всё, что мне надо

***

      Закрываю очередную вкладку, найденную по запросу «что со мной не так», прокручивая в голове предложенные имена психотерапевтов и адреса клиник. Очень позитивно. Думаю, в ближайшем будущем это мне и впрямь понадобится, потому что уже реально не выдерживаю. Ну ладно, как известно, нервы сдали — и я сдам. Ноутбук зависает, и через несколько секунд передо мной возникает не закрытый сайт с вариантами ОГЭ по обществознанию. Хочется вскрыться. Виски почти пульсируют, отдавая неприятной болью — прикладываю к ним указательные пальцы, с силой нажимаю и закрываю глаза. Внизу опять шумно, слышатся звуки, кажется, разбившегося стекла и двух грубых голосов — они явно спорят друг с другом. Я уже привыкла и не сильно обращаю на это внимание, но желание поставить какую-нибудь железобетонную стену возле своей двери, чтобы огородиться от визгов, криков, постоянной ругани и всех этих людей, растёт в геометрической прогрессии. Выключаю ноут, втыкая наушники, заранее подключённые к телефону. Ложусь на ковёр, в котором хочется раствориться — пушистый и приятный. Этажом ниже раздаётся какой-то звук, похожий на падение чего-то тяжёлого, настолько громкий, что дошёл даже до меня, лежащей на полу комнаты второго этажа и слушающей музыку. Будто слон прыгнул. А, нет, они же прыгать не умеют. Я об этом в паблике каком-то вычитала. Кошмар, да я кладезь ненужных фактов. Первый порыв после чего-то явно не особо приятного, произошедшего на первом этаже, — пойти и узнать источник звука, проверить, все ли живы и что вообще происходит, но я останавливаю себя — и сами разберутся. Не хочется попасть под горячую руку кого-либо из взрослых. Тонкий голос из гарнитуры поёт о любви и весне на английском языке, который я тоже собираюсь сдавать, и от этой мысли будто даже физически начинает тошнить. У девчонок в моём классе уже были или есть отношения: у кого-то с мальчиками, у кого-то — с девочками. Странно всё это, меня такие вещи никогда не интересовали и интересовать, наверное, не будут никогда — когда там целоваться, за ручку гулять и видеться каждый день, если на носу экзамены и настойчивые вопросы о том, кем я хочу быть. Отцу важно довести меня чуть ли не до поста президента. Нет, скорее, его главной… Кем? Заместительницей? Президентом должен стать Арс, он же старше и сообразительнее. Вот и высказывает свою мудрость отцу этажом ниже. Даже интересно, что они опять не поделили и в чём не сошлись. После того громкого звука стало тихо, но лишь на несколько минут (я даже успела переключить песню на другую и переслушать её), а потом по новой: оры, громкие звуки и так далее по известному сценарию. Телефон вибрирует от уведомления, и я раздражённо смахиваю его, увидев имя отправителя. Сурков достаёт, если честно. Зовёт завтра, кажется, погулять, но у меня по планам репетитор, а он вернулся из своей поездки в Казань и грезит мечтами мне о ней поведать. В мыслях возникает идея реально его послать, заблокировать и вообще не обращать на него внимание, но вспоминаю, что он мне, вообще-то, когда-то помогал с проектом и ничего плохого не сделал. Обещаю себе ответить ему позже. Не успеваю опомниться, как дверь в мою комнату открывается и почти с хлопком закрывается. Теперь перед (по-прежнему лежащей) мной стоит каланча с грустной моськой. — Что случилось? — сажусь, складывая ноги по-турецки. Наушники убираю, разговор, видимо, предстоит серьёзный. Этот молодой человек никогда ко мне так просто не заходил. Мне кажется, после его четырнадцатилетия он вообще перестал помнить о моём существовании. — Окс, — Арс садится передо мной так же, и в глазах его такая тоска, что хочется даже подползти ближе и обнять, но у нас не такие отношения, чтобы можно было себе это позволить, — я хочу уехать. — Куда? Опять оставишь меня тут с этими? — киваю куда-то за него, на дверь, он даже оборачивается, но ничего не говорит. Арсений имел привычку куда-то пропадать, но родители мне это объясняли очередными конкурсами или соревнованиями где-либо. Иногда было очевидно, что он всё это выдумывал для мамы с папой, потому что по-другому уйти отсюда надолго не представлялось возможным. Парень передо мной хмыкает носом. Я качаю головой. — Ты типа разрешения у меня спрашиваешь? Брат смотрит на меня. Долго, пытливо, явно хочет что-то сказать, но боится. Спокойно смотрю в ответ. Ещё в детстве мы могли сидеть друг напротив друга часами и просто молчать, потому что разговаривать не разрешали, поэтому неловко не было, но эта тишина давила сейчас, так как я знала, что до этого Арс явно не песни папочке пел. Я никогда не видела его таким озадаченным и разочарованным, нас с ним с детства приучили к покерфейсу и минимальному проявлению эмоций, на людях — особенно, иначе по приезде домой получишь звонкую пощёчину или пару… десятков ударов тяжёлой пряжкой отцовского ремня по бёдрам. Я морщусь — эти самые бёдра под домашними штанами внезапно начинают гореть, жечь, будто раны на них совсем свежие. У Арса кадык плавно опускается и поднимается, я даже замечаю, что руки у него чуть-чуть дрожат. Он сглатывает, глубоко вдыхает, задерживает внутри себя воздух и оглушает меня одной простой фразой. — Я хочу уехать навсегда.

