апатией и походы к психоаналитику — Арсений ненавидит последние месяцы года. С этими мыслями парень переворачивается на живот, утыкаясь щекой в чужую подушку и прикрывая глаза. У Антона обратный билет на двенадцатое число. Осталось четыре одиноких дня, а потом станет легче. Они созванивались часа три назад, когда Попов чистил память на ноутбуке. Там осталось очень много скачанных ранее для просмотра фильмов, вирусные картинки и ещё разная-разная чепуха, с которой он всё-таки разобрался. Антон похвалил его, и было слышно, что он немножко пьян. Так было уже несколько дней — Арсению кажется, что Илья его спаивает. А ведь он к маме ехал. Ну ладно. Нужно будет ему что-то приготовить. И встретить с поезда. Обязательно. Стиральная машинка громко пикает из ванной, и парень страдальчески стонет. Очень удобно лежать. Он бы лежал всю жизнь. Почему он раньше не лежал? Наверное, потому что он сидел. Да, определённо. Арсений ещё раз по-театральному громко вздыхает, словно его страданиями можно угомонить машинку, но всё же встаёт и плетётся к источнику звука. И что это вообще такое, он же недавно загрузил её. Не должно было ещё постираться… Он открывает дверь в ванную и с ужасом рассматривает буквально плавающий коврик с промокшим насквозь рулоном туалетной бумаги. Как она оказалась на полу — непонятно, Арсений задумывается о существовании реальной барабашки, маленькой такой, чёрненькой и лохматой, а не ростом под два метра с красивыми зелёными глазами. Второй барабашки тут нет — она сейчас пьёт с Макаром, а вот первая точно откуда-то из-за угла наблюдает за парнем и противно хихикает. И что за жизнь такая. Оказалось, что стиралка каким-то волшебным образом протекла. Основательно так — новый рулон туалетки пришлось выкинуть (Арсений готов был поплакать, «зева» нынче дорогая), а коврик повесить сушиться. Его штаны теперь тоже мокрые по колено — он вытирал воду почти час и молился всем существующим и несуществующим богам на то, чтобы не затопить соседей. Без Антона Арсений тут скандалы вести не готов. Не умеет. И боится. Хочется опять лечь под одеяло Шастуна. Как бы это не звучало. А ведь он только согрелся. Сырые штаны словно примёрзли к нему, и холоднее стало раз в сто. Очень грустно. Он стягивает их, вешая на батарею, и щеголяет по квартире в одних трусах и футболке в поиске чего-то, за что можно зацепиться. Например, было бы прекрасно зацепиться за сухие штаны, но Арсений поступает умнее: он решает набрать горячую ванну и расслабиться. Так и получается: он сидит на крышке унитаза и следит за уровнем воды в ванне, потому что второго фееричного и, безусловно, элегантного вытирания воды вверх тормашками уже не хочется. Ничего не хочется. Только лежать. Успокаивает себя — щас полежит. Да ещё и в тепле. В воде. Вообще хорошо. Арсений греется варится в кипятке, задумчиво глядя в потолок. Сегодня опять будет холодно спать. Это слово — «холодно» — в его голове звучит даже чаще, чем «Антон», а это, между прочим, очень высокий рейтинг. Удивительно даже. Наверное, можно поспать в комнате Антона, но это как-то слишком, стоит разрешения спросить. У него там правда теплее, уютнее, что ли, и вообще… Звонок. Парень искренне удивляется, потому что ему кроме Шастуна — и тот редко — никто не звонит. Он вытирает мокрые руки о полотенце, висящее рядом на крючке, и тянется за телефоном. Незнакомый номер, интересно. Может, это Серёжа сменил номер и звонит, чтобы оповестить? Нет, он бы написал. Арсения настолько воодушевила мысль, что о нём кто-то вспомнил, что палец сам нажал на зелёную кнопку. — Алло. — Привет, Арсений. Это папа. У Арсения падает и разбивается на миллион осколков сердце. Он кидает короткий взгляд на шрамы на левой руке, покоящейся на бортике ванны. Хочется сбросить трубку, заблокировать номер и вообще никогда об этом не вспоминать. Лежал себе, никого не трогал, а тут такая подлянка. Три с половиной года не общаются уже, а тут вдруг вспомнили, что сын есть. Арсений считает, что в прошлую и последнюю их встречу он довольно внятно объяснил, что общаться не желает. Ну ладно, будь что будет. — Здравствуйте. Почему на вы?.. В