всё, что мне надо

***

      Декабрь вступает в свои права, когда Питерские крыши уже от души покрыты снегом. На улочках ещё не успели насыпать гальки, чтобы жители не получали травм, а так внезапно навалившийся снег лежит на всех поверхностях, потому что дворники попросту не успели его убрать. Поэтому Арсений громко матерится, когда с грацией картошки оступается, проезжается по гололёду пяткой ботинка и падает, как в замедленной съёмке, больно ударившись затылком о землю. По тёмному небу медленно плывут мелкие облака, за которыми умело прячется луна. Арс лежит так ещё пару минут, пялится на звёзды, чувствуя, как мороз постепенно начинает колоть щёки.       В круглосуточной аптеке приветливая девушка улыбается ему, и так и не скажешь, что времени часов пять утра — фармацевт по сравнению с Арсом, проснувшимся полчаса назад от жалобного скулежа Шастуна, выглядит просто сногсшибательно. Парень читает на бейджике незамысловатое имя «Дарья» и хмыкает носом. Красивое. Она тонким голосом интересуется у него, нужно ли что-то подсказать, на что брюнет открывает заметки в телефоне и читает вслух список лекарств, заботливо написанный Антоном перед выходом. Противовирусные, различные средства от боли в горле, капли для носа и даже бинты — деньги с последней, проданной неделю назад, картины сейчас останутся в кассе светлой девушки-аптекаря. Но это не главное. Главное, что сейчас дома Антона лихорадит от внезапно подскочившей температуры, а дома нет ни одного лекарства, которое могло бы отложить это дело хотя бы до рассвета. — С вас тысяча восемьсот пятьдесят семь рублей, — блондинка складывает несколько коробочек в целлофановый пакетик с символикой аптеки и улыбается Арсению, словив его ошарашенный взгляд. — Безналом будет. Спасибо, — терминал благодарно пикает, оставляя Попова с жалкими тремя тысячами на балансе и пакетом таблеток. Ну ничего, он ещё обязательно найдёт клиентов… — Приходите ещё! Арсений кивает и тоже улыбается, прокручивая в голове мысль, что больше здесь никогда не появится, даже несмотря на обаятельную Дарью и неимение ещё одной круглосуточной аптеки поблизости.

***

      Антона подбрасывает на кровати, когда на его пылающий лоб приземляется насквозь мокрое, холодное полотенце. Он чуть ли не захлебывается своей слюной от испуга, а потом расслабляется — от прохлады становится немного легче. — Тш-ш-ш, — успокаивает Арс, убирая с чужого взмокшего лба русые пряди, — сейчас выпьешь кое-что и станет полегче. — Сегодня я вознесусь на небо, — страдальчески стонет Шаст, натягивая одеяло по самый подбородок — морозит ужасно, даже при включённом отоплении и огромном количестве одеял, которыми его укрыли. Арс оказывается в этом деле чересчур внимательным и даже дотошным, но Антон топит в себе возгласы вроде «я уже не ребёнок и могу сам сходить себе за таблетками», потому что забота ему нравится, что уж скрывать. — Не болтай глупостей, — Арсений удаляется на кухню, оставляя больного наедине с полотенцем. Мельком смотрит на часы — без двадцати шесть утра — и принимается читать инструкцию к противовирусному. «в разовой дозе 4 раза в сутки (каждые 6 часов) в течение 5 суток». Парень перечитывает одну строчку раз за разом, пытаясь вникнуть в написанное. Лично он болел редко. Но в детстве, когда ему ещё можно было это делать в силу слабого детского иммунитета, когда мама отпаивала его горячим чаем и целовала в лоб, проверяя температуру, болеть было даже приятно. В лет десять уже нет — Арсений переносил болезнь на ногах, ходил в школе в маске и делал себе чай сам, таблетки просил только в крайних случаях, если боль в голове была совсем невыносимой. В подростковом же возрасте стало понятно, что выжить можно и на одной таблетке парацетамола в день, поэтому ни одной справки о больничном или пропусков в учёбе у него не было — лечился русским народным методом под прекрасным названием «само пройдёт». Из комнаты слышится недовольное кряхтение, и через пару минут перед брюнетом уже во весь рост стоит бледный, как стена, Антон. Шастун медленно моргает, чувствуя температуру каждой частичкой своего тела — готов поклясться, что его мозг сейчас просто вытечет из ушей на пол и прожжёт в нём дыру. От представления данной картины в горле встаёт неприятный комок, поэтому парень старается сосредоточиться на брюнете перед ним. — Ты зачем из кровати вылез, дурачина? — Арс мгновенно становится напротив, непозволительно близко, встаёт чуть на носочки и в очередной раз благодарит генетику за свои метр девяносто — был бы он на пару сантиметров ниже, это бы смотрелось почти комично. Касается лба сухими губами и прикрывает глаза — в Шасте сейчас точно градусов тридцать восемь, если не больше. Антон старается не вспоминать, что пару недель назад, в его сне, он стоял так же близко, поэтому лишь сглатывает вязкую слюну в пересохшем рту. Парень в арсеньевских руках почти плавится, поэтому брюнет давит на чужие плечи, вынуждая сесть на кухонный стул. — Сиди, щас градусник дам. И воды налью. — Да я сам, Арс, ты и так встал, в аптеку сгонял… — Заткнись и жди, — рявкает он на парня, и тот сразу тушуется под пронзительным взглядом голубых глаз, съёживаясь на маленьком стуле.       — Тридцать восемь и пять, — Попову сложно сдержать мат, — доходил в своей тонкой курточке в минус девятнадцать?! Антон выглядит очень виноватым — он смотрит себе под ноги и поджимает губы, но молчит. У Арса от этого зрелища что-то ворочается в груди, но чувство несправедливости и необъяснимой власти сейчас над Антоном заставляет его говорить дальше. — Тебе Майя же не просто так деньги, наверное, дала, купил бы себе нормальный пуховик! — Арс закатывает рукава кофты, выдавливает из блистера одну капсулу арбидола и бесцеремонно суёт её в сжатые губы Шаста. — Выздоровеешь — я тебя сам по магазинам потащу! Парень мнётся пару секунд, но открывает рот и зубами забирает из чужих пальцев лекарство, невесомо касаясь их языком. Арсений на это никак не реагирует, но довольно кивает, когда Антон запивает таблетку водой и проглатывает. — Смилуйтесь, батюшка! — он хрипит, пытаясь выдавить из себя что-то, похожее на истерический смех. Попов махает на него рукой, наливает ещё один стакан воды и почти пинками заставляет Шастуна вернуться в комнату.