***

      Девушка проводит дрожащими пальцами по фотографии. Здесь ей шесть, и она сидит на шее у мальчика, который крепко держит её за ноги и улыбается, глядя в камеру. У девочки два хвостика на длинных волосах, таких же тёмных, как у брата. Она прячет пальцы в его шевелюре, улыбаясь краешком губ. Дети на снимке выглядят очень официально — брюнетка вспоминает, что это было какое-то мероприятие их папы, на которое он почему-то решил взять их обоих. У мальчика на шее галстук, идеально выглаженная белая рубашка и брюки со строчкой. Девчонка в платьице, чёрно-синем, с красивым пышным подолом и кружевными рукавами. Всё, казалось бы, слишком прекрасно. Обеспеченная семья, большой дом с множеством комнат, все желаемые игрушки и одежда. Только вот за улыбками этих детей скрывается страх, сковывающий, всепоглощающий, почти животный. Дома их запрут в этих самых комнатах, порознь друг от друга, и им обоим придётся только догадываться, что их родителям придёт в голову дальше, как ещё помучить своих детей, соблюдая только одно условие — никто ничего не должен узнать. Все синяки и ссадины тщательно скрывались новыми одеждами, иногда тональными кремами, а если случай совсем запущенный — вызывали врача на дом, который упрямо делал вид, что не понимает, что происходит, и откуда у детей, которые не покидают стены этого дома, такие жестокие побои. — Убери это, — чеканит отец, проходя мимо дочери, сидящей на диване в большой гостиной. Она быстро утирает слезы, пряча изображение под диванную подушку, заправляет прядь волос за ухо и поднимает глаза на мужчину. — Он мой брат! Твой сын! — девушка выпрямляется во весь рост, становится рядом и смотрит в суровые, холодные глаза. В них замерла сталь, ледники и ужасная жестокость. Они ярко-голубые. Такие же, как у нее. И у Арсения. — Как ты можешь говорить так о нём?! Вы сами довели его до такого состояния и теперь перекладываете всю ответственность со своих плеч! — она хмурит брови, а мужчина кривит губы в усмешке. Бесполезно. Это всё бесполезно. На тот момент шестнадцатилетняя Оксана поддалась влиянию взрослых, и, хоть в глубине души и понимала, что Арсений не виноват, всё равно не давала себе произносить это имя. При родителях — особенно, они своего сына теперь вообще не воспринимали, от этого было ещё больнее — неужели можно так просто забыть человека, котрого вы растили двадцать лет и возлагали на него такие надежды? А потом, когда до отца дошло, что из дочери тоже можно слепить вундеркинда — читать как «ребёнка с покалеченной психикой» — начался сильнейший круговорот из репетиторов, элективов и так далее. Окс тогда смутно понимала, что повторяет судьбу ушедшего из её жизни брата, но продолжала потакать матери с отцом, по вечерам сжимая в пальцах подушку, мокрую от слез. ОГЭ сдала, ожидаемо, на высшие баллы. Воздух сотрясся от звонкого удара. Девушка упала на колени, к ногам Попова-старшего. Щёку обожгло огнём, обдав волной накатывающей боли, из глаз брызнули слезы. Послышались звуки быстрых шагов по лестнице: мама прибежала на тонкий выкрик дочери. — Он — предатель. Я хотел всё исправить, но он отказался от нас. Я не потерплю больше его упоминаний в этом доме. Она пыталась, правда. Бессонными ночами, когда накрывало волной одиночества, писала ему, звонила, умоляла связаться, но механический голос твердил, что данного номера больше не существовало. В голове на утро проносилась мысль о том, что это — конец. Стоит сдаться и перестать вести себя, как маленькая девочка. Он же всё равно жив. Нечего за него переживать! Отец бы точно узнал, если бы его горе-сын, разочарование всей его жизни — погиб. И сообщил бы. Наверное… Оксана вспоминает, как Арсений тогда дрожал, как признался, что забрал документы с универа, даже расплакался почти, как отец угрожал ему и даже начал избивать на свой старый манер. Вот, что за звук это был — звук удара. По коже в тот день пробежались мурашки, потому что её брат — человек, которого она бесконечно уважала и за жизнью которого наблюдала со стороны, так, как будто бы это её вообще не касалось — уткнулся в чужую шею и крепко прижался к ней, как маленький котёнок. Хотелось его защитить, будто бы здесь она — старшая, будто бы она может помочь ему с его проблемами. Он попрощался с ней в тот вечер: утром его комната была пустой, будто бы там никто и не жил вовсе. Оксана никогда никому не признается, что пару раз ночевала там. — Что случилось, Серёж? — она накинула на плечо кухонное полотенце и бросила равнодушный взгляд на Оксану, сидящую на полу. Нежно обняла мужа за плечи и уставилась на него таким влюблённым взглядом, что хотелось выколоть себе глаза, никогда их больше не видеть, эту сладкую парочку, не слышать их голосов, уйти из этих стен, увидеть Арса, просто сбежать отсюда… — Оксана позволяет себе слишком много в последнее время, — он подходит к дивану, берет в руки фотографию с маленькими детьми. С его маленькими детьми! Жестокость этих людей поражала девушку и сбивала её с толку… — Откуда ты вообще взяла это, дочь? — Отдай, — Оксана встрепенулась, поднимаясь с пола и пытаясь выхватить у отца такую дорогую для неё фотографию. Это ведь последнее, что осталось от него! Они сожгли все фотографии Арсения, где он был уже выпускником, студентом… Взрослым, красивым парнем. Её братом! Обрывки изображения упали, как листья с деревьев, закружились, словно в замедленной съёмке. То последнее, чем она дорожила, разрушилось на её глазах, разлетелось по ковру под насмешливый взгляд мужчины, под тихий смех женщины, наблюдавшей за беспомощностью девушки, которая стеклянными глазами уставилась на кусочки фотографии. Вот и всё. Больше не осталось выхода.

***

      Арс выдыхает тираду из матов, когда Антон прибегает на звук разбившегося стекла. У Попова руки в крови, и он опускается на пол на колени, да так, сука, чётко, что осколки вонзаются в кожу и на этих самых коленях тоже. Антон чуть ли не взвизгивает, толкает брюнета в плечо, заставляя упасть на спину, и нависает сверху. — Ты в порядке? Да. В самый раз. Можешь только коленку с моего члена убрать, а так — клёвенько. Плитка на кухне (интересное дизайнерское решение) холодит кожу затылка и шеи, и голову на неё опускать очень не хочется, но давление тела сверху заставляет сделать это и поморщиться от пробежавших по телу мурашек. Ситуация максимально неловкая и странная: Арсений просто хотел сварить кофе, но как-то неудачно зацепился локтём за дверцу шкафа и всё разбил. — Да. Нормально. Антон смотрит своими огромными и чертовски красивыми глазами, и в его зрачках плещется взволнованность и страх. Арс боится, что в его глазах тоже читается страх — страх того, что он сейчас останется без половых органов. Шастуновская нога очень упорно давит на них, и сам он, кажется, этого не понимает. Брюнет внутренне визжит, хочет оттолкнуть его, но руки в крови, и он не находит решения лучше, чем просто опустить их на пол в беспомощном жесте. Антон, кажется, слезать не собирается, а Попов под ним так же продолжает молча пялиться в ответ. Красивый. Шастун опускает глаза вниз. Его брови мгновенно натягиваются на затылок, а глаза начинают нервно бегать. Он сразу слезает с Арсения, и у того из груди выбивается облегчённый выдох. — Сорян, я не заметил, — он почёсывает затылок, невольно вглядываясь в кусочки стекла, впившиеся в кожу брюнета. Ему же больно! Антон чувствует себя жутко неловко, но быстро собирается в кучу и помогает Арсу встать, стараясь не смотреть на кровавые разводы. — Там в аптечке, в верхнем шкафчике, пинцет и бинты, — Арсений старается не выпрямлять ноги и не запачкать руками белые стены. Становится грустно — он свою любимую кружку разбил. Ту самую, серую, с енотом. Зато Антон не пострадал! Было бы хуже, если бы он что-то разбил. Ещё Попов радуется, что он в домашних шортах чуть выше колена — отопление наконец дали! — и не запачкал их, а был бы в штанах — замачивать бы пришлось. Это муторно. Шаст в панике достаёт то, что ему сказали, забывает закрыть шкафчик кухонного гарнитура и почти падает перед Арсом, присаживаясь на задницу поудобнее. — Плакать не будешь? — он чуть ухмыляется, увидев в голубых глазах недоумение. — Не буду. Только будь аккуратным.       Пока Арсений стоял и мужественно терпел режущую боль, Шастун вынимал стекло маленьким пинцетом. Когда стало невыносимо больно, Попов, забывшись, вцепился ладонью в чужие русые волосы, выдыхая через стиснутые зубы. Антон на это постарался никак не реагировать, но уши точно покраснели, и он знал, что Арс увидит это. Ну ладно. Чё схватился тогда, сам виноват, между прочим. У меня, может быть, фетиш. Когда все осколки были успешно отделены от арсовых коленок и ладошек, Антон обмотал их эластичным бинтом и зелёнкой нарисовал сердечко. Арс в качестве благодарности невесомо обнял его, еле касаясь, из-за чего уши Шаста приобрели уже нездоровый оттенок, и ему захотелось поскорее скрыться. А некуда — в душе он сегодня уже был, комнату они теперь делят на двоих, а вторую решили обустроить под что-то другое, типа комнаты отдыха или чего-нибудь ещё. Приставка там точно будет. Антон пообещал самому себе. Поэтому он лишь помог брюнету убрать стекло с пола, наблюдая за грустным взглядом голубых глаз. Шастун мысленно уже искал такую же кружку на Озоне, потому что негоже Попову грустить. — Я сегодня к Серёже поеду, — говорит Арсений, убирая веник с совком в ящик в прихожей. Антон развалился на диване в зале, листая ленту в вк. Арсений садится рядом, на край, и начинает теребить пальцами край своей майки. Он собирался к другу ещё когда сосед был в Воронеже, но тогда не сложилось, его сильно выбил из колеи отцовский звонок, и он несколько дней пролежал плашмя, забивая на ужаснейшее чувство голода и почти высохшее горло. Поэтому, когда встреча была обговорена и назначена, в груди скопилась неприятная тревога — он Матвиенко не видел безумно давно, и рассказывать все недавние события своей жизни не хотелось вообще, но Попов знает — Сямсис не отстанет, пока не разузнает каждую подробность быта Арса. — Во сколько? — Шаст кладёт телефон на грудь, вытягивая руки вперёд, хрустя каждой их частью. Арс на это недовольно кривится — ему не нравится этот звук. — Часов в шесть, — отвечает он, найдя что-то невероятно интересное на потолке. Антон смотрит туда же, но ничего примечательного там не видит. Грустно. На циферблате кухонных часов, которые можно увидеть из зала, час дня. Они проснулись в одиннадцать, но уже миллион раз проебались друг перед другом. Мало этого случая на кухне, так они ещё и утром очнулись в очень интересной позе — Антон разлёгся в форме звезды, скинув с себя одеяло, когда Арс уместился прямо на его животе, положив руки и ноги сверху. Спали зато крепко. Стыдно потом было обоим, правда, но у Антона чувство неловкости перед Арсением уже почти хроническое, а сам Арс сделал вид, что так и надо, и что вообще-то ничего из ряда вон выходящего не произошло, хоть щёки у него и были почти пунцовые. — Тебя не ждать ночью? — Да, засыпай без меня. — Грустно. Брюнет улыбается, ложась рядом. Почему-то мысль о том, что Антон сегодня будет спать один, упрямо не воспринимается мозгом. За несколько недель, что они так прожили, он уже привык к мирному сопению рядом. И теплу. Уюту. Вообще кайф, почему они раньше так не делали. Сегодня ночью придётся ютиться на слишком большой для него одного кровати. Арсений раньше не думал о том, что односпалки тоже достаточно. — А что вы делать там будете? Парень поворачивает на Шаста голову, оказавшись слишком близко. Они чуть не столкнулись носами, но Антон чуть-чуть отодвинулся. Опять неловко. Что ж такое. Сегодня луна в какой-то там фазе, что всё вот так получается, или чё? — У Серёжи в планах меня напоить, — он хмыкает, — про бизнес затирать будет, наверное. Он же деловая колбаса. А. Ещё про больницу спрашивать будет опять. Я уже устал от этого. У Елены Сергеевны Арс так и не появился, а Шаст и не стал заставлять — знает, что для него это тяжело, к тому же в последнее время ему, вроде, лучше. Или притворяется. В любом случае, Антону кажется, что он заслуживает доверия — Попов бы ему сказал, если бы что-то пошло не так. Хочется в это верить. — Так ты ж не пьёшь. — Это ты так думаешь, — смеётся брюнет, складывая руки на животе. — Что-о-о-о-о, — парень поднимается, садится по-турецки и пялится ошарашенно. Его всё это время обманывали! Подумать только, — и ты лишил меня возможности увидеть тебя пьяным? Арс подмигивает шутливо и молчит. Если выпью — перестану себя обманывать. — Так не честно, Арс. Почему я один в прошлый новый год страдал? — Потому что ты дурачина. — Резонно. Телефон, упавший с антоновой тушки на диван, загорается, оповещая о пришедшем сообщении. Он смахивает уведомление от МЧС, в котором предупреждают об особо сильном ветре и снеге. Вот тебе и начало ноября — на улицу с каждым днём всё сильнее не хочется выходить, а курить приходится наспех — после душа на балкон вообще лучше в шубе выходить, а то продует — и заболеешь. Болеть, когда в аптечке реально пусто, как и в кошельке, не хочется абсолютно, поэтому и Антон, и Арсений ходят по очереди в поповском пуховике — он теплее, чем ветровка Шаста, а ещё пахнет Арсом. — Оденься потеплее, — добавляет Антон, проводя пятернёй по своей отросшей чёлке, — лечить тебя нечем.