голове десять маленьких Арсениев бегают по кругу и орут благим матом, а один большой Арсений, который лежит в ванной, хочет погрузиться в воду с головой и выдохнуть из себя весь воздух. Потрясающе. — Как твои дела? Пока не родила, блин, что тебе нужно? Помыться хотел. В планах ещё пожить минут двадцать. — Всё нормально. Что-то случилось? — Ты не хочешь к нам приехать? Ну, повидаться… Некрасиво получилось. Мама скучает. Да и увидеть тебя хоть… Несколько лет ведь прошло! Мама скучает. Эти слова останавливают маленьких Арсениев от беготни и заставляют встать в ровную линию. Мама скучает. Арсений тоже скучал, тогда, когда от него отказались, как от котёнка, когда за ним громко захлопнулась дверь после семейного скандала. Арсений тоже скучал, когда она закрывала его в комнате чуть ли не с утра до вечера, когда не кормила в качестве наказания. Арсений скучал. Раньше. Сейчас всё внутри умерло. — Не хочу. На другом конце провода повисло напряжённое молчание. Отец не ожидал услышать ответ прямо так, в лоб, потому что не так они его воспитывали, потому что «как так, Арсений, мы же тебя вырастили!» Эти слова не были произнесены, но парень чувствовал их в воздухе, они заведомо давили на черепную коробку, вызывая желание удариться ей о стену. Хочется выплюнуть из себя мозг, потому что всё так напрягает, потому что в нём столько навязчивых идей, что, может, нужно дать семье шанс, или, наоборот, послать на три замечательных буквы, или… Да что вообще здесь делать! — Ты это… извини. Да. И бросает трубку. — Блять, — тихо выдыхает брюнет, кидая телефон на бельевую корзину и склоняя голову на бортик. Он закрывает глаза и сильно жмурится. Зачем? Вот для чего? Родители действительно думали, что он вот так просто прибежит к ним? Будет обедать за одним столом и вежливо улыбаться? Нет. Наверное. Тогда на кой чёрт нужно было о себе напоминать? Внезапно жар внутри пересиливает ощущения от температуры воды, и Арсений наспех моется, желая скорее глотнуть свежего воздуха. Натерпелся. Выходит на балкон прямо так — в куртке на голый торс, домашних шортах и с мокрыми волосами. Расслабился, блин. Закуривает. Вспоминает себя-подростка, который считал, что если подведёт родителей, то будет считать себя конченым ничтожеством. Так, правда, и было, но, даже отмахиваясь от проблем обычным словом «надежда», в конце концов ты остаёшься один на один с жестокой реальностью, где взрослый мужчина (твой папа!) бьёт тебя ремнём по ногам до чёрных синяков и невозможности ходить и садиться на задницу ближайшую неделю. Тряхнув головой пару раз так, что на окнах появились капли от его влажных прядей, Арсений достаёт из кармана телефон. Яркий свет от экрана телефона слепит и заставляет зажмуриться. Он набирает уже выученный наизусть номер и прикладывает динамик к уху, затягиваясь. Всё вдруг стало таким бесцветным. Три длинных гудка. Хочется скорее уснуть. Скорее новый день, чтобы забыть об этом. Хочется Антона рядом. Четвёртый… — Ало, да. Арс, привет, — на фоне слышна музыка, чей-то голос, треск стекла и множество других пугающих звуков. — Здравствуй, Антон, — сухо здоровается Арсений, наблюдая за одной единственной машиной, быстро проехавшей мимо их многоэтажки. Куда люди в такое время могут торопиться? — Не занят? — Нет, н-е-е-ет, говори, — тянет он, после сразу разрываясь в хохоте. Наверное, там произошло что-то смешное. — Я могу поспать на твоей кровати? Просьба кажется такой детской, глупой, что хочется даже извиниться и сбросить трубку, но собственный голос звучит таким отчуждённым и пустым, что даже собеседник настораживается — музыка на фоне стихает, слышится характерный звук замка и на удивление серьёзный, трезвый голос. — Конечно, — отвечает Антон, — Что-то случилось? Я тебя таким давно не слышал. Да я сам себя таким давно не слышал. — Отец позвонил, — почти шепчет Арсений, выбрасывая бычок в пепельницу на подоконнике. Он закрывает балконную дверь, вешает куртку в прихожую и целенаправленно двигается в сторону чужой кровати. Нос покалывает, а ком в горле свидетельствует о подступающих слезах. Нет-нет-нет, Арсений, не сейчас. Нельзя. — И… Как? — в