***

      Сказал бы кто Антону неделю назад, что Арсений настолько любит ходить по магазинам одежды — вцепился бы в дверь всеми руками и ногами (может даже и зубами), но ни за что бы с ним не пошёл. Они обходят уже пятый или шестой магазин в ТРЦ, и брюнет то и дело цепляет Антона за рукав новой зимней куртки (он выбрал её в первом же магазине, желая поскорее вернуться домой, но у Попова были другие планы) чтобы показать какую-то крутую футболку, которую он бы точно купил, будь у него на это деньги, но он хранит их на материалы для своих художеств. Шаст даже предложил потратить деньги, отправленные ему мамой, чтобы Арс купил себе всё что хочет и наконец разрешил Антону вызвать такси до дома, ибо его ноги уже предательски ноют, а нервная система скоро не выдержит и они реально поругаются, но Попов очень яро отказывался, сказав, что это не в его компетенции — тратить чужие деньги. — Почему в твоей компетенции тогда ебать мне мозги, — прошипел тогда Антон, проигнорировав испепеляющий взгляд на себе.       Шастун опускается на спасительную скамейку в торговом центре — даже без спинки, блять — и шумно выдыхает. Щас бы покурить. Но выход отсюда знает только Арсений, который его отсюда ни за что не выпустит. У Шаста с этим всегда всё было проще — нет денег, нехуй слюни пускать, но у Арса по этому поводу явно другое мнение, и от этого хочется по-детски топать ногами. — Шаст! Ты чего расселся? — он реально светится, подходя к парню, улыбается от уха до уха и ерошит свои волосы, помявшиеся под шапкой. — Там Леонардо ещё есть, надо зайти. Я холст куплю и краски. Новый заказчик наконец-то! Молодая парочка. «Хер да гагарочка» — думает про себя Антон, но ничего не говорит. Терпеливо кивает и поднимается со скамьи, стараясь сдержать так и рвущийся наружу мат. Но он Арса впервые таким воодушевлённым видел — они за эти три месяца стали сильно ближе, чем были до этого, это радует, но и без минусов тоже не обойтись. Сейчас же у него глаза блестят — Арсению явно нравится то, что он делает, и от этого внутренняя агрессия всё же отходит на второй план, уступая наивному «ну ты посмотри на него!». Арсений всегда любил рисовать. В бесконечном потоке кружков не обошлось и без художественной школы, но там ему помогли только в изучении теории — в остальном было скучно, множество вещей он умел и сам, поэтому оттуда и ушёл, попросив родителей подыскать ему что-то другое. И такое тоже было, да. В его комнате в родительском доме на книжной полке пылилось множество альбомов, скетчбуков и других блокнотов, в которых он творил. Сначала это были пейзажи и натюрморты, заштрихованные обычным карандашом. Потом — архитектура, там же Арс вооружился спиртовыми маркерами, акварелью и лайнерами, искренне кайфуя от процесса и результата. Получалось у него действительно великолепно, надо признать. Родители тогда смирились: если с конным спортом можно было спокойно завязать, потому что коня у них в доме к великому сожалению не было, то рисование стало неотъемлемой частью жизни Арсения, и он находил искусство во всём: даже в пятне случайно пролитого кофе мог разглядеть какую-нибудь милую мордашку или чей-нибудь силуэт. К портретам парень пришёл уже будучи совсем взрослым. Это был болезненный период поступления, который ему помогало переживать творчество — новые лица, которые он видел в университете, невольно отпечатывались в памяти и переносились на холсты, большие и маленькие, акрилом или маслом. Удовольствие было дорогим и редким — всё-таки мать с отцом не очень одобряли такое хобби сына, а младшая сестра искренне восхищалась — это было видно по её красивым глазам, она старалась заглядывать в комнату Арсения почаще, надеясь застать его за рисованием. Когда он благополучно покинул дом, в котором вырос, получил свою первую зарплату и посетил магазин для художников — сам не заметил, как оставил несколько тысяч на кассе, скупая всё, до чего можно было дотянуться. А потом и вдохновение приходило, парень сам придумывал внешность несуществующих людей, добавлял в палитру яркие краски, очень удачно их сочетал и действительно кайфовал, сам тому удивляясь — неужели можно получать такое колоссальное удовольствие от того, что ты делаешь? Портрет Оксанки у него тоже есть. На маленьком квадратном холсте, пылится где-то в шкафу, она на нём ещё подросток — такая, какой Арсений её запомнил. Сейчас уже совсем взрослая, и брюнет нагло соврёт, если скажет, что мысли о сестрёнке не возникают в его голове. В груди гложет чувство вины, но сейчас вернуться обратно, к ней и родителям, значит потерять всё, что обрёл за эти три года отдельной жизни — самого себя в том числе. Жизнь обязательно столкнёт их ещё раз, он это чувствует, но сейчас на замену этим мыслям пришёл восторг от нового завоза акрила. — Какой кошмар, я останусь здесь жить, — Арс восхищённо рассматривает множества тюбиков, садясь на корточки. Антон рядом с ним в очередной раз тяжело вздыхает, но опускается тоже, чтобы не угнетать своим бессмысленным присутствием — так хоть соучастие проявит. В кармане на бедре телефон начинает вибрировать, и приходится выпрямиться под грустный взгляд Арсения. — Мама по видеозвонку, — объясняется Антон, сразу смахивая значок трубки с камерой наверх, принимая вызов. На экране появляется Майя, держащая на руках Лорда. Она улыбается и машет сыну рукой. — Привет! — Здрасте-здрасте! Ты где это? — кот спрыгивает с её рук и вальяжно уходит из кадра, размахивая чёрным пушистым хвостом. Шаст удивляется его габаритам — когда он был в Воронеже, это демоническое существо было в два раза меньше. — Да в торговик заехали, мне за курткой, — он ставит телефон на полку с холстами и отходит подальше, показывая покупку, на что женщина одобрительно кивает, — Арс вот краски выбирает. — Здравствуйте! — Попов мгновенно поднимается с кортов и широко улыбается, махая рукой. Они с мамой Антона всегда хорошо ладили, только вживую не виделись — Шаст пообещал это когда-нибудь устроить. — Привет, Арсюш! Как дела у вас? — Антон хмурит брови и бросает многозначительный взгляд на брюнета. Арсений ловит его и улыбается краешком губ. Что-то, блять, задумал. — Да чадо ваше болело вот недавно, — женщина стирает с лица улыбку и нагибается ближе к экрану, — но я на ноги поднял его! Не зря ж в мед пошёл. Таблетками пичкал и чаем поил, старался не беспокоить, чтоб постельный режим был. А он вредина у вас — ныл и сопротивлялся постоянно, мол, сам выздоровлю. Но я не отставал! И вот, — он проводит по груди Шаста ладонью, будто презентует его на какой-нибудь выставке, — как новенький! — Ох, чем же мы тебя заслужили, Арсений! Спасибо тебе огромное, я вам потом ещё гостинцев пошлю. Тебе варенье какое? — Да ну что вы, не нужно! — он неловко чешет затылок. — А я говорю, нужно! Значит клубничное отправлю. Антоша его всё детство за обе щеки уплетал. Ждите посылочку! — Спасибо, — Шаст смущённо прячет глаза на заинтересованный взгляд Арса и берёт телефон в руки, — ладно, мам, мы пойдём. Лорда от меня чмокни! Она посылает парням воздушный поцелуй и машет рукой, кивая. Звонок заканчивается, и Шастун очень усердно делает вид, что вообще ни капельки не замечает, как его пожирают глазами. — Клубничку любишь, да? — Арс улыбается, кладя руку на чужое плечо. — Люблю, — бурчит себе под нос, выключая телефон. — Ты чего пристал вообще, краски выбирай свои и домой поехали. Я заебался. — Вредина, — бросает Попов, возвращаясь к тюбикам.