***

      — Пизда котёнку, срать не сможет, — Серёжа вешает куртку парня на вешалку, разглядывая Попова во все глаза, — ты по дороге поцапался с кем-то? Арсений смеётся и салютует забинтованными кистями. Почему-то руки в его жизни всегда страдали больше всех остальных частей тела. — Да кружку разбил утром, меня Антон подлатал, — он проходит вглубь очень уютной квартиры, обустроенной по всем канонам пинтереста: пастельные тона, среди которых преобладают белый и светло-серый, гостиная с маленьким диванчиком, на котором разбросано множество подушек, двумя подвесными плетёными креслами, на которых аккуратно сложены два клетчатых пледа, с маленьким журнальным столиком и мягким светом нескольких ламп под идеально белым потолком, — я какой-то очень неуклюжий в последнее время. — Я тебя умоляю, когда ты был уклюжим, — Матвиенко кивком головы указывает на тот самый диванчик, призывая сесть. Арс послушно опускается на него, — за тобой глаз да глаз нужен. На ровном месте падаешь, руки себе режешь и случайно, и специально, — на этой фразе друг чуть повышает голос, и парень понимает — щас начнётся. Очень не хочется с порога получать по тыкве за то, что ты не выполнил, хотя был обязан. Однако Серёга лишь идёт на кухню, которая отделена от гостиной барной стойкой, берёт из холодильника тарелку с фруктовой и сырной нарезкой, а также бутылку виски и бредёт обратно, оставляя добычу на столике. Попов пить искренне не хочет, но живым отсюда сегодня не выберется, что чётко понимает, поэтому лишь принимает правила игры и помогает Матвиенко разложить всё перед собой так, чтобы ничего не упало и нормально уместилось на поверхности реально маленького журнального стола. Он предупредил Антона, что может быть не в адеквате, на что тот лишь загадочно ухмыльнулся и сказал, что будет только рад читать пьяные смс-ки часов в пять утра. Арс подумывает отключить телефон до завтрашнего прибытия домой. — Чё, как Тоха там? — Серёжа падает рядом на мягкие подушки, подтягивая колени к груди, — Слыхал, на родине явился. — Да, ездил недавно, — Арсений неловко скручивает кусочек сыра в трубочку и отправляет в рот, — с мамой повидался, с другом… Приехал очень счастливый и уставший. — Понятно, — он открывает бутылку вискаря, разливает его по бокалам и хмыкает носом, у брюнета в груди непонятная тревога — сейчас что-то случится, — Ну! За встречу. Друзья чокаются и выпивают, Серёжа — до дна, Арсений — пару глотков, жутко сморщившись. Сейчас у него начнёт развязываться язык и он точно выдаст что-нибудь, за что наутро будет стыдно. Поэтому пить и не любил — в голове словно снимались все блокаторы, и в болтовне Арсению не было равных, начиная с рассуждений на философские темы, заканчивая спорами о политике. В такие моменты он благодарил всевышнего за то, что никаких великих тайн, которыми мог бы поделиться подшофе, у него нет. Обычно на мероприятиях с выпивкой (а таких после ухода Арса из университета было много) его снимали на видео, такого спокойного, просто очень разговорчивого, безумно контрастирующего с тем же Матвиенко — тот пускался во все тяжкие, у него на счету много историй с танцами на барной стойке и перепихонами в туалете с незнакомыми людьми — чтобы показать, что опьянение иногда и на пользу идёт, мол, смотрите, истину глаголет! На языке горький и терпкий привкус алкоголя, и Попов берёт с тарелки кусочек яблока — оно с зелёной кожурой, такой яркой, что даже при взгляде на эту дольку сводит скулы и выделяется слюна. Кислота несусветная. — Сказать тебе кое-чё хочу, — торжественно заявляет Серёжа, склонив голову набок, как попугай, уперевшись многозначительным взглядом в друга. А тот съёжился: такие сильные слова обычно ерундой не заканчиваются, значит, надо как-то отреагировать, поддержать, или, наоборот, пособолезновать… Арсений в панике сменяет одну мысль другой, пока Матвиенко вытягивает ладони перед собой и громко хлопает почти перед носом у брюнета. Тот вздрагивает. — Женюсь, Арс!