чужом голосе заметно волнение, интонация такая мягкая, осторожная. Приятная — о нём переживают! — Мне поговорить с тобой? Давай видео включу? — Нет, Антон, иди, тебя там Илья ждёт! — без капли обиды, искренне говорит Попов, накрываясь одеялом. Оно по-прежнему тяжёлое и холодное, но уже плевать. Он вдруг чётко для себя понимает, что не хочет слышать ответ. Ему было важно услышать разрешение в ответ на просьбу, и, может быть, мелодичный голос Антона, но углубляться в собственные ментальные проблемы и погружать в них Шаста не хочется. Когда голос начинает предательски дрожать, Арсений судорожно бросает пожелание доброй ночи и заканчивает вызов, мысленно извиняясь перед Антоном. Он ведь не виноват, что Арс такой. Эта мысль застревает в голове. А кто виноват, что я такой? Брюнет нажимает на боковую кнопку на панели телефона, блокируя экран, и кладёт его рядом с подушкой. Руки от чего-то тоже подрагивают, и из глаз по щекам текут горячие слёзы. Арсений зачем-то прикрывает рот ладонью, словно его кто-то может услышать. Он не понимает, как это вообще произошло. Такой день испортили, он даже в ванной полежал, согрелся, наконец, поел утром, перед сном бы в Инстаграме позалипал, а теперь вот. Оказался в плену накопившихся эмоций и чувств… Хотя оно, наверняка, и к лучшему. Зато не расплакался бы перед Антоном, когда бы тот вернулся. Или при Серёже. Он обещал заехать, кстати. Нужно будет позвонить завтра, узнать… Они оба не видели его в таком состоянии, но Арс уверен, что Шаст слышал. Перед тем… Роковым днём брюнет некоторое время провёл в комнате, захлёбываясь в своих слезах, царапая стены и время от времени засыпая на полу. Позже, вспоминая об этом, Арсений думал, что лучше бы он действительно умер, лучше бы Антон не находил его и не вызывал скорую, а дал спокойно умереть в луже собственной крови и страха. Попов решает не вдаваться в глубины этих рассуждений на ночь глядя, отметая все мысли о лете, Антоне и своих психических расстройствах. Всё потом. Всё завтра, послезавтра, когда угодно, но не сейчас. Сейчас он слишком потерян. Отец и мать… Вспоминают о нём. Это, наверное, в глубине души даже приятно — о тебе не забывают. Но, если думать о том, что эти люди сделали и сколько боли привнесли в его жизнь, жизнь тогда ещё маленького Арсения… Сюрреализм какой-то, взрослый парень, почти мужчина, а лежит и содрогается в безмолвных рыданиях. Печально. Шаст я надеюсь, ты помнишь, что я всегда рядом? я далеко, но я с тобой всё будет хорошо пиши мне! обязательно. я буду отвечать Арсений зажмуривается, стараясь вытеснить оставшиеся слёзы, отмечает сообщение как прочитанное и сильнее натягивает одеяло. Вкусно пахнет. Можно представить, что он здесь сейчас не один. Даже спокойнее как-то. В темноте, правда, немножко неуютно, но нет сил на то, чтобы вырваться из кокона уже почти согревшейся постели и плестись до выключателя, чтобы зажечь люстру под потолком. Интересно, что будет завтра? Может, пойти погулять? Или самому к Матвиенко съездить? Он так давно его не видел! Серёжа — его близкий и единственный, не считая Антона, друг. Они познакомились в студенческие годы, когда Арс только поступил в универ. Серый очень старался расположить его к себе, помогал довериться и открыться. Так и получилось. Попов как слепой котёнок — на него где-то обратили внимание, значит нужно идти в то место. Хорошо, что ему не попались плохие люди, кто знает, что бы с ним было тогда. После ухода Арсения из родительского дома Серёжа с радостью принял его к себе — он тогда тоже бросил универ и занялся бизнесом. У него своя кофейня (там очень вкусные пончики!), ради открытия которой Матвиенко очень долго и муторно разбирался с документами, покупкой земли, вопросом о финансировании… Но он справился! На открытии Арс тоже присутствовал, это был один из самых счастливых дней в его жизни. Он переворачивается на другой бок и прикрывает глаза. Арсений засыпает, чувствуя себя измотанным сегодняшним днём и самим собой. Зато он знает, что рядом с ним есть кто-то, кому на него не всё равно.

***

поэзия — в тебе. простые чувства ты возвышать умеешь до искусства.