на самом одиноком корабле я приду к тебе с клубникой в декабре

***

      Они курят в открытое окно одну сигарету на двоих. Шаст ёжится от порыва ветра, вжимает голову в плечи и делает ещё одну затяжку, сразу передавая никотиновую палочку в почему-то подрагивающие пальцы Арса. Солнце почти зашло: небо окрасилось в оттенки оранжевого, фиолетового и розового, а на горизонте упрямо красовалась полоска голубого, который скоро уступит тёмно-синему и чёрному. Удивительно, что сейчас только пять вечера, а луна уже вступает в свои полные права. Всё таки зима поражает. — Лето хочу, — тихо говорит Антон, разглядывая закат. Арсений поворачивается в его сторону, сжимая сигарету губами. В зелени его глаз отражается уходящее солнце и градиенты ярких цветов, и хочется отвернуться, чтобы не попасться с поличным, но не получается — Антон сейчас слишком красивый. Расслабленное лицо, не выражающее никаких эмоций, растрёпанная отросшая чёлка, спадающая на лоб и глаза, приоткрытый рот и ровный, прекрасный нос — его хочется рисовать, запоминать и изучать, ловить любое изменение мимики, эмоций, разглядывать и не стесняться этого. Хочется. Правда. Очень. — Время летит очень быстро, — отвечает Арсений, вдыхая в себя никотин. Антон теперь тоже смотрит в глаза, кивает и приближается к чужому лицу, чуть нагнув голову в бок — у Арса сейчас сердце откажет. Он останавливается в жалких сантиметрах, забирает сигарету двумя пальцами, делает глубокую затяжку, не отстраняясь, выдыхает и возвращает виновницу торжества в губы брюнета. И смотрит так, что у Арсения набатом бьёт мысль: он всё знает. Было бы странно отвергать очевидное. Стало слишком рассматривать чужое тело после душа, засыпать и просыпаться в обнимку, вместе готовить еду и ходить в магазин. Курить одни сигареты… И возбуждаться. Это возбуждение, оседающее приятным узлом внизу живота, ни раз и ни два накрывало обоих в абсолютно различных ситуациях — неловких и не очень. Всё это давно переросло все рамки приличия и слово «друзья» — они растоптали его, попрыгали на осколках и сожгли. Факт, что ты живёшь под одной крышей с человеком, на которого очень неоднозначно реагируешь, будоражит сознание. Антон с недавних пор может позволить себе просто подойти и уткнуться лицом в Арсову шею, выражая этим свою усталость и нужду во внимании и поддержке, а Арсений в свою очередь слишком много говорил и доверял, что после психиатрической больницы стало для них обоих настоящим достижением. Шаст узнал о брюнете намного больше, чем знал до этого, и искренне радовался, когда ему позволяли зайти за рамки дозволенного. Это как уровни в игре: с каждым разом заходишь дальше и дальше, боясь оступиться и начать сначала. Антон наловчился обходить острые темы, вроде родителей или шрамов, но постепенно приближался к лезвию ножа — Попов знает, что этот разговор когда-нибудь всё равно состоится. Арсений никогда не имел серьёзных любовных отношений. В подростковом возрасте и студенческие годы (если их можно таковыми назвать — Арс отчислился в самом начале) ему было просто не до этого, а потом оказалось, что он даже не знает, какие чувства нужно испытывать к человеку, чтобы понять, что ты его любишь. Он читал много книг о привязанности, доверии и симпатии, знал, что это такое, но только в теории. С ним, безусловно, в силу привлекательной внешности, высокого роста и крепкого телосложения, флиртовало довольно много девушек, и женским вниманием в свои двадцать лет был явно не обделён, но ни с одной из них так ничего и не получилось — секс, пьяные поцелуи и пара встреч вне клуба. На этом всё заканчивалось, потому что интереса эти люди просто не вызывали — в них не было чего-то, что могло зацепить, кроме пышных форм и легкодоступности. С парнями тоже были короткие интрижки, но там всё было совсем по-другому: им зачастую что-то серьёзное и не нужно было, короткий перепихон, ложное обещание ещё раз позвонить и всё. Арсений не настаивал. С Антоном же всё иначе. Мало того, что за почти два года совместной жизни они вообще не заходили дальше редких объятий, так ещё и потребности именно в его теле Арс не чувствовал. За ним просто хотелось наблюдать, знать о всех привычках, интересах и мнениях. Чувствовать его. Шастун поджимает губы и сдвигает брови к переносице, когда ему нечего сказать или он смущён, теребит множество колец и браслетов на руках, если нервничает. И смеётся очень звонко и искренне — так, что в ладоши хлопает и ногами топает по полу, как ребёнок, хватается за тебя, утыкается лбом в плечо и улыбается до лучиков вокруг глаз. Любит поспать, чая пьёт больше, чем воды, ценитель плоского юмора и огромный любитель толстовок и свитеров. Шаст просто стал неотъемлемой частью арсеньевской жизни: в магазине продукты закупались сразу на двоих, при принятии какого-то решения в голове сразу появлялся пунктик «посоветоваться с Антоном», а ночью можно было просто прижаться к его тёплой спине и уснуть так быстро и крепко, что наутро и не вспомнишь, что снилось и во сколько ты вырубился. С ним просто хорошо. — Пойдём телик чекнем, — он забирает из губ Попова уже дотлевшую сигарету и кидает с высоты девятого этажа вниз, куда-то в сугроб перед подъездом. Арс кивает и закрывает окно на балконе, засовывает ноги в тапочки поглубже и шурует за Шастом в квартиру.       Фильм оказывается скучным. В силу сильной усталости и полумрака в комнате Антон постепенно скатывается по спинке дивана, медленно моргая. Мысли вдруг превратились в тёплую патоку, и сон незаметно подкрадывается сзади, заставляя прикрыть глаза. Кончики пальцев приятно покалывает от тепла чужого тела, и от этого хочется свернуться возле него в клубочек, как кот, и заурчать. На титрах Шаст уже мирно сопел, уложив голову на Арсовы колени. Арс в свою очередь впутывает свои пальцы в русые пряди, перебирает их и гладит. Абсолютно всё равно, что скоро у него затекут ноги или руки — Антон так крепко и мило сейчас спит, что будить его или нести на кровать вот уж совсем не хочется. Он выключает телевизор, накрывает парня рядом лежащим пледом и откидывает голову на спинку дивана.       он всё знает. Всё знает и не торопит, ничем не обязывает и ни к чему не принуждает. Антон просто рядом, и теперь это переросло в необходимость. Он чувствует Арса на каком-то подсознательном уровне, знает, что тому сейчас точно важно, знает, какие слова сказать в нужный момент. Арсений думает, что его не заслуживает. Арсений думает, что он — его вакцина от всех болезней, за которую придётся чем-то поплатиться. Арсений закрывает глаза и засыпает.