***

      В два часа ночи в голове уже непросветный туман. Он сгущается ещё больше, когда Арсений выкрикивает какой-то тост в лицо незнакомому парню, опрокидывая в себя очередной стакан. Обстановка вокруг сменилась — они либо в другой комнате, либо в каком-то сумасшедшем клубе, потому что музыка бьёт по барабанным перепонкам, почти разрывая их сильными басами, и, обернувшись, парень выцепляет из непонятной толпы маленький хвостик на затылке, обладатель которого двигается в центре танцпола — значит, точно клуб. Попов возвращает корпус на место, складывая руки перед собой на барной стойке и роняя на них тяжёлую голову. Вокруг него всё вьётся какая-то девушка с огненно-рыжими локонами, она щебечет что-то про туалет и «уединиться», но частички мутного сознания заставляют упрямо оставаться на месте. Сегодня что-то в голову ударило — вместо привычного бреда про бренность бытия, грустного лица и желания спать у Арсения сильная потребность что-то громко петь или кричать. А ещё сильно хочется повторить коктейль, который уже делает ему бармен — тот самый парень, которому он напутственную речь в лицо проорал и выпил залпом. Арс не помнит, как они тут оказались — вот, казалось, уютная квартирка, вопросы про Антона, неуклюжесть и внезапное заявление Серёжи, тарелочка с сыром и яблочками, всё так цивильненько, а потом… Всё тело наливается свинцом, язык во рту кажется слишком лишним, потому что ничего сказать не получается. Перед глазами мелькает цветная рябь кругов и других фигур разного размера. Голоса, музыка, девушка с тонким голосом — все они оказываются за пределами восприятия, в голове внезапный вакуум, и брюнет решает подняться, придерживаясь трясущимися руками за стул перед барной стойкой. Туалет встречает юношу двумя сосущимися прямо на входе людьми, и, честно, он даже не различает, кто это и какого они пола — он бредёт дальше, еле переставляя ноги. Здесь пахнет сексом и мочой, тут обычно мелкие дилеры толкают таблетки, а потом трахают кого-нибудь, хорошо, если не этих же самых объёбышей. Арсений доползает до последней кабинки и падает на колени перед унитазом, забыв закрыть шпингалет на двери. Его безбожно тошнит, это заставляет почти нырнуть в унитаз. Он вытирает губы рукавом толстовки и смотрит на заляпанные бинты с зелёным сердечком. Сдирает их, почти рыча, рассматривая всё ещё саднящие мелкие ранки. С коленками такое провернуть не получится — штаны в подобном состоянии снять проблематично. Попов прислоняется к обляпанной, и, наверное, обконченной стене спиной и закрывает глаза. Он глупо улыбается, когда слышит характерные чпоканья двух тел друг о друга за дверью кабинки и думает о том, где мог оставить телефон. Телефон находится через минут десять в кармане чёрных джинс с дырками на несчастных коленках. На них поверх бинта отпечатались швы плитки на полу туалета, на что Попов недовольно сопит и жмурится от яркого света экрана. Перед глазами всё будто плывёт, от этого голова кружится ещё сильнее. Большой палец два раза промазывает по иконке контактов, но в итоге попадает по цели. Спасибо, что у Антона имя на первую букву алфавита — он сразу жмёт на его номер телефона и прикладывает динамик к уху. За дверцей по-прежнему происходит соитие, и Арсений очень старается не шуметь, чтобы не испортить кому-то удовольствие. — При, — ик, — ве-е-ет. По ту сторону вызова какая-то возня, громкий выдох и очень сонный, охрипший голос. — Арс? Ты где? Девушка, кажется, очень громко стонет, её припечатывают спиной к стенке кабинки, на полу которой сидит Арсений. Он чуть подгибает ноги, чтоб их сильно не было видно, и старается говорить шёпотом. Это скоро должно закончиться. — Я?.. На полу, — лыка не вяжет. — На каком полу? У тебя кто там стонет? Антон напряжён, голос звучит как-то строго. Арсению нравится слышать такой его тон. — Да… Кто-то стонет, — парочка одновременно заканчивает, издавая хриплый выдох и полу-стон, а брюнет хмыкает носом, — домой хочу. — Ты знаешь место, в котором ты находишься? — Кл, — ик, — уб. Не знаю… Какой… Музыка тут. И Серёжа. А я… Пьяный. — Я слышу. Ты сможешь скинуть мне геолокацию? Или мне тебя по всем клубам Питера искать? Арс отключается, сонно моргая. Скинуть геолокацию, отлично. Как и в каком приложении это сделать — загадка, поэтому он несколько раз листает меню телефона, теряясь между иконками разных мессенджеров. Они такие разные, яркие, смешиваются перед глазами и заставляют жмуриться. Всё-таки тыкает в одну, находит диалог с Антоном и пьяно улыбается. У Шаста тут на аватарке старая фотка — ему тут лет двадцать, волосы ещё короткие, почти ёжик, лицо слишком худое — сейчас он поднабрал. Тыкает в строчку набора сообщения и пытается задать адекватный вопрос.

Вы А как тут геолокйваю отправиьб ????????????????????

Антон мгновенно заходит в сеть. Шаст на скрепку нажми возле значка микрофона арс будь внимательнее пж Скрепка возле значка микрофона. Имеется такая. Нажимает и обнаруживает кнопку с изображением камеры. В нём видно собственное лицо — Арсений фоткает и случайно отправляет. Шаст блять АХХАЗХ арс это не то ты конечно милашка но мне нужно твое местоположение

Вы Я милашкв?