      Антон шмыгает носом и втягивает воздух через стиснутые зубы. Он сидит на маленькой деревянной скамейке, с которой кусками слезает бирюзовая краска. Здесь влажно и холодно, пронизывающий ветер колышет кроны деревьев над головой и забирается под одежду, заставляя съёжиться и уткнуться носом в ладони. Очень тихо: кроме ветра не слышно ни звука, мёртвая тишина обволакивает и пугает, но здесь она как нельзя кстати. Антон сжимает кулаки и борется с желанием лечь на землю, раствориться в ней. Муторный, зыбкий сумрак. В слабом свете сознания всë вдруг потеряло строгие очертания. Парень закрыл глаза, представляя, как сорняки под ним оживают и забираются под куртку, прорастая сквозь него. Всё здесь: скамейка, земля, небольшая ограда со скрипучей калиткой, запах озона и деревянный крест, воткнутый на пустыре, дальше от всего, совсем отдельно — будто ненастоящее, придуманное и нарисованное, снятое в каком-то фильме, но не наяву, нет, не может быть такого. Антон не был здесь после похорон. Он смотрел на бледное, почти белое лицо когда-то жизнерадостного Димы и осознавал, что находиться здесь не сможет. Воздух словно густой, тяжёлый и давящий, и хочется выбраться, убежать и спрятаться, удерживая в себе страх и непонимание. Слишком сложно, слишком больно и невыносимо. Поэтому он и убежал — уехал при первой же возможности, стирая из памяти тот ужасный звонок и глухой звук удара гроба о дно выкопанной ямы. — Я не оставил тебя, — шепчет Шаст, очнувшись на коленях у бугра земли. Он чувствует, как те промокают, как вокруг будто сгущается туман. — Скажи, Поз, зачем? Почему ты всегда молчал? Почему я ничего не знал? — голос дрожит, и Антон закусывает губу, сдерживая невысказанное горе, отвращение к самому себе и чувство, что его предали. В голове крутится «ты виноват, ты не смог помочь, не уберёг, это всё из-за тебя», и хочется оторвать от себя что-нибудь, внушительный такой кусок, который окажется гнилым. Там будут, наверняка, черви, некоторая стадия разложения и гной, который будет сочиться из него, чтобы показать всем и самому Антону в том числе: «Вот он, ты, такой слабый и жалкий, униженный и ущербный, вот ты, смотри!». А потом он расшибётся где-нибудь о стену, и после там останется лишь огромное пятно тёмно-бордового цвета, которое ничем не отмоешь и не закрасишь. Антон, почему? Антон, ты плачешь? Ты не мужчина? Антон, Антон, Антон… — Я бы ничего не смог сделать, — тихо шепчет, пытаясь доказать это самому себе. Конечно, не смог бы. Ты и с собой совладать не можешь, а берёшь на себя ответственность за чью-то жизнь смерть. Выглядишь жалко, Антон, поднимись. Отряхни штаны, ты как домой поедешь? Дурак. Даже смотреть на тебя тошно. — Прости меня, — парень поднимает голову на фотографию Димы на кресте. Тут он ещё совсем-совсем другой, ему тут лет семнадцать, а погиб он в двадцать шесть. Странно, что так. Шаст улавливает звук ломающихся веток и листвы где-то позади себя. С губ срывается звук, больше похожий на хрип, и парень уже знает, что с голосом можно распрощаться. Да он бы и распрощался, как русалка Ариель. Она взамен на ноги, а Антон — на Поза. — Прости. Прости, господи, блять, извини меня! Я не знал, я не мог, я… Илья огибает маленький заборчик, с лёгким скрипом закрывает за собой калитку и за локоть тянет парня вверх. Глаза безумные, как у наркомана, бегают по лицу с явным вопросом, пустые, тёмно-зелёные, как болото, в котором погрязнешь — не выберешься. Макар чуть бьёт его по щекам, называя по имени несколько раз, стискивая одно плечо в пальцах. Антон смотрит так отчуждённо, словно потеряв над собой контроль. Страшно его таким видеть, но это нужно было сделать — одна из целей приезда в Воронеж. Илья подаётся вперёд и позволяет другу дать волю эмоциям. Антон обмякает и сотрясается в беззвучных рыданиях, утыкаясь носом куда-то в шею. Внутри чувство, будто все органы пропустили через мясорубку и заставили их жрать. Непонятная тошнота заставляет вцепиться руками куда-то в воротник Макара и поделиться содержимым своего бедного тела с кучкой листьев рядом. Антон благодарит самого себя и листья, что этот феерический пиздец не распространился на друга. Илья держался стойко — ничего ему не сказал, лишь отвёл подальше, ближе к выходу из кладбища, достав бутылку воды и мятный холз. Запивать его ледяной водой — жесточайше тупое решение, но зато во рту не будет