***

      — Педагог ИЗО? Серьёзно? — Антон хмурится и отпивает из большой кружки свой любимый чай. Всё получилось очень внезапно. Девушка, которая заказала у Арса портрет её семьи, оказалась какой-то важной шишкой в детском центре, в котором требовался преподаватель для детишек. Особой подготовки не нужно — можно пройти курсы при центре, чтобы понять, как работать с детьми, или сразу приступить к работе на испытательном сроке. Она была искренне восхищена работой парня, и сама предложила эту вакансию. — Ты думаешь, у меня не получится детишек рисовать научить? Домики, солнышки. — Арс вертит в руках телефон и кусает губы, не разрывая прямой зрительный контакт с парнем напротив. — Не, я не об этом, — Шаст берёт из маленькой вазочки, стоящей на кухонном столе, конфету и шуршит её фантиком. — Ты думаешь, в этом есть необходимость? Может что-то попроще? Денег хватает вроде, у тебя заказов много в последнее время. — Я просто устал постоянно сидеть дома, — честно признаётся Арсений, забирая из рук Шастуна фантик и выкидывая его в мусорку под раковиной. — Совмещу приятное с полезным. Надоело на шее у Серёжи сидеть, он же за квартиру платит. Антон понимающе кивает — мама тоже до сих пор помогает ему с ежемесячной оплатой жилища, но она уверяет, что ей это ни капли не в тягость, однако юноша каждый раз горячо перед ней извиняется и обещает устроиться на постоянную работу. У Шаста на руках справка о незаконченном средне-техническом образовании, и с таким сюрпризом его мало куда могут взять, но наклёвывается местечко продавца-консультанта в магазине электроники — парень надеется, что он наконец хоть куда-то устроится. В конце концов, на носу Новый год, большой спрос на подарки. Да и самому эти подарки тоже надо покупать — если с мамой и Макаром Шаст уже более-менее определился, то с Арсом огромные проблемы. Были мысли от покупки графического планшета (но это дело серьёзное, Антон смотрел — множество моделей и разных характеристик, в которых он не смыслит вообще ничего) до той футболки, с которой Попов его заебал несколько дней назад, но ни к чему конкретному он так и не пришёл. — Я в любом случае тебя поддержу, — отвечает Антон, допивая остывший чай одним большим глотком. В голове «Арс» и «дети» вообще не вяжутся в одном предложении, но если ему правда хочется и можется, то Шастун даже готов на это посмотреть — интересно, в детские центры берут двадцатитрёхлетних мальчиков? — Спасибо, — брюнет опускает свои тёплые ладони на антоновы плечи и начинает медленно разминать скованные мышцы. Антон сразу расслабляется, откидывает голову и упирается макушкой в чужой живот. Улыбается. — Ты меня задобрить пытаешься? Арсений нагибается, касается кончиком своего носа чужого, наслаждается недоумённым взглядом Шаста и его секундным ступором и больно тыкает пальцами под его лопатку. Парень сразу дёргается, стукается любом о подбородок брюнета и случайно касается своими губами его губ, когда пытается поднять голову. Время останавливается. Мир внезапно сужается до этого мимолётного касания, воздух становится слишком тяжёлым, а горячее дыхание напротив обжигает кожу. Арс пытается отстраниться, но Антон резко кладёт свою руку ему на затылок. Давит, чтобы не ушёл. А уже и не хочется. Шаст, всё ещё смотря снизу вверх, исследует ошарашенное бледное лицо Попова, пальцами чуть поглаживая короткие волосы на его затылке. Арс и не дышит как будто: смотрит так испуганно, будто его сейчас не поцеловали, а смачно так проехались по лицу.       остановись, пока не поздно Антон приближается, оставляет ещё один невесомый поцелуй в уголке губ, еле касаясь, но в это касание было вложено столько нежности и доверия, что у Арсения сердце удар пропускает. Он хотел было закрыть глаза, прижаться, наконец, тоже сделать что-то, ответить и дать понять, что всё взаимно, но почему-то не может пошевелиться. Антон ждёт пару секунд, а потом мажет по нему грустным взглядом и отстраняется. — Я пойду мусор выкину, — выдыхает Шаст в чужие губы и быстро поднимается. Ставит кружку в раковину и ретируется в прихожую, накидывает на себя куртку и сходу пытается влезть в зимние кроссовки, захватывая с собой пакет, стоящий у порога. Он задыхается почти, звенит весь от внутреннего напряжения и желания поскорее вдохнуть свежего зимнего воздуха. Квартира за считанные секунды из дома превратилась в место, которое слишком сильно давит. Холодная связка ключей в слишком горячей ладони будто бы обжигает кожу, но Антон решительно сжимает её крепче и делает, наконец, шаг. Хлопок двери оглушает. Брюнет очухивается от минутного ступора и смаргивает влагу с глаз.

здравствуйте, черти, я дома.

***

      Девушка кидает безмолвные проклятия в сторону раздражающего звука из дальнего угла спальни. Она чувствует под боком шевеление, а потом на её талию очень настойчиво ложится рука, почти придавливая обратно к матрасу. Окс на это очень неоднозначно реагирует, но кладёт свою узкую ладошку на чужую и сжимает в попытке освободиться. — Пусти, — брюнетка почти стонет от желания остаться, укутаться этим теплом и никогда из него не выходить, но будильник очень настойчиво просит вставать, — нет, я серьёзно, пусти меня. Сурков издаёт нечленораздельный звук, явно выражающий всё негодование парня, но всё же возвращает свою конечность к себе, выпуская девчонку из своих тёплых объятий. Кто, сука, придумал будильники. Лёша готов лично убить этого человека. Она поднимается, запахивая незастёгнутую клетчатую рубашку парня посильнее. Сонно протирает глаза, когда наконец находит вымораживающий своим звоном мобильник, отключает настойчивый сигнал и шумно выдыхает, когда в квартире снова воцаряется почти звенящая тишина. Голые ступни на холодном ламинате заставляют кожу покрыться мурашками, и девушка мечтает вернуться в тёплую кровать к Лёшке. — Зачем ты его поставила, — еле слышно бурчит парень в подушку, не размыкая век. Его длинные тёмные ресницы дрожат — это видно благодаря проникающему из гостиной света, падающему на пол и стены тонкой полоской, — мучаешь человека. Лёша явно подразумевает себя, и Попова на это с явным намёком усмехается, что Сурков успешно пропускает мимо ушей. Оксана равнодушно смахивает несколько уведомлений от отца с вопросами о её местоположениями и возвращается в постель, накрываясь чужим одеялом. После того судьбоносного разговора Лёша её больше никуда не отпустил. Она билась в истерике у него в руках, стучала кулаками в грудь и просила оставить, но он лишь крепче сжимал её и целовал в макушку, шепча слова о том, что теперь всё будет хорошо. В тот день она рассказала всё. О безжалостном отце, после гнева которого на худых бёдрах девчонки белели тонкие полоски шрамов. О равнодушной матери, в приоритетах которой только учёба и девичья нежность и сдержанность, о вечно закрытых дверях и брате, что так невовремя оставил её одну наедине со всеми кошмарами, через которые пришлось проходить самой. Она рассказала ему об Арсении. Рассказала про те три слова, которые он бросил ей перед тем, как навсегда покинуть стены дома, про его картины, про то, как в детстве он пару раз закрыл её собой перед бешеным папой, про их молчаливые взгляды друг на друга, которые говорили намного больше, чем слова. Оксана всё парню доверила. И теперь между ними самый запутанный в мире клубок. — Не пойдёшь? — шепчет на ухо Лёша уже более проснувшимся голосом. Оксана оборачивается и рассматривает его лицо, смешивая между ними воздух. Блондин сейчас в жалких сантиметрах, но это никого не смущает, что не может не радовать — ребята знакомы настолько давно, что и голыми друг перед другом себя бы в безопасности чувствовали. Потому что это не то. Потому что намного ближе и интимнее далеко не обнажённые тела. Чтобы знать и любить кого-то этого недостаточно. Лёша знает о её снах. О тех, после которых она тихо хнычет в подушку и дрожит под одеялом. Лёша знает, почему она любит писать на бумаге, почему не любит звонки и быстрый душ. Он знает о её страхах и демонах, что так безжалостно пожирали её все эти годы, о её неуверенности в разговорах с самой собой, о том, почему она так любит художников и искусство в целом. Почему предпочитает одиночество и рубашки с такими длинными рукавами, чтобы можно было спрятать в них свои дрожащие руки, что любимые цветы — васильки, а малиновый чай она готова пить всю свою жизнь. Лёша любил её свет. И теперь полюбит тьму. — Не пойду, — она утыкается лбом в его шею и засыпает быстрее, чем Сурков успевает на это отреагировать. Он аккуратно ложится рядом, кладёт свои ладони на её лопатки и прижимает к себе, вдыхая её запах. Девчонка в его руках сейчас невероятно хрупкая, почти фарфоровая. В голове вспыхивает фантом её заплаканного лица, по которому текли хрустальные слёзы, и хочется его забыть и больше никогда не вспоминать — не заслуживает Оксанка этого. Никто не заслуживает. Она пахла домом. Домом, которым она сама для себя стала. Ранее — с разбитыми мечтами. Он стоит один, среди холмов и бурь, но в его стенах куда холоднее, чем снаружи. Его фасад был разрушен, пол давно сгнил, а на обломках лестниц покоятся давно забытые осколки надежд и воспоминаний. Стрелки часов здесь никогда не ходили — они застыли в извечном и самом страшном мгновении её боли. Наверху, держась за гниющие перила, теперь стоит Лёша. Он протягивает к ней руки и улыбается, зовёт к себе, в свои объятия.       ты больше никогда не останешься одна Призраки вокруг Оксаны начинают понемногу рассеиваться. Она хватается за его пальцы и поднимается на совсем другую ступень. В этом доме теперь есть жизнь. — Не пойдёшь, — тихо повторяет Сурков, словно убеждая в этом себя и сжимая её тело покрепче.