Арс да там внизу кнопочка геопозиция нажми на неё пожалуйста Нажал. Отправил. Ничего не понял, но Антона, кажется, устроило. Парочка в туалете давно затихла — наверное, ушли — а у брюнета появились очень странные мысли и образы в голове. Будто он не тут вовсе, а на батуте — всё так колышется и голова кружится. Снова подступает тошнота, хочется свернуться в клубочек и уснуть. Спать, правда, очень хочется, но Шаст написал, что скоро приедет за ним! Он, наверное, уже десятый сон видел, и Арсения накрывает чувством вины за то, что нарушил сон Шастуна. Тот звучал очень напряжно, и голос был такой низкий… Красивый. Да, у Антона очень красивый голос. Арсений сползает по стене на пол окончательно, поджав под себя ноги. Там где-то Серёжа ещё должен быть! Его нужно найти…       Сознание возвращается, когда собственное тело оказывается словно в прострации — он точно не на полу клубного туалета, точно не где-то на кровати. Попов хмурится, открывает сначала один глаз, потом второй, шумно вдыхает и оглядывается. Антон обезоруживающе ему улыбается. — Доброе утро, принцесса, — Арса подкидывают в воздухе, перехватывая поудобнее, и до мозга доходит — Шаст несёт его на руках! — Да уж, теперь я убедился, почему ты не пьёшь в моей компании. — Куда ты меня несёшь? — голова ужасно раскалывается, а ещё холодно, у него пуховик не застёгнут, и шарф болтается на шее бесформенной массой. Антон идёт довольно быстро своими полутораметровыми шагами, и от этого кажется, что тушку на его руках скоро укачает и снова вырвет, а делать этого сейчас не хочется совсем, — Я сам могу идти. — Не можешь, — резко отвечает Антон, в миг посерьёзнев, — тебя ноги еле держат. Я пробовал, — Арс что-то недовольно сопит, медленно моргая, — Ты когда так нажраться-то успел? Арсений смотрит на него и понимает, что так близко никогда его не видел. Безусловно, рассматривал дома, рассматривал, пока тот спал, пока готовил что-то или подпевал песням из колонки, пока нависал над ним сегодня утром на кухне, но настолько рядом — никогда. У него очень длинные ресницы, многие девушки бы позавидовали. А ещё пухлые яркие губы — на нижней видны небольшие ранки и блестящая в слабом свете фонарей слюна. Арс засматривается. Шастун замечает прямой взгляд на себе и приподнимает краешек этих самых губ. — Не знаю, — он отворачивается, чувствуя, как сильно Антон прижимает его к себе. Впереди лишь тёмная улица, освещённая парочкой фонарей, и жилые пятиэтажки. Брюнет не узнаёт эту местность. Он до сих пор пьян, до сих пор мало что соображает, хоть и очень хочется взять ситуацию под свой контроль. Чувствует себя неуютно — мало того, что Шаст видел его пьяного в хламину, посапывающего на полу, так он ещё и жертвует собой и своим здоровьем для того, чтобы без проблем довезти до дома их обоих. Капец. — Меня в такси послали, прикинь. Пока тебя искал, пока разбудить пытался. В пять утра уже никто не поедет, но я через Лёшу договорился. Придётся потом как-нибудь расщедриться, чтоб отблагодарить. Он нас ждал, пока я тебя на свой хребет пытался уложить. Не получилось, как видишь, пришлось вот так, — он смеётся, и вдалеке наконец-то виднеется свет от фар чёрной иномарки. Арсений молча удивляется. Пять утра, значит. Это ж сколько времени прошло, пока он мирно спал в кабинке туалета. — Помочь? — светловолосый паренёк захлопывает дверь с водительского сидения и идёт к ним на встречу. Арсений щурится, пытаясь разглядеть в его мягких чертах лица что-то знакомое, но не находит — он этого человека видит в первый раз. Антон ему приветливо улыбается. Попов сильнее жмётся к чужому телу, потому что этот парнишка всё-таки рандомный человек, и… Думается, что он сейчас не помочь хочет, а вполне уверенно направляется в их сторону, чтобы скрутить и убить за гаражами, хоть и улыбается тоже и на полголовы ниже Шастуна. — Да, пожалуйста, — Антон спускает Арсовы конечности на асфальт, покрытый тонким слоем снега. Сам хватает его за пояс, второй рукой закидывая руку Попова себе на плечо. Незнакомец делает то же самое с другой стороны. — Когда ты говорил, что ситуация крайне важная, я представлял всё, но только не это, — блондин ухмыляется, открывая дверь иномарки. Арс всё ещё не понимает, кто это и что происходит, но покорно молчит и повинуется всему, что с ним делают. — Ну и перебрал же ты, мужик, — Антон садится первым, протягивая руки, чтобы схватить Арса под мышки. Тот чувствует себя тряпичной куклой, и хотелось бы что-то сказать, возразить, но не получается — очень хочется спать. Водитель садится вперёд, давит газу и они покидают эту тёмную улочку, пока Шаст тщетно пытается Арсения пристегнуть. — Давай же, — он тыкается ремнём в нужное отверстие, и когда наконец попадает, то откидывается на кресло, придвигаясь к брюнету поближе, чтобы тот лёг на него. Арсений так и делает: падает на его плечо, закрывая глаза, обвивая своими руками его руку. Антон тяжело вздыхает, переводя дух, кладёт свою голову поверх чужой, утыкаясь щекой в поповскую макушку и чувствуя приятный запах шампуня, исходящий от его волос. Лёша смотрит на Антона через зеркало заднего вида, окидывает понимающим взглядом и кусает губы. Шастун ему благодарно кивает, на что получает взаимную улыбку. Арсений на его плече уже спит. У него ладони в ранках, и Шаст обещает себе поругать его за то, что посеял бинт где-то. Антон думает, что никогда не видел его настолько рассеянным и… Настоящим? Словно алкоголь в его крови разрушил все фарфоровые маски, которые Арс делал долгие годы. Лёша думает, что этот парень на чужом плече очень сильно напоминает кого-то такими же острыми, красивыми чертами лица. А ещё глаза голубые. Холодные, цвета морозного неба, такие знакомые… Арсений ничего не думает, покрепче сжав подставленную руку.

***

ну вот и всё. конечная. до встречи. тебе домой, мне по своим делам. вагон. метро. уже, наверно, вечер. я сам себя. с тобой. напополам.