стоять вкус блевотины. Антон открывает камеру на телефоне и видит красный опухший нос, не менее красные глаза с полопавшимися капиллярами и щёки, стянутые слезами. Зрелище не для слабонервных. Илья сочувствующе хлопает его по плечу и предлагает сигарету. Очень заманчиво. — Ты как? — интересуется, вытаскивая из кармана куртки зажигалку. Антон съёживается от внезапного порыва ветра и хмыкает носом. А как я? Плохо, как. Даже хуёво. Какой-то риторический вопрос, Макар, не находишь? — Ну, в смысле… Легче стало? Или жалеешь о том, что пришёл сюда? — блондин поджигает конец сигареты, зажатой между чуть подрагивающими губами Шаста, переступая с ноги на ногу. Антон понимает его. Холодно. — Я думаю, мне бы было ещё хуже, если бы я этого не сделал, — затягивается, — я чувствую сильную вину перед ним, и избавиться от этого не смогу, наверное, до конца собственной жизни, — Макар пару раз кивает, перехватывает сигарету Антона, пару раз затягивается и возвращает ему, выдыхая куда-то в сторону. Они стоят у железного забора с прутьями, ограждающего кладбище от остального города. Очень странная планировка, честно сказать: трамвайные пути, которые пересекают всю улицу, рядом, через короткий пешеходный переход, торговый центр, и прямо за ним огромное кладбище, размер которого для всех является загадкой. В началке старшеклассники рассказывали Антоше и Илюше, что весь Воронеж был построен вокруг этого леса, а потом там стали хоронить его жителей. Антон до сих пор думает, что это так. Хотя кто его знает. — Что собираешься дальше делать? Антон поворачивается в его сторону и хмурит брови, не ожидая такого вопроса, который, к удивлению, поставил его в ступор. Макар смотрит тоже, ждёт, потому что у него вроде как всё понятно — он довольно популярный художник, рисует на заказ, помогает украшать локации для квестов или детских больниц, садов и школ Воронежа. А у Антона в голове где-то после колонки «школа» стоит еле видная «колледж» (его оттуда отчислили), а после совсем неярко — «работа». Почему-то его мозг упрямо игнорирует «карьеру» и «образование». А ещё он по всем фронтам проебался по шкале саморазвития и самопознания. Просто во, чел. Что я хочу делать? Да ничего, хочу обнять Арса и погулять по магазинам в поисках новой большой кофты. А, ну ещё поспать. Да. Спать это святое. А что ещё делать-то?.. — Я не знаю. Мне кажется, нет ничего, чем бы я мог заниматься, что приносило бы мне удовольствие и деньги. Я всё ещё живу на зарплаты со старых подработок, а идти официантом или барменом снова не хочу вообще. У Арса такая же хуйня, он кем только ни был — и переводчиком, и статьи редачил на всяких форумах, и сам их писал, и картины свои продавал… Я ему предлагал этим всерьёз заняться, но он чё-то не хочет. Дурак. Умел бы я рисовать, как вы оба, не торчал бы на съёмной хате и не старался кушать поменьше, чтобы на подольше хватило. Тяжело это, — он вздыхает, кидая бычок под ноги, и протирает глаза ребром ладони. Перед ними на мгновение замигали разноцветные звёздочки, и появилось неприятное чувство рези. — Так ты ж у нас литературный мальчик, — начинает Макар, кивая в сторону аллеи за выходом из кладбища. Они двигаются в ту сторону, шаркая подошвами, — я помню, ты стихи писал, рассказы какие-то. Опубликуй их где-нибудь или с Пашкой посоветуйся. Клёвый мужик, мы с ним до сих пор общаемся. Он может тебе подскажет чё-нить. А то нах добру пропадать. — Алексеич? — недоумённо уточняет Антон, выпучив на блондина болящие глаза. Тот кивает. — Ахуеть. А чё, он до сих пор у нас в шкалке преподаёт? — Да, уходить не собирается вроде пока. Так с нашего выпуска-то прошло лет пять всего, он молодой ведь. Уже предвижу, как мозги мелким будет ебать, когда ему под семьдесят будет, — Шаст чуть улыбается, всерьёз задумавшись над словами Ильи. У него с детства была тяга к литературе, и это был единственный предмет, на котором Шаст старался не халявить. Ладно, будем честными, Антон ебланил везде, но на литре чуть-чуть поменьше. Павел Алексеевич, их препод, уговаривал парня остаться до одиннадцатого и сдать ЕГЭ по его предмету, но тот испугался ответственности и ушёл. Может, и зря. Но у него тогда спорт в приоритете был, жаль, что ушёл потом и из него тоже. Вообще короче отовсюду свалил. Даже грустно как-то. Перед глазами мелькают возможности, которые могли бы открыться, если бы Шаст поработал мозгами