Золотые осколки в её глазах

Наше прошлое научило нас не заглядывать далеко вперед. Эрих Мария Ремарк

      Он подкидывает вверх монету. Знает, что раздражает этим достаточно взвинченного Поттера, но ничего не может с собой поделать. Это единственное, что способно помочь ему сконцентрировать свое внимание на текущем слишком быстрым потоком разговоре.       Разговоре, в котором он почти и не участвовал. Любопытно, сторонние слушатели тоже могут считаться участниками беседы, если отвечают, но так, что их никто не слышит? Вроде, могут. Три — или два с половиной? — года назад Лин говорила, что безликие, немые люди не считаются людьми, но кто вообще её спрашивал тогда?       Лин всегда была странной. В один день она могла быть чертовски, до тошноты любезной: делилась через решётку чёрствым куском заплесневелого хлеба, рассказывала истории из совершённых путешествий, хрипло напевая какие-то песни, чтобы заглушить раздающиеся из соседних камер крики, — однако иногда всё-таки выпускала наружу свою гнилую натуру. Тео до сих пор жутко вспоминать выражение лица стражников, когда они увидели в бледных, паучьих (как часто говорили остальные заключённые) пальцах Лин клочья белых волос, кончики которых были покрыты слоем запёкшейся крови.       «Ох, min kära, это мелочи, — ответила она мечтательно, вплетая белесые пряди в собственные. — Я потеряла свои любимые ленты, но нашла им прекрасную замену! Хочешь потрогать? Они мягкие».       Впрочем, это выглядело не настолько жутко, как застрявшая между прутьев камеры голова Люциуса Малфоя, облепленная кровавыми ошмётками оставшихся волос.       Она была родом из Норберга, тихого городка в Швеции, в котором она провела большую часть своей жизни. Лин осталась сиротой в четыре года и с ранних лет познала сложности существования в одиночестве.       Лин говорила, что ей тысяча пятьсот девять лет, но на вид Тео дал бы ей не больше двадцати пяти. Её волосы были светло-пшеничного цвета, в радужках плавали чёрные льдины, а поломанные ногти были настолько острыми, что могли пронзить и кости при желании их сумасшедшей хозяйки.       Тео боялся её.       Даже слишком сильно для того, кого она считала своим любимчиком.       «Теодор… Может, Тео? Тебя можно называть Тео? На тебя приходится тратить слишком много букв. Я буду называть тебя Тео».       «Тео. Тео. Тео. Тео».       Тео?       — Тео!       Он дёргается, когда чувствует толчок в плечо. Мразотная дрожь ползёт по оголённым нервам при этом прикосновении. Оно слишком похоже на её объятия во время обедов, за которые она часто получала наказания. Потому что прикосновения тоже были под запретом.       Её объятия заглатывающие, удушающие, принудительные. Ни разу не тёплые. Ни разу не дарящие чувство безопасности.       Наверное, поэтому Тео до сих пор ощущает голод.       Голод по прикосновениям.       — Ты вообще меня слышишь? Теодор Нотт! — голос Поттера окончательно заставляет его очнуться и вынырнуть из пучины мыслей и воспоминаний, куда его часто выкидывало после освобождения. Побочные эффекты заточения в Азкабане. Побочные эффекты семимесячного срока в компании дементоров.       Тео запоздало кивает и наконец поднимает голову к Поттеру, чьи брови так сильно заломились у переносицы, что грозили врезаться друг в друга. Его губы расплываются в глупой улыбке, не помогающей ему согреться среди окружающих его льдистых скал прошлого.       Как жалко.       — Проснулся? — склоняет голову Элиза. Тео улыбается чуть шире, почти рвёт губы, но это необходимо так же сильно, как вдыхаемый его израненными лёгкими кислород. Она знает, что