      Красивый. Безумно. С волосами эти своими растрёпанными, падающими на лоб и глаза, с приоткрытыми губами, на которых поблёскивает слюна, с виднеющейся из-под шарфа шеей и такими блядскими выразительными глазами, полными желания. Лифт предательски мал для нас двоих: для меня — утопающего, и для него — утопившего, такого ужасно откровенного, будто голого передо мной.       я оглушён был шумом внутренней тревоги. Падаю-падаю-падаю. Подходит ближе, почти вплотную — во мне города рушатся, я полыхаю сейчас, готовый сорваться. Сорваться, скорее, вниз, в эту шахту, по которой мы едем, чтобы разбиться и не думать больше. Или на него — наброситься, сжать и не отстраняться больше, врасти в него, в его кожу, в его душу, так, чтобы навсегда. Чувства словно умножены в сотни раз, и я не понимаю, почему так сильно скребутся кошки по рёбрам. Царапают своими острыми когтями по сердцу, лёгким, выбивая весь воздух, царапая кожу изнутри, так, что хочется содрать её с себя.       скажи, почему? Изучает. Ведёт пальцами от рукава моей лёгкой куртки по локтю, плечу, становится ещё ближе. Я почти смешиваю воздух между нами, но и не дышу будто тоже — замираю, смотрю прямо в глаза и почти физически ощущаю, как мне больно.       почему тебя так предательски мало? Шевелит губами, что-то говорит, не слышу — так ужасно близко. Нельзя, пока не поздно, отвернись от меня, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Не могу пошевелиться. Чужие руки очерчивают ворот, пробегаются по шее, через переплетение вен, перекатывающиеся мышцы, останавливаются на подбородке и держат крепко, не давая и шанса увильнуть. Он пьян. Напоминаю себе об этом, но сгораю — чужая ладонь на моей щеке, пальцы на подбородке. Всё слишком, держусь из последних сил — я напряжён, натянут, как струна, раскалён до предела — вот-вот лопну, взорвусь или сгорю до тла. Надеюсь, пол под нами провалится. Когда мы приедем? — Ты очень красивый, — он по-прежнему заглядывает прямо в душу, облизывает губы и смотрит теперь на мои. Голос у Арса хриплый, почти рычащий. Сердце, наверное, уже не бьётся, оно кровью обливается, но сейчас больно ударяется о рёбра — я вспоминаю, что нужно дышать. И приближается. Так аккуратно придерживает меня, чтобы я не рухнул, заставляет нырнуть глубже в это море, почти захлебнуться в нём, уже и не давая надежды на спасение.       я тону в нём. Целует. Касается губами, языком проводя почти невесомо, будто пробуя на вкус. Колени подгибаются, но меня впечатывают в стену за грудки, делая что-то невообразимое в моём рту. Отвечаю почти сразу, жарко и глубоко, наплевав на предрассудки. Двери открываются. Мы не реагируем — целуемся до сумасшествия, до дрожи, так, как давно хотелось, так, чтобы губы саднило и воздуха не хватало, чтобы горячо и влажно, совсем безумно и страстно. Я отчаянно цепляюсь за него руками, за плечи, стискиваю их в пальцах и тихонько постанываю, когда он прекращает, словно боюсь потерять, будто отпущу его сейчас — пропадёт, растворится в этом душном лифте, оставит после себя шлейф алкоголя и своего парфюма.       — Антон! Он открывает глаза, почти закашливается в собственном тяжёлом дыхании и непонимающе оборачивается, сталкиваясь с прямым недоумённым взглядом. У Арса под синими-синими сейчас глазами залегли тёмные круги, которые в полумраке на фоне бледной кожи выглядят почти нездорово. Рыщет этими глазами по чужому лицу, чуть придерживает ладонью русую макушку и чувствует под пальцами второй руки быстро-быстро бьющееся сердце Антона. — Ты во сне что-то хрипел, дёргался. Меня пнул. Антоновы глаза расширяются, он жадно хватает губами воздух и садится на кровати, убирая со своей груди руку Арсения. Прячет лицо в ладонях, протирает глаза и всё ещё тяжело дышит. — Всё нормально. Извини. Сильно пнул? — Нет. Я просто испугался. — Я тоже. Антон выглядит очень потерянным, будто проснулся с незнакомым человеком в рандомной квартире. И голова у него болит жутко, будто это не Арс всю ночь бухал, а он. Хотя и не сказать, что Арсений отлично выглядит — на лицо все признаки похмелья, а ещё в комнате стоит плотный запах перегара и спёртого воздуха, поэтому Шаст поднимается с кровати, стараясь натянуть футболку пониже, чтобы скрыть болезненный стояк, открывает окно нараспашку и втягивает носом ноябрьский мороз.       ебучий сон. Где-то позади слышится возня и скрип матраса, шаги в его сторону, а после тёплые пальцы сжимают антоновы плечи, вынуждая подвинуться. Попов опирается на локти, положив их на подоконник, и тоже высовывает голову из оконной рамы. Ветер чуть раздувает тёмные пряди волос, и парень хмурится, потирая сонное лицо ладонью. — У нас нурофен есть? В свете уличных фонарей и слабом освещении луны его черты лица кажутся чересчур острыми, красивыми, почти модельными. В такие моменты Антон жалеет, что не умеет рисовать — он в своей тетради написал уже много стихов о глазах небесного цвета, и хочется их визуализировать, жаль только, что руки у него не из того места растут. Арсений облизывает пересохшие губы, поворачивает голову, смотрит прямо в зелень глаз напротив. Почти пытка. — Арс, не порти романтику. Стой и дыши, блин, я рефлексирую. Потом свои старушечьи дела решишь. Околоэротические сны для Антона в новинку. Просыпаться оттого, что их причина трясёт тебя за плечи — вдвойне странно. По телу будто прошлись электрошокером, а смотреть на чужие губы, которые пару минут назад ласкали тебя в закромах собственного сознания — сложно, почти невозможно. Внезапно воздух, даже уличный и свежий, становится слишком тяжёлым. Находиться рядом с Арсом физически сложно, поэтому Антон хмыкает и от окна отходит, оставляя Попова наедине с луной и голыми ветвями, так и норовящими сунуться к ним в квартиру во время порывов ветра. — Так тебе кошмар приснился?       бум — Я в душ, — Шаст даже не оборачивается, чувствуя, как член почти болезненно трётся о нижнее бельё и домашние шорты. Арсений кидает «угу» и зевает, когда Антон уже скрывается за дверью ванной комнаты. Никого не смущает, что на часах всего девять утра — спали бы ещё часов пять, Арс так точно, но утро с самого начала вышло неловким и сумбурным, и не остаётся ничего, кроме как разойтись по квартире по своим делам.       Струи горячей воды разбиваются о напряжённые мышцы шеи и спины, скатываются вниз по плечам и ключицам, животу, скрываясь ниже. Организм делает очень явные намёки на жёсткую потребность в сексе, коего у Шаста не было довольно давно, поэтому он запрокидывает голову, прислоняясь затылком к холодной плитке, прикрывает глаза и открывает рот в немом стоне, когда собственная рука двигается по всему основанию члена, задевая головку. Так горячо и боязно, что кто-то услышит, узнает… Но у Антона голова кружиться начинает, когда он чётко осознаёт, что дрочит на человека, который живёт с ним в одной квартире, спит с ним в одной кровати и курит сигареты из его пачки. А ещё этот «кто-то» сейчас отделён от Антона жалкой дверью ванной и стеной его комнаты и точно не спит, возможно, ходит по комнате или на кухне, чтобы найти таблетки от головы… Перед глазами звёздочки разноцветные — парень гладит себя по низу живота, груди и плечам, вызывая табун мурашек, когда горячая вода резко сменяется на прохладную, а накрывающая с новой силой волна возбуждения заставляет зацепиться пальцами за ближайшую стенку, чтобы не рухнуть — прямо как там, в лифте. Представить перед собой Арсения, жадно целующего его губы, совсем не сложно, и собственные фантазии помогают быстрее добиться разрядки. Антон закусывает губу, подавив стон, ускоряет движения, чуть сжимая ладонь, почти захлёбывается вязкой слюной, когда кончает и глухо выдыхает. Открывает глаза через несколько секунд, когда послеоргазменная нега отпускает его из своих тёплых объятий и даёт мыслить здраво. Внезапно становится неловко — чем же он тут занимался! Тело теперь кажется ватным, сразу хочется спать, но Антон смывает белёсые капли спермы с ладони и бортика ванны, намыливает голову шампунем и ещё пару минут тупо глядит в стену, всё ещё стоя под сильным напором воды. Думает о том, что нужно купить гель для душа (тот самый, с лавандой), ибо этот уже заканчивается. А ещё о том, что возвращаться в комнату и ложиться спать, чувствуя под боком тепло арсеньевского тела, совсем не хочется — на него теперь даже как-то стыдно смотреть… Парень надеется, что остался незамеченным, и выходит из душа с голым торсом, в одних шортах и с полотенцем на плече. Капли воды с волос неприятно стекают по телу, но сушиться очень лень. Арсений обнаруживается, как и предполагалось, на кухне, жадно выпивающим стакан воды. Он явно озадаченно и как-то смущённо смотрит на голый живот Антона, и от этого становится немножко стыдно — у Шаста косых мышц, как у Арса, не видно, и он в принципе не может похвастаться большой мышечной массой, но тело у Антона всегда было стройным, и широкие плечи очень выгодно это подчеркивали. — Спать не хочется, — объясняется помятый Арсений, прислонившись поясницей к кухонному столу, — во рту как сфинксы сдохли. — Выглядишь, если честно, паршиво, — ухмыляется Шастун, всё-таки накидывая полотенце на голову и пару раз проводя по нему руками, в попытках убрать лишнюю влагу с русых прядей, — ещё раз за последние несколько часов убеждаюсь, что пить ты, на удивление, не умеешь. — Зато я не пел Лепса, — подхватывает Арс, в открытую рассматривая то, как перекатываются мышцы рук Шаста от этих движений, как капли воды плавно скатываются по его худому телу и впитываются в резинку серых шорт. Он сглатывает. — Зато ты совершенно точно помешал кому-то трахаться, — не стесняясь, ржёт Антон, кидая полотенце на стул. Он на секунду заглядывает прямо в глаза Арсения, а потом разворачивается и открывает холодильник. Брюнет недавно ходил за продуктами, и теперь там есть хотя бы что-то сносное, а не просто одинокая помидорка и бутылка молока. — Чего? Лицо у Арсения полно непонимания, а когда Шастуна складывает пополам от смеха, он и вовсе выгибает брови. Память откровенно отказывается работать, и в голове возникают лишь обрывки картинок Серёжиной квартиры и барной стойки в клубе. А ещё рыжей девушки, которая так настойчиво намекала ему на уединение в туалете. — Ты мне когда позвонил часа в два ночи, на заднем фоне кто-то очень явно трахался, — поясняет парень, вытирая выступившие от смеха слёзы. У него щёки розовые от, наверное, принятого душа, и это очень красиво выглядит на его привычно бледной коже. И глаза у него горят. Необычно. Арсений решает никак не комментировать повисшую в воздухе фразу, пока Антон ловко выуживает из холодильника три куриных яйца и сыр. За окном уже светлеет, но небо затянуто серыми непроглядными тучами, а сильный ветер сигнализирует о скорых похолоданиях и, возможно, снеге. Ноябрь в этом году на редкость холодный и жестокий, скоро начнётся волна ОРВИ и гриппа, и в поликлиниках будут выстраиваться огромные очереди из людей, желающих получить свои законные больничные. Яичница шкварчит на сковородке, Шаст что-то поёт себе под нос и пританцовывает, переворачивая яйцо красной лопаткой. Арсений наблюдает за ним, таким домашним и уютным, и хочется подойти сзади, прижаться, почувствовать тепло его тела и просто стоять так, ждать, пока он приготовит им двоим завтрак… — Тебе желточек жидкий? — Антон поворачивается, сталкиваясь с прямым взглядом, чуть тушуется под чуткими голубыми глазами и сутулит плечи, — ты чего? — Жидкий, — Арс кивает, хмыкая носом. Шаст пожимает плечами на свой проигнорированный вопрос и отворачивается к плите, достаёт тёрку и посыпает сыром поджарившиеся яйца. На кухне витает приятный запах приготовленной еды, и тяжесть собственной головы кажется уже не такой невыносимой. Похмелье явно давало о себе знать, но спасительный огуречный рассол, который ему прислала тётя Майя, мама Антона, грел душу и сердце. Попов готов воспевать молитвы этой женщине.