и остался в школе, а не свалил в первый попавшийся колледж на не интересующую его специальность, о выборе которой тот потом тысячу раз пожалел. Антон вспомнил — он ведь даже в литературных вечерах участвовал! Читал стихи, пил чай, как настоящий джентельмен — даже мизинчик оттопыривал! — и слушал других детей, его ровесников. Ему за это ставили хорошие оценки и дарили хлам всякий, типа кружки с эмблемой школы или ручки. В девятом классе он жёстко выгорел эмоционально, засунул все свои исписанные стихами тетрадки в дальний ящик и перестал отвечать на уроках литературы. Алексеич расстроился, но продолжал поднатаскивать парнишку по программе старших классов, надеясь на то, что это даст свои плоды. Таким образом в списке прочитанных книжек появились «Война и мир» (Антон понял, что если пропускать описания боевых действий, то чтение идёт в два раза быстрее), «Тихий дон», «Мастер и Маргарита» и пара произведений Достоевского, на середине прочтения которых девятиклассник громко матерился и захлопывал книжку. Я понял, блять, что ты хорошо пишешь, Федя, можно попроще? У Антона дома, в Питере, в третьем ящике стола лежит тетрадь с котиками. В ней находится пара рассказов о некой Адель — воспитаннице женского пансиона и её тяжёлой судьбе, стихи собственного сочинения, написанные ещё в подростковом возрасте, и просто странные зарисовки, в которых Шаст пытался через рандомных героев литературного мира поделиться своими переживаниями. Он никому этого не показывает. Макар просто знает, что тот что-то писал, а Арсений даже не догадывается — он об Антоне вообще мало что знает. Парень перед Арсом всегда открыт, но о себе сильно много не рассказывает, сам не понимая, почему — Шаст эту игру начал ещё полтора года назад, когда они съехались, и не закончил до сих пор, когда их общение вышло на новый уровень. Антон снова начинает думать о нём, о том, что Попову несколько дней назад звонил отец и просил приехать домой, о том, что с тех пор Арс очень сухо отвечает на его смс-ки и не берёт трубки. А ещё о том, что он в Попова, кажется, влюбился. — Как чувствуешь себя? Не тошнит? Давай за энтеросгелем сгоняю? Упс. — Фу, блять, Макар, не упоминай эту штуку при мне. Илья смеётся, и после этого напряжённая атмосфера, что витала над ними обоими после того, как они покинули кладбище, рассеялась. Антон, безусловно, сильно переживал, его глаза до сих пор саднило от большого количества выплаканных слёз, а голова в височной части пульсировала, но после той истерики вместе с рвотой из него вышло всё то, что давно колыхало, и стало в разы легче. Он должен был навестить Диму раньше. Но лучше поздно, чем никогда. С этой мыслью он пересекает перекрёсток и вместе с Ильёй двигается к своему дому.

***

      — Да, всё хорошо. На новый год не обещаю, но весной — возможно! — парень нажимает на белый самолётик, отправляя сообщение маме, и собирает сумку. Он уже сдал постельное, перекусил и на славу выспался. В этот раз с ним не ехал почти никто — в середине октября, видимо, мало кого тянет на плацкарт, и поездка прошла с комфортом. Мама скидывает фотку Лорда, лежащего на кровати Антона. Он отвечает тремя розовыми сердечками и сверяется со временем. До прибытия час, и Макар выебал Шасту все мозги, чтобы тот обязательно позвонил ему по видеосвязи, когда приедет, чтобы убедиться, что «никто его по дороге не убил и не трахнул». В вагоне небольшая суета, в животе тоже — какой-то странный комок нервов скрутился и не спадал уже пару часов. Будто он не домой приехал, а к Ире в Москву, чтобы сказать ей о том, что всё ещё безумно любит. Или чтобы сделать предложение руки и сердца. Антон трясёт головой, отбрасывая эти мысли, удивляясь своей фантазии. Он ведь давно к ней ничего не чувствует. Тогда почему такой напряг при упоминании того, что сегодня он будет спать через стенку от Арса? Антон давно задумывался о своей возможной сексуальной ориентации. Безусловно, ему нравились девушки, он искренне, возможно, по-детски наивно, но правда любил Кузнецову, залипал на красивых девочек на улице, и делал всё, что подобает «нормальному» пацану, но и не отрицал, что у него действительно пару раз вставал в мужской раздевалке на тренировках, что в разделе гей-порнухи он был редким, но гостем, и просто… Испытывал симпатию и к парням тоже? Первое время он находился в стадии отрицания, думал, что с ним что-то не