***

      на повторе до конца этой части       CLANN — The Faerie Court (Under Moon)       На самом деле страшно найти кого-то, кто приносит в твою жизнь счастье. Начинаешь отдавать ему всего себя, боясь даже допустить мысль о том, как его легко и просто потерять. Как он с хлопком входной двери может забрать с собой все твои надежды и мечты, оставляя тебя рыдать над гниющими обломками, раздирающими кожу в кровь. Поэтому Арс вздрагивает, когда эта самая входная дверь с грохотом открывается. В прихожей предусмотрительно горит свет, но оттуда всё равно слышится звук падения чего-то тяжёлого. Парень очень надеется, что это не то, о чём он думает. Пьяный Антон Арсу не нравится. Пьяный Антон — фальшивый, с какой-то нахальной улыбкой на лице и блестящими безумством глазами. Он не обнимает так нежно, от него не пахнет гелем для душа и лёгким шлейфом сигарет, от него этими сигаретами пасёт за километр, и этот же километр сопровождается сильнейшим перегаром. Он неуклюж, прямолинеен и груб, а ответить ему Арсению до обидного нечего. Потому что ругаться с Антоном Арс не может. Только не с ним. И даже думать не хочется о поговорке про пьяный язык и трезвый ум. Звон ключей, теперь тоже упавших куда-то на пол из слабой хватки Шастуна, рассекает воздух, заставляя лежащего на кровати брюнета приподняться на локтях. Нехорошее предчувствие булыжником оседает в груди, царапая её, а противный ком в горле никак не хочет проглатываться. Арс всё-таки встаёт, выглядывая в прихожую из приоткрытой двери. Шастун приваливается к стене плечом и пытается снять с себя левый кроссовок, мыском правого надавливая на пятку. Тщетно. Он матерится себе под нос, нагибается к шнуркам и благополучно заваливается на бок, приземлившись на коврик у двери. — Шаст! — парень подбегает мгновенно, наплевав на все предрассудки, оседает на коленях перед ним и пытается поймать мутный взгляд. Он пьянее, чем Арсений мог себе представить — стыдно даже признаться, что он Антона сейчас немножко побаивается. Всё-таки смысл его поступка — так внезапно уйти и вернуться почти под утро в хлам! — Арсу не совсем понятен, но мысль о том, что Шастун глушил собственные чувства алкоголем гложет и заставляет откинуть все свои догадки и обиды на второй план. — Вставай, — он берёт его за руку и тянет на себя, на что пьяная тушка на полу абсолютно никак не реагирует — медленно моргает и еле шевелит губами, — вставай давай, Антон… — Я слабак, — мямлит, слова почти проглатывает, буквы в кашу превращает, но всё же давит из себя тихое признание, собрав все силы в кулак для того, чтобы поднять на Арсения глаза. В них — волнение, непонимание, и где-то на дне чёртовых Марианских впадин плещется тоска. Арсу больно — ему ничего не сказали, ни капельки не объяснили, заставили нахуй перевернуть свой мир с ног на голову и ушли, хлопнув дверью. Арсу больно. С ним опять никто не поговорил, выстроив перед собой стену — как в детстве, когда так отчаянно хочешь любви и тепла, но натыкаешься на толстый слой льда, который своими кулаками не пробьёшь. Хоть и пытаешься. — Я слабак, Арс. Ты слышишь? — он приподнимается сам, выпустив свою ладонь из тёплых чужих пальцев и садится у стены, взъерошив свои волосы. — Слабак.       твои пьяные глаза напротив,       но мы всё ещё не горим. — Это не так, — Попова на лоскуты сейчас порвёт от нахлынувших чувств, природу которых он понять не может, как бы ни хотел, — ты же вернулся. Не испугался, — он снова тянет к нему руку, желая поскорее уложить пацана спать и нырнуть в новый день. Потому что этот разговор должен случиться не сейчас. Не тогда, когда они оба рассудок теряют, размазывая его по светлым обоям маленькой прихожей. Краской чёрной. Маслом. Оно сохнет долго. Шастун головой качает, и в зелени его глаз сейчас, на удивление, осознанность. Он чётко и ясно понимает, о чём говорит, будто трезвеет на глазах. Хватается за протянутую ладонь, не без помощи поднимается на ноги и кладёт свою руку на чужие плечи, потому что стоять сейчас сложно, хоть и в голове до одури ясно. Арс ведёт его в спальню, попутно расстёгивая на нём куртку. Замок на новой вещице без проблем поддаётся, освобождая разгорячённое алкоголем тело от лишних слоёв ткани. — Послушай, меня, блять, — Антон отпихивает от себя руки, садится сам на матрас со сбитым у ног одеялом и смотрит снизу вверх, — я ведь не просто так, Арс, начал. Ты послушай, ладно? Послушай. Послушай меня… Арсений не хочет слушать. Не сейчас, блять, только не сейчас, пожалуйста. — Тебе отоспаться надо, Шаст, — Попов закипать начинает, и челюсть сводит от подбирающейся сзади липкой тревоги. Он чувствует её затылком, как она дышит ему в кожу, заставляя её покрыться мурашками. — Я сказал, послушай! — взревел пацан, в мгновение оказавшись рядом. Он хватает брюнета за грудки и впечатывает в стену, от чего лопатки огнём обжигает. На его лице сейчас слишком много противоречивых эмоций. За Антона сейчас злость говорит. Рта не даёт закрыть, по венам кипятком разливается. А в голубых глазах — страх. Это не то, что в них должно быть.       твоя странная радость на фото       но мы как и до этого были — пусты. — Димка когда умер, — начинает Шаст, разглядывая лицо напротив, — я ж и сам хотел. Верёвку же даже, блять, купил, думал, что легко всё так будет. Что бам — и всё. — Нос противно покалывать начинает, и Арс видит, как зелень напротив стеклянной становится. — Боль не проходит. Боль никак не проходит. У меня не получилось, — и смотрит, так, сука, смотрит, что глаза закрыть хочется, отвернуться, но не получается, нельзя — он так крепко держит и так сильно молит послушать, что даже стыдно становится. Антону тоже больно. Арсений замечает, что Антон не светит. — Я думал тогда, знаешь. О маме думал. Что она не справится, как я не справился, — голос дрожит, — что я всех подведу. Я ведь Димку подвёл, я ведь не уследил. Я никогда не перестану винить себя за это, — Антон опускает голову, но руки лишь сильнее сжимает, потому что ненавидит себя в такие моменты. Он жалуется. Он сдаётся. Душу свою раскрывает, показывает те самые гнилые куски, которые в нём разлагаются. А как показывает? Через агрессию. Браво, Шастун. Ты этого хотел? — Он бы не хотел этого, — шепчет Арсений, уставившись в русую макушку, — не хотел бы, чтобы ты себя винил. Я уверен. Шастун качает головой, пропуская мимо ушей сказанную фразу. — А потом ты появился, — он снова поднимает свои полные слёз глаза и моргает. По щеке стекает одна, потом вторая, а на губах — улыбка, такая вымученная и кривая, больше похожая на плаксивый оскал. — Ты появился и перевернул всё нахуй с ног на голову. Я переключился, подумал, что так легче будет. Время же лечит. А нихуя оно не лечит. Я сбежал из Воронежа, кинул Макара, маму, — парень делает глубокий вдох через стиснутые зубы и уже не старается сдержать своих эмоций, переходя на крик, — я же от всех сбежал! Я развернулся и ушёл, переехал сюда, в блядский Питер. А здесь ты. И я ведь, знаешь, правда переключился, мне с тобой так хорошо было, так легко. Я даже забывался, понимаешь? По ночам только на полу сидел и хавал себя изнутри, потому что, сука, никуда оно не делось, прикинь! Внутри сидит эта хуйня и сжирает меня потихоньку. И смеётся. Он смеётся, откидывая голову назад. До морщинок вокруг глаз. От этого смеха