***

      Оксана прикрывает подведённые чёрным глаза и обнажает ровный ряд белых зубов. Подол тёмного платья красиво ложится на молочных ступенях фотостудии, а изящные тонкие запястья покоятся на коленях. — Потрясно выглядишь, — шепчет парень, делая сразу несколько снимков. Улыбка Поповой от комплимента становится ещё шире, и от этого почти ведёт в сторону. Жаль только, что она на фотографиях такая. Не в жизни. Оксана — олицетворение стойкости оловянного солдатика. И сегодня она эту стойкость продемонстрировала сполна. Девушка была ужасно поникшей, какой-то разбитой и отчаянной, а на вопросы о том, что могло случиться, лишь качала головой. Однако при появлении камеры жгучая брюнетка натянула на лицо звёздную улыбку до морщинок вокруг глаз, так старательно скрывая себя настоящую. — Спасибо, — она прячет пальцы в копне густых тёмных волос, поправляя причёску, — а вот ты что-то не очень. Что-то случилось? почему ты так старательно делаешь вид, что все в порядке? Сурков в мгновение сокращает расстояние между ними, сам поправляет выбившуюся прядь, поднимает её голову чуть выше, придерживая подбородок кончиками пальцев, и встречается с пронзительным взглядом невероятных глаз, не отражающих в себе сейчас ничего, кроме искусственного света профессиональных ламп. — Прямо вот так замри, — он отходит, делает ещё парочку фотографий, смотрит в экран камеры и довольно улыбается, — мы закончили. Я скину тебе, когда отредачу. — Лёш, ты не ответил на мой вопрос, — Оксана поднимается со ступеней, пересекает маленькую студию и сжимает его плечо, — что случилось? Парень выключает софт-боксы, убирает камеру в свой рюкзак, достаёт из кармана потрёпанных джинс звенящую связку ключей и кивком головы указывает на дверь. Фотосессия вымотала и без того уставшего Лёшу ещё больше, голова изрядно болела от количества часов, проведённых в кровати. От катастрофически маленького количества часов. Оксана берёт его под руку и выходит из маленькой студии, нахмурившись от проигнорированного два раза вопроса. Было ощущение, что она, как маленькая девочка, сейчас начнёт топать ногами и плакать, пока ей не купят желаемую игрушку. Но Лёша почему-то уверен, что Попова так не делала, когда была ребёнком. Что-то в ней буквально кричит о постоянной серьёзности, рассудительности и решимости не по годам. — Да не выспался я, — сдаётся блондин, поднимая руки в примирительном жесте. Они спускаются по лестнице, ведущей к главному выходу из офиса. Лёша по дороге здоровается с парочкой знакомых, с которыми обычно стоит у автомата с кофе, болтая обо всём на свете — они провожают заинтересованными взглядами идущую рядом брюнетку. Молодые люди сворачивают в раздевалку, Сурков помогает девушке надеть тёплое пальто, сам облачается в куртку и покорно ждёт, пока Окси скажет хоть что-то. — Не верю, — она кидает фирменный взгляд снизу вверх, исподлобья сверкая своими холодными глазами. Лëша уже понял, выучил её, как сложную тему по физике, научился блокировать её приёмы, отработанные годами. Он знает девчонку уже добрых десять лет, и на нём большинство суровых взглядов попросту не работают. — Ну и не верь, — настроения спорить нет абсолютно, поэтому парень поправляет лямку рюкзака и смело двигается в сторону выхода, даже не оборачиваясь. Всё равно догонит. И догоняет. Бежит, шепчет что-то и обрушивается сзади, заставляя почти упасть. Но Лёша успевает подхватить её под коленки, чтобы не рухнула, удивляясь внезапной ноше. Оксана обвивает его шею руками и ставит подбородок на макушку. — Вижу же, что не просто так ты ночью не спал. Расскажи мне, — шепчет она на ухо, нагибаясь ниже, чтобы не удариться лбом о дверную раму. На улице как обычно холодно и грустно. Серые тучи давно поселились в этом городе, закрывая собой солнце, которого за год и так чертовски мало. Люди в одинаковых тёмных, как под копирку, пуховиках и куртках снуют туда сюда, куда-то торопятся, что-то для кого-то делают. Удивительно даже, что все они — тоже живые, не просто второстепенные герои, а личности со своей историей, друзьями, семьёй, жизненными ценностями и устоявшимися принципами. Мурашки по коже ходят от такого очевидного, казалось, но всё же осознания. Масштаб ситуации невероятен. — Другу помогал, — она не слезает, а лишь покрепче сжимает чужую шею и внимательно слушает. — Другу? Ночью? — У меня не может быть друзей, кроме тебя? — театрально обижается, замолкает. — Я не это имела ввиду. Почему ночью? Что могло вообще заставить тебя пожертвовать сном перед съёмкой? Пускай и со мной. На тебя не похоже.       потому что я впервые чувствую себя нужным Лёша — фотограф. С детства горел этим занятием, подолгу сидел на речке в деревне, пока не стемнеет, наслаждаясь закатами невероятной красоты, оставляя их у себя в памяти как отдельные снимки, чтобы потом вспоминать об этих беззаботных годах с улыбкой на лице. До сих пор жалко, что деревни уже нет, а возможность фотографировать эти чудесные пейзажи теперь есть. Просил у мамы фотоаппарат на каждый день рождения, но денег попросту не хватало на такое дорогое удовольствие, поэтому он ограничивался камерой старенького телефона, пока не достиг возраста, с которого принимают на работу. Делал всё — листовки раздавал, объявления клеил, доставлял еду, работал кассиром и даже дворником, пока не накопил на свою мечту. Так и получилось — поступил на профессию, которой так горел, теперь фотографирует людей за деньги на улицах и в студии, старается угодить каждому клиенту. Ездит по городам (поездка в Воронеж запомнилась особенно — он обзавёлся новым знакомым и сделал множество невероятных снимков), полям и лесам, просто наслаждается жизнью и тем, что он теперь может делать. А ещё Оксаной. Но сейчас не об этом. — Антон, — тихо отвечает Лёша, спуская брюнетку со своей спины. Она сразу становится рядом и разглядывает парня во все глаза. — Тот, с которым ты в поезде познакомился? — испытывает, заглядывает прямо в душу, будто режет без ножа. Знает ведь своё превосходство — он перед ней всегда раскалывается, как орешек, стоит ей только копнуть глубже. — Да. Ему нужна была машина. Я предоставил. Она по-лисьи прищуривается, замечает залёгшие под серыми глазами синяки и закусывает нижнюю губу. — Отдохни сегодня хорошо, ладно? — С чего бы тебе так обо мне беспокоиться? Слова вылетают раньше, чем стоило бы. Оксана замирает. И смотрит. Невозможная. Испепеляет взглядом, ищет что-то. Какие-то ответы, которые не может найти сама. Она сейчас вдруг из властной, самоуверенной и целеустремлённой девушки, которая привыкла идти по головам, превращается в маленькую, беззащитную девчонку, которая искренне запуталась во всём, что делает и говорит. Лёша давит внутри желание ударить самого себя за такую неоправданную резкость и грубость. В конце концов, как бы сложно Оксане не было проявлять сочувствие и соучастие — она сделала это, но наткнулась на такое нахальство, которое было абсолютно неуместно. Она сейчас его ударит или расплачется? А у брюнетки внутри пепел. Выжженная земля, на которой она стоит одна, совсем одна — ведь знает, что сейчас вернётся домой, поднимется на второй этаж в свою комнату, стараясь не смотреть на дверь рядом, за которой давно ничего нет. У неё вообще ничего нет, кроме родителей, которые её попросту не замечают, учёбы и постоянных обязательств — от этого внезапно становится так больно, будто за все предыдущие девятнадцать лет она и не понимала этого в полной мере. «с чего бы тебе так беспокоиться?»       парень, похожий на меня я не могу… беспокоиться о других? Оксана активно качает головой на немой вопрос в глазах напротив. — Надеюсь, твой недосып полностью оправдан хорошим делом, которое ты сделал. Помог другу. Молодец. — Спасибо. И молчит. Опять разглядывает его лицо, словно в нём появилось что-то новое, словно пытается поймать на чём-то. Порыв ледяного ветра очень контрастирует с пожаром внутри. Лёша съёживается, кутаясь в свою тонкую куртку. — Послушай, Оксан, извини… — Всё в порядке, Лёш, спасибо. В тебе, наверное, говорит усталость. Тонкая нить, связывающая их, медленно и неумолимо рвётся, свидетельствуя о конце разговора. Но почему-то очень хочется остаться здесь с ней, простоять вот так ещё немного, смотреть и ждать, когда она наконец-то расскажет то, что так давно плещется в её глазах. Страх. Какой-то леденящий, который она так тщательно скрывает за напускной фарфоровой маской девочки-умнички, отличницы и лидера. То, о чём Оксана молчит, гасит огонёк внутри неё, не даёт распространиться, тушит его и не оставляет выхода. Сурков нагло соврёт, если скажет, что не замечал. Правда, девушка будто бы сама недавно к этому пришла — она, словно шуганный котёнок, боится всего, что касается её самой, её чувств и эмоций. А ведь ей так чего-то хочется. Она никогда не говорила, о чём мечтает. Чего желает. Всегда только какие-то пустые, формальные цели (вроде поступления или получения какого-нибудь диплома) и бытовые проблемы. Только настоящее, только прямо и резко, от начала и до конца. От осознания того, что он об Оксане ничего, по сути, не знает, Лëше становится почти физически больно. Безусловно, он знал о каких-то её привычках, о любимом парфюме или напитке, но о чём-то глобальном, о том, что её тревожит и не даёт спать по ночам — ни слова.       ты просто не можешь сейчас развернуться и уйти Оксана опускает голову, смотрит куда-то под ноги, закусывает нижнюю губу. Девушка вся сейчас от чего-то напряжена, почти наэлектризована: дотронешься — прибьёт разрядом, глубоким отчаянием и таким тщательно скрываемым одиночеством, что вслух завыть хочется.       прими всё до последнего Парень делает несмелый шаг вперёд и расставляет руки в стороны.       я здесь для тебя Она поднимает стеклянные глаза, полные слёз, какой-то застывшей боли и горя. Хочется стереть с её бледного, худого лица эти слёзы. Не хочется видеть её такой разбитой и потерянной.       ненужной Что-то так подбило Оксану и выбило еë из колеи после тех слов. — Слушай, я… — она осекается на полуслове. Её щёку разрезала одинокая, тёмная от туши слеза. Она исчезла где-то в шарфе, так вкусно пахнущем цветочными духами. — Иди сюда, — шепчет Сурков, в последний момент сокращая расстояние между ними. Смыкает руки на подрагивающей спине и утыкается носом в тёмную макушку.       расскажи мне Оксана сдаётся, прекращает играть в излюбленную за годы игру. Маска с треском разваливается, падает на пол кровавыми осколками. Девушка утыкается лицом в чужую грудь и позволяет эмоциям завладеть собой. Они потом разберутся. Обязательно поговорят об этом. Лёша спросит девушку обо всём, что так долго копилось внутри. Она, конечно, снова сделает вид, что ничего не было, но в глубине души всё равно поймёт, что ей хотят помочь. Он выведет её на разговор о том, что так долго болит, заставит почувствовать и разделить эти чувства на двоих. Потому что так нужно. Так правильно. Так хочется. Всё здесь — дорога с множеством машин, проходящие мимо люди, которые даже не оборачиваются, тяжёлое небо над головой, собственные продрогшие руки без перчаток — внезапно перестаёт существовать.       где твои крылья?