так, и даже хотел обратиться к психологу, но потом подумал, что это будет глупо. Типа, здравствуйте, я иногда дрочу на мужчин, можете избавить меня от этого? Потом, почитав о нетрадиционной сексуальной ориентации, поразмыслив над тем, точно ли он себя не обманывает, и посмотрев своё первое видео, где участвуют два парня, понял, что да. Оказывается, не только девчонки способны вызвать в нём бурю чувств и эмоций. Годам к двадцати полностью принял это, а потом встретил Арса и ахуел — будем честны, он выглядит, как блядский Аполлон, и когда ты живёшь с ним в одной маленькой квартирке, моешься одним гелем для душа, частенько видишь его без футболки и просто находишься рядом дольше нескольких часов, становится сложно думать о том, что ты, вообще-то, не имеешь права на то, чтобы пялиться на стройное, подтянутое тело в открытую. Антону приходилось делать вид, что его очень интересовали катышки на подлокотнике дивана, или вытирать и без того чистый кухонный стол — в зависимости от того, в какую часть квартиры Арсений соизволял пойти после душа. Ещё одним звоночком стала одна простая вещь — хотелось не только Попова касаться, но и знать, как он себя чувствует. Хотелось показать, что он может в любой момент к Шасту обратиться, и тот выслушает и поможет. А ещё научиться готовить, чтобы удивлять его с утра, настраивая на хороший день. Антон решил, что зашёл слишком далеко, Арс ведь, наверное, натурал, у него вроде тоже девушка была, а он размечтался. Мысленно вытер лужу слюней возле образа Попова после ванной и посмотрел в окно. Поезд постепенно замедляется, давая возможность получше рассмотреть ночные огни Санкт-Петербурга. Стемнело уже давно, часов в семь вечера, и фонари светили слишком ярко в этом сумраке, хотелось даже отвернуться или зажмуриться. Антона никто не должен встречать, он сейчас вызовет машину и спокойненько вернётся домой, где Арсений, наверное, уже давно спит, а на кухне будет гореть свет, чтобы он не рухнул в прихожей, когда зайдёт в кромешную тьму. Арс всегда так делал, когда Антон поздно возвращался откуда-либо. На телефон приходит смс-ка от оператора сотовой связи, в которой его поздравляют с возвращением, и Шаст смахивает уведомление, поднявшись со своего места. На плече висит рюкзак, а на запястье — пакет, мама передала брюнету гостинцы. А ещё кучу закруток на зиму, за что Антон ей искренне благодарен. Парень присоединяется к очереди на выход из вагона, замечая, как в груди бешено бьётся сердце. Он кладёт свободную руку себе на щёку, чувствуя, как она горит. Морщится ещё — ладошка противная, холодная и влажная. Он отписывается Макару, что вернулся и позвонит позже, на что моментально получает ответ — его обозвали блудным сыном. Спустившись с высокой ступени, чувствуя под ногами наконец асфальт, Антон вдыхает полной грудью морозный свежий воздух. Он наконец-то вернулся. В Воронеже, на родине, было очень круто! Они с мамой ездили в центр, много болтали, фоткались и смеялись, с Ильёй виделись каждый день, пили и орали музло на его лоджии, за что получили от соседей. А ещё он Диму проведал. Эта мысль грела душу. Однако в Воронеже хорошо, но в Питере ещё лучше — всё-таки, сейчас он живёт здесь… — Антон! Парень оборачивается на знакомый голос. На Восстания не очень много людей — кто-то сразу спустился в метро, кто-то стоял около своего чемодана и курил, а кто-то стремительно бежал в сторону Шастуна. Тело подалось вперёд, и его сразу встретили тёплые объятия. Арсений пах домом и какой-то выпечкой, а ещё сигаретами. Он глубоко дышал, прижимаясь ближе, вцепившись ладонью в волосы на антоновом затылке. Этот момент хотелось запомнить. Хотелось записать его на подкорке, чтобы постоянно пересматривать, чтобы снова и снова испытывать это чувство умиротворения, лёгкости и благодарности. Благодарности за то, что Арс позволил себя обнять. Более того, он буквально бежал к Антону для того, чтобы обняться. И сейчас его грудь так часто вздымается, рот приоткрыт в попытках вдохнуть побольше воздуха, а руки не позволяют отступить ни на шаг. Очень приятно. Заверните, пожалуйста, ещё парочку. Хочется так всегда. — Привет, Антон, — улыбается куда-то в шею, чуть-чуть смеётся. Аж коленки подкашиваются. Господи, как он, оказывается, скучал. Попов в его руках наконец расслабляется, дышит ровно и спокойно и не отстраняется. Давай простоим так вечность, пожалуйста?