сердце сжимается, а потом начинает стучать с библейской, блять, скоростью. И похуй уже на боль в лопатках, на смятую в чужих пальцах футболку, на собственные мысли, на самого себя, перед ним — человек, которого Шаст внутри так тщательно скрывал. Потухший, измученный самим собой человек, который отдавал себя без остатка и не просил ничего взамен. Вот кому нужна помощь. Тому, кто больше не улыбается. Кто за одну ночь довёл своё я до точки кипения, до грани, после которой только леденящая пустота, с которой Арс уже давно знаком. — А потом я нашёл тебя в ванной. Полумёртвым, можешь себе представить? Я потерял себя в человеке, а затем и его чуть не потерял. Вот ирония! — улыбается, — Думал: пиздец! Я ж после тебя не вывез бы. У меня бы после тебя не получилось. И я бы не пожалел ни о чём. Да я б в этой же ванной, этим же ножом! Потому что похуй уже, потому что это будто проклятье какое-то, понимаешь? У меня отнимают то, чем я дорожу, а если не отнимают — я собственноручно подтачиваю самого себя так, чтобы отняли. Но тебя так отталкивать я не хотел. Арса током прошибает. Какой-то невероятной, блять, болью, потому что этот человек перед ним, вероятно, имел больше разговоров со своим разумом, чем с любым окружающим. Я бы хотел отнять всю твою боль. Лишь бы всё было в порядке с тобой. Этo нормальнo — нуждаться в людях. Ηет ничегo страшногo в том, чтобы иногда полагаться нa окружающих, когдa ты не можешь подняться с колен сам. У Арсения изначально никого не было. Он родился чистым листом, пытался что-то на нём рисовать, но это всё грубо перечёркивали родители, отбирая у него кисточки. Антон же был разноцветным холстом. Его друзья, Майя, и даже этот Дима — все они оставили на нём свои отпечатки, свой след в его истории. А потом часть его истории вырвали с корнем и засыпали землёй, не позаботившись о последствиях. Сейчас же он отпускает Арсову футболку, от чего у того чуть земля из-под ног не уходит, смахивает слёзы и глубоко дышит. — Меня к тебе не пускали. Вообще. Матвиенко разрешали, а мне — хоть убейся, блять. Я так переживал, ты бы, сука, знал! На стены три месяца лез, звонил куда только мог, доёбывал всех. Потому что привязался. Потому что без тебя уже хуево было, — он пошатывается, и брюнет делает шаг вперёд, чтобы поймать его в случае чего. Чтобы показать, что он рядом. — А потом ты вернулся. Чужим человеком. Рисовал свои картины, молчал постоянно, мне так плохо было от этого, я опять винил себя. Мне казалось, что если бы где-то я настоял, не промолчал, то всего бы этого не было бы. Ты бы не вскрылся, блять, и всё бы было в порядке. И всё по кругу, опять верёвки из себя вил, не спал ночами, но думал, думал, думал, как же подобраться к тебе, как дать понять, что мне можно доверять. Шрамы твои целовал, блять, потому что слова ты не воспринимал, не верил будто, что ли. А я так хотел просто быть с тобой. Чтобы ты не молчал, как Димка, чтобы говорил со мной. И у меня получилось, — Шастун поворачивает голову в его сторону, перехватывая взволнованный взгляд. Антону не хотелось думать, что он вызывает жалость, слова просто лились из него рекой, которую он не в силах был остановить. Да если бы и мог — не остановил бы. Потому что это всё хочется рассказать. — Ты разговаривать со мной начал. Не кивать, разговаривать! Я так рад был, пиздец. Это чувство нельзя объяснить. Соучастия. Интереса. Что тебе не всё равно, — Арс глаз не сводил и слушал. Слышал. По пацану уже не скажешь, что он пьян. Уже нельзя сослаться на нетрезвый бред, лечь спать и забыть этот разговор, как страшный сон. Они оба сейчас стоят на последней ступени, после которой либо пропасть, либо нормальное совместное будущее, в котором больше нет секретов, недопонимания и замалчиваний. В котором механизмы от них обоих работают, а не от одного по очереди. — И я, блять, поцеловал тебя вчера. Мне так много раз снился этот момент, я так часто представлял его у себя в голове. Я хотел этого, а когда не получил ответа, снова взял и убежал. Ушёл, как последний, сука, трус. Как еблан повёл себя. Я вернуться сразу хотел, но во мне щёлкнуло что-то. Хуйня эта. Что я опять больно сделал, что опять свалил. И я побоялся. Набухался, как тварь последняя. А я ведь рассказал Макару про тебя. Позвонил, душу излил. Ничего скрывать не стал. Подумал, что если он друг мой, значит примет таким, какой есть. Что я не совсем по девушкам, что хуйню натворил, что запутался окончательно. Он назвал меня придурком и петухом последним, потому что кинул тебя. И что перед теми, кем дорожишь, не должно быть секретов и недомолвок, — Антон улыбается, но уже искренне. Неподдельной улыбкой. Не вымученной через стиснутые зубы, а реальной — с ямочками и блеском в глазах. — И пришёл. Пьяный. Но пришёл. Сердце пропускает болезненный удар, когда следующие слова пришибают Арса каменной плитой к полу. — Потому что люблю тебя, Арс. Люблю. Он приближается, сокращая между ними расстояние. Арсений потрясён всем сказанным. У него кровь в ушах шумит и руки дрожат, потому что слишком много, слишком сильно за один раз. Слишком больно. Потому что меньшее, чего он ожидал в конце этого монолога — признания. Казалось, всё и так как на ладони, понятно и без слов, но почему-то озвученные Антоном чувства вслух ощутимо полоснули по бедному четырёхкамерному. Бедный орган итак уже работает из последних сил, Попов уверен — слишком уж много оно выдержало потрясений за последнее время. — Ты не подумай, что я это говорю, потому что бухой, — Антоновы ладони опускаются на чужие щёки, и от этого простого касания они тут же вспыхивают огнём, — я от чистого сердца. Правда. Люблю. Пять букв, два слога и миллион коротких замыканий в мозге. Люб-лю. И даже сейчас Шаст ни к чему не принуждает. Он смотрит ещё несколько секунд, поглаживая подушечкой большого пальца скулы брюнета, мягко улыбается и отходит. Вся агрессия, копившаяся в нём долгое время, испарилась вместе со словами, что так долго хотелось сказать. Внезапная усталость тёплым одеялом Антона укрывает, он берёт с двуспальной расправленной кровати свою подушку, обнимает её руками и проходит мимо Арсения, чуть задевая его плечом. — Извини меня, я погорячился. Оставлю тебя сегодня одного, — парень, чуть шатаясь, выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Он бредёт шаркающими шагами по ламинату к дивану в гостиной, на котором сегодня будет ночевать. Невероятная лёгкость в голове и пустота в мыслях, о которой Шастун так давно мечтал, буквально усыпляет парня, поэтому он засыпает мгновенно, как только его тело принимает горизонтальное положение. Арсений не двигается с места. Его ноги словно вросли в пол, укутывая холодом фасада здания, сыростью и ещё чем-то скользким и липким. Арсений вспоминает. Тревога, да, точно. Липкая и скользкая. Он оборачивается на закрытую дверь, из-под которой тянется тоненькая полоска света остальной части квартиры. Из этой двери только что вышел Антон. Вышел после того, как сказал, что любит. Всё произошедшее за последние несколько минут теперь стёрло границы между сном и явью, и Арсу очень страшно даже допускать мысль, что ему это приснилось. Но на груди смятая футболка, а на щеках фантомное касание холодных пальцев. И о рёбра больно бьётся сердце, грозясь оттарабанить в них трещину. Потому что не приснилось.