***

      Решение прийти домой к Суркову было принято без слов. Замёрзшая до дрожи Оксана вкупе с заплаканными глазами и размазанной по всему лицу тушью даже в теории не могла остаться одна. Поэтому сейчас, когда согревается чайник, девушка сидит в безразмерной Лёшиной толстовке на диване, укутанная в несколько пледов. Она молчит, судорожно перебирая в голове все пути отступления, как извиниться перед другом, как рассказать, что всё это значило. В мыслях набатом бьёт идея просто взять и уйти, а потом сумбурно извиниться, но так нельзя — она слишком много показала и слишком часто убегала раньше, чтобы снова так поступать. — Согрелась? Девушка качает головой, страшась поднять глаза. Лёше даже неловко как-то — она обычно сама всё выискивала, почти насильно вытаскивала из него нужные слова, а теперь это приходится делать ему. Первоначальной задачей было создать максимально уютную атмосферу, чтобы её расслабить — чай, тепло, спокойный тон голоса и располагающая улыбка, а потом разговор, о котором она точно если ещё не знает, то догадывается.

я копаюсь в душе твоей

— Я думаю, мне всё-таки пора идти. Спасибо, что пригласил и дал согреться, но мне правда… — Окс.

там я не вижу дна

Она наконец поднимает голову, словно с разбега прыгает в каньон. Смотрит так печально, всё прекрасно понимает, но упрямится.

ты умна

— Сейчас я сделаю нам чай, сяду напротив тебя, и ты расскажешь мне всё от начала и до конца. Девушка ещё несколько секунд сверлит его взглядом, и по ней видно, как она борется сейчас с самой собой. Испытывает наверняка противоречивые чувства: тебе вроде и помочь хотят, а вроде ты и не просила. Но наконец девушка еле заметно кивает и отводит взгляд, ковыряя в руках уголок толстого пледа. Она натягивает рукава Лёшиной толстовки по самые кончики пальцев и молча смотрит перед собой, когда чайник наконец издаёт характерный свист.

здесь не нужно гадать или каяться на крови

      Чай греет пальцы и окоченевшие мышцы. Сурков ставит обе кружки на столик перед диваном, возвращается на кухню за печеньем, стараясь не думать о предстоящем разговоре. Ещё сорок минут назад, когда он вызывал такси от офиса, приобнимая рукой плачущую Оксану, парень не был так уверен в том, что делает. Сомнительные надежды наконец узнать, что эта обворожительная брюнетка таит внутри себя вдруг переросли во вполне устоявшуюся цель, до достижения которой осталось несколько шагов к дивану.

такие девочки слишком сложные для любви

Лёша усаживается на кресло напротив Оксаны, наслаждаясь горячим напитком. Нужно настроиться. Попова перед ним заметно нервничает, кусает губы и прячет глаза, и её уверенность в себе заметно гаснет с каждой секундой — от прежней Окси ничего не осталось, перед ним сейчас сидит лишь её оболочка, тело, потому что всё внутри сожрала бездна, питающаяся её страхами и чувствами. Она делает внушительный глоток из кружки с рисунком кактуса и глубоко вдыхает. — С самого детства я расту в семье, в которой насилие является нормой. В груди замирает собственное сердце.