***

      В лифте Арсений смотрит, не отрываясь, а Антон лишь молчит, подавляя в себе желание отвести взгляд. Ну какой ты невозможный, блять. В квартире ожидаемо холодно, всё идеально стоит на своих местах, и Шастуну даже немного стыдно ставить свои огромные грязноватые кроссовки рядом с чистейшими кедами Арса, выставленными ровно в ряд. Они заваливаются на кухню, помыв руки в неловкой тишине. У Антона с дороги присутствует небольшое чувство голода — или это тревога, не исключено, иначе зачем этот чёрт так смотрит — и он готов молиться на брюнета, который к его возвращению приготовил пасту с беконом. Арс, до этого момента почему-то скрывавший свои кулинарные способности, кушать отказался, сел напротив и принялся наблюдать за Антоном, поглощавшим макароны в полную силу. — Как дела? Лучший вопрос, который можно задать спустя почти две недели разлуки. — Не ожидал, что ты меня встретишь, — ответил Шаст, проглотив неловкость вместе с кусочком бекона, наматывая новую порцию спагетти на вилку. — Я хотел сделать тебе приятно, — невозмутимо говорит Арсений, складывая руки на столе и ставя на них подбородок. Теперь получалось, что он смотрит на Антона как бы снизу вверх, и от осознания этого Шастун чуть не поперхнулся. — Ты сделал! — чуть ли не вскрикнул он, и голубые глаза напротив довольно блеснули. Брюнет изогнул краешек губ в улыбке, поднимаясь со стула и потянувшись к Антону через весь стол. У того чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда Арсений положил ладонь на его горящие щёки и большим пальцем провёл по кромке нижней губы. — У тебя сыр тут остался, — ответил на немой вопрос друг (?), присаживаясь на своё место. Медленно, не разрывая зрительный контакт. Начало какого-то… — А это точно не порно? Пиздец.

***

      Антон наблюдает за размеренными движениями груди Попова. Вдох, выдох, вдох, выдох. У Шаста даже голова немного кружится — Арсений в его кровати! У него растрёпана влажная после душа чёлка, губы чуть-чуть приоткрыты, так, что на них можно разглядеть трещинки и мелкие ранки. Поза расслабленная, он прикрыт одеялом по пояс, и футболка его немного приподнялась, открывая вид на тонкую полоску кожи на низу живота. Слишком. Это просто слишком. Так нельзя. Так нельзя, но когда Арс предложил спать вместе неделю назад под предлогом того, что так теплее, Антон молниеносно согласился, не подумав о том, что его сердечко будет болезненно сжиматься с каждым взглядом, брошенным на спящего брюнета. Он ведь ещё и сонным его видеть будет! Обычно Шаст просыпается намного позже, а тут он точно услышит, как Арс встаёт с кровати, и увидит его заспанные глаза, потому что сон у Шастуна чуткий. Он заставляет себя отвернуться и упереться взглядом в тетрадь перед собой. Какие-то извращения в голову лезут. На тетради лежит чёрная гелевая ручка, разворот открыт ближе к середине. Страница немного потрёпана и заполнена наполовину. Здесь строчки, написанные Антоном. Тем Антоном, что встречался с Ирой. только прошу, не пропадай без вести, Тем Антоном, что целовался до одури на закате, ныкал сигареты под матрасом и помогал маме достать что-то с верхних полок. оставь хоть какие-то ниточки, адреса. Тем Антоном, который каждый день проводил время на стадионе, где бегал и прыгал, отрабатывал подачи… я буду искать тебя до бесконечности, Тем Антоном, который торопился обратно на улицу, чтобы схватить свою девочку на руки и провести с ней очередной вечер. пока мне будет сниться наша весна.* Это строчки, написанные тем Антоном, о котором нынешний иногда вспоминает. И скучает. Да, скучает. Арсений рядышком ворочается, что-то мычит, переворачивается на другой бок и снова затихает. Шаст щёлкает ручкой и разглядывает свои пальцы в полумраке старенькой настольной лампы. Приосанивается, смотрит тупо на чистые строчки и начинает выводить буквы. ты — музыка, но звукам музыкальным ты внемлешь с непонятною тоской. зачем же любишь то, что так печально, встречаешь муку радостью такой?** Это всё, на что он способен. Парень перечитывает строчки несколько раз, словно перекатывая каждое слово на языке. Не понимает, нравится ему или нет. Антон прячет тетрадку в третий ящик, старается тихо его закрыть и облегчённо выдыхает, наблюдая за тем, как у Арса лишь подрагивают ресницы. Не проснулся. Лампа выключается, погружая комнату в кромешную тьму. Он ложится у края, накрываясь одеялом, под которым даже жарко — тепло тела рядом греет лучше батареи. Стоило Антону улечься поудобнее, прикрыть глаза и начать проваливаться в сон, его поперёк груди обняла рука, с силой прижимая к себе. Сегодня ночью Шаст будет спать очень крепко.