***

      — Ты отлично справилась, — он гладит её по голове, по светлым прядям, заплетённым в тонкую косичку, — умничка, правда. — Спасибо! — девчонка активно кивает, болтая ножками на высоком стуле. У неё курносый носик, усеянный веснушками, а большие голубые глаза и вовсе придают малышке что-то ангельское. — Мама заберёт тебя? — Арсений собирает рисунки с остальных детских столиков, иногда оборачиваясь на Яну. Она перебирает ручки и карандаши на его столе, с интересом разглядывая каждый колпачок или грифель. — Да, она задерживается, — Янка находит интересным новый акварельный карандаш фиолетового цвета, берёт с этого же стола яркий зелёный стикер в форме яблока и начинает рисовать на нём разные фигуры и линии, отдалённо напоминающие домик с забором и облачное небо. Попов усмехается — она так часто остаётся одна здесь, что уже вовсе не стесняется и Арса не боится, почти по-свойски на его столе всё рассматривает. У Арсения сердце не на месте — за ним скоро придёт Антон, они договорились погулять и зайти в продуктовый ближе к вечеру, а девчушку всё никак не забирают. Остальных детей разобрали по домам ещё минут тридцать назад, и Попов не скупился на похвалу для каждого ребёнка — малыши действительно стараются на его занятиях. Родители от Арса в восторге, и это не может не радовать. Он работает здесь уже почти две недели. Скоро центр закроется на новогодние праздники, а от витавшей в воздухе атмосферы приближавшегося Нового года в груди что-то переворачивается от осознания — он в этот светлый праздник в этом году не один. Правда, будет грустно расставаться на несколько недель со своим кабинетом: они с Шастом его вместе украшали, как только Арс устроился. Даже игрушки ёлочные из дома притащили и украсили маленькую пластиковую ёлочку на рабочем столе Арсения. Целовались под новогодние мелодии из колонки и баловались искусственным снегом с мишурой. Арс Шастуну ничего не сказал после той роковой ночи, позаботился о его утреннем похмелье, положив на стол в гостиной таблетки активированного угля и нурофен со стаканом воды. Антон готов был на него молиться. Первые дни они мало разговаривали, но и не избегали друг друга — по Арсению видно было, что тот мечется от одного огня к другому, пытается разобраться в чём-то, а Шаст спокойно ждал, не расспрашивая ни о чём лишний раз, за что Попов ему был безмерно благодарен. А потом он сам Антона поцеловал. На балконе, когда они снова курили в молчании, рассматривая ездящие под окнами машины. Это было так нежно и так правильно, что после уже и никаких ответов на вопросы слышать не хотелось — вот, что им обоим было так нужно. Принять свои чувства друг к другу и научиться с этим жить, постепенно стирая между собой всякие ненужные границы. Шагнуть с той самой ступени, но не в пропасть, а в длительную работу над собой, чтобы лестница эта не обрывалась, а вверх ушла, прямиком в небо. — А кем твоя мама работает? — Арс складывает стопку рисунков на угол стола, подходя к девочке сзади. Она рисует для своих трёх лет, к слову, невероятно красиво. — Дизайнером, — девчонка улыбается, отложив стикер с карандашом. Поднимает свои огромные глазёнки на парня и разглядывает. — Ку-ку, — в косяк двери три раза стучат, и брюнет уже знает, кто здесь такой вежливый. Он просит малышку порисовать ещё что-нибудь, прежде чем подойти к гостю. — Привет, — Попов подлетает к Шастуну, как на крыльях, целует в щёку и нервно поглядывает на часы. Половина седьмого. — Привет-привет, ты чего не одетый ещё? Там Мария Вячеславовна даже уже ушла, — Антон улыбается, разглядывая Арса во все глаза. Он искренне им гордится и восхищается — у него к детям какая-то особая тяга. Шастун про себя подмечает, что из Арсения получился бы прекрасный отец. Мария Вячеславовна — девушка, предложившая парню вакансию в детском центре — души в нём не чает, как в сотруднике, так и в человеке. Мария невероятно обаятельная, харизматичная и добрая — Арсений с ней уже несколько раз перед работой встречался в кофейне, где она сразу поднимала ему настроение своей обворожительной улыбкой и комплиментами по поводу внешнего вида. Со стороны могло показаться, что она испытывает к нему симпатию, но нет — девушка уже несколько лет в счастливом браке, и по натуре своей просто очень дружелюбный и открытый человек. За заказанный портрет, кстати, заплатила больше обговорённой ранее суммы почти в два раза. — Да проблемы тут, — брюнет берёт Шастуна за руку, про себя отмечая, что тот опять щеголял в такой холод без перчаток, и ведёт в сторону своего рабочего стола, где Яна что-то увлечённо рисует, высунув от старания язык. — Девчонку не забирают, не могу же я её тут оставить. — Блин, — они с Арсом переглядываются с явным вопросом друг у друга в глазах о том, как же поступить, как вдруг маленькая художница спрыгивает со стула и бежит мимо них обоих, позабыв даже про свой рисунок. Топот маленьких ботинок о пол в кабинете заставляет парней обернуться. — Мама, мама пришла! — она размахивает руками и со всей силы врезается в объятия молодой девушки. Арсений мгновенно расслабляется, но когда чувствует, как его руку сжимает чужая, вопросительно смотрит на Антона, который словно завис. Он пялится на неё, расширив глаза, в то время как девушка поправляет выбившуюся прядь из косички дочки и поднимает на них обоих взгляд. Она тоже заметно напрягается, когда видит Шаста, и у брюнета теперь вопросов в тысячу раз больше. — Антон? — она берёт малышку за руку и медленно подходит к ним. Рука Антона сжимает ладонь Арса ещё сильнее, почти болезненно, а потом он натягивает на лицо улыбку и отпускает руку, сунув её в карман. — Ира, — он кидает короткий взгляд на Попова, уже прокручивая в голове объяснения перед ним. — Я думал, ты в Москве. — Там не сложилось, теперь я здесь. Должна признать, мир тесен, — она явно озадачена, заправляет за ухо светлый локон волос и переводит взгляд на Арсения. — Извините, что задержалась. Пробки, сами понимаете, — Ира ему улыбается во все тридцать два и затихает. Антон, честно сказать, в ахуе. В огромном таком ахуе. Потому что каким, блять, образом, через столько лет и вот в таких обстоятельствах можно было встретить свою единственную бывшую. Если судьба решила так пошутить, Шастун искренне ей респектует, потому что такую, блять, уловку придумать сложно. В Питере. На работе Арса. В детском центре, блять. Надо же. — Ваша девочка очень способная, — тоже улыбается ей Арсений, протягивая подписанный рисунок, взятый со стола, — вот, Яна Кузнецова, пожалуйста. — Солнышко, какая ты умничка, — блондинка принимает из его рук рисунок и разглядывает его блестящими глазами. Садится на корточки, оказавшись на одном уровне с дочерью, — это домик, да? — Да! А это мы с тобой. И папа, — девочка тыкает пальчиком в фигурки возле нарисованного домика и заливисто смеётся. Она на маму очень похожа, черты лица такие красивые, мягкие, глаза такие же большие, но не каре-зелёные, как у Иры, а голубые, синие почти. Дочка. У Иры есть дочка. Дочка, которая рисует их с папой возле домика и смотрит на неё с такой любовью и нескрываемым обожанием, что заплакать хочется. Её девочка. У Антона голова кругом. — Покажем дома папе рисуночек твой, хорошо, зайка? — она соглашается, Ира выпрямляется в полный рост и кивает сначала Арсению, а потом Антону. — Рада была видеть. Извините ещё раз. Шаст задерживает на ней взгляд, и она под ним заметно тушуется. Улыбается как-то смущённо, что Антона мгновенно на шесть лет назад переносит, в его маленькую комнату в Воронеже, где Кузнецова на его кровати в его же футболке мирно спала. Парень по ней так с ума сходил, часами смотрел, как девушка спит, так нежно относился, с такой любовью и трепетом, словно она от любого неосторожного движения растворится. Антону с Ирой смертельно повезло в его шестнадцать. Это была не больная первая любовь, про которую даже взрослые иногда не могут говорить без грустных улыбок и слёз на глазах, а та самая первая, о которой в книжках пишут. Волшебная сказка, в которой они вместе прожили до совершеннолетия, и с которой так просто попрощались, удалив номера друг друга в телефонах. Сказка, о которой он благополучно забыл, пока Арса не встретил. С ним было больно. С ним — на острие ножа, на раскалённых проводах и грани. Было. А сейчас Шаст по-настоящему счастлив. — До свидания! — говорит Янка, машет ручкой и уводит маму в сторону выхода, шурша болоньевыми штанами. — Что это, мать твою, было сейчас, — шепчет Шастун, провожая взглядом уходящую Ирину с Яной. Он пытается понять свои чувства. Первым делом — смятение. Что значит «в Москве не сложилось»? Она растит девочку одна или находится в счастливом браке с каким-нибудь бизнесменом? Как давно она в Питере и как вообще сложилась её жизнь? И почему его это вообще, блять, волнует? — Я хотел бы у тебя узнать, — невозмутимо отвечает Арсений. Антон переводит на него взгляд и кусает губы. Стоит ли вообще рассказывать о прошлых отношениях и о том, как он в них был счастлив? Нужно ли это, если он теперь счастлив далеко не с ней, а с трепетом и нежностью относится к этому парню, который пытливо смотрит на него и ждёт хотя бы каких-то объяснений? — Ревнуешь, что ли? — Шаст пытается перевести всё в шутку, пытаясь понять, почему этим так не хочется делиться. Теми чувствами и эмоциями, которые принадлежали совсем другому человеку, после которого в помещении до сих пор остался шлейф сладкого парфюма. — Нет, но по тебе видно, что волнуешься почему-то. Расскажешь? — он отходит к столу, собирая в рюкзак свои вещи. Зарядку от телефона, журнал, флешку с презентацией и ноутбук. На глаза попадается зелёный стикер с Яниным пейзажем, про который она успешно забыла, стоило только Ирине появиться на пороге. Арсений отлепляет его от поверхности рабочего места, рассматривает поближе и улыбается, решив оставить это здесь. Пусть будет. — Мы с Ирой встречались несколько лет назад. Долго встречались, — говорит Антон, ожидая любой реакции, даже самой плохой: он Арса сейчас совсем с другой стороны изучает, с точки зрения отношений, нежности и заботы, а о том, ревнив он или нет, вообще никогда не задумывался. — Забавно, — спокойно говорит брюнет, накидывая на плечо собранный рюкзак. Он снова подходит к Шастуну, переплетает с ним пальцы и смотрит с улыбкой, — а почему расстались? — Она уехала учиться в Москву. Я не ожидал её здесь увидеть, — заметно расслабившись, отвечает Антон. Он сжимает чужую руку в своей и улыбается тоже — Арс не злится, по нему вообще не скажешь, что данный факт его как-то задел. Потому что для Арсения прошлое — прошлое. Если человек ушёл однажды, пусть уходит навсегда и никогда больше не возвращается. Потому что как бы ни было грустно, больно и невыносимо — люди должны уходить. Хотя бы затем, чтобы на их место пришёл кто-то другой, кто однажды восполнит твои потери. И уходя сам, ты должен чётко понимать, что никогда не захочешь вернуться обратно. Антон давно не чувствует того, что было раньше. Он, наверное, ничего больше не чувствует к тому, что безвозвратно утеряно. Сейчас он оборачивается назад и сам для себя понимает, что ни о чём не жалеет. Он помнит те чувства, но помнить — не означает впадать в отчаяние при любом напоминании. Это время, проведённое вместе, её запах, теперь так и останутся лишь отголосками прошлого, словами, брошенными вслед. Да и сам человек уже значит не больше, чем просто имя. Потому что отпускать — не стыдно. Сейчас это просто неожиданность и интерес, который в нём пробудился от неожиданного стечения обстоятельств их встречи. Отпускать — значит позволять себе жить дальше. Пусть пережитое не возвращается. Люди, когда-то оставившие тебя, больше никогда не будут идти с тобой рука об руку. Раны затянутся и превратятся в опыт. И однажды ты снова почувствуешь себя счастливым и улыбнёшься в чьи-то глаза напротив. Потому что так и должно быть. Антон улыбается Арсению. Антон улыбается Арсению каждый день, даже когда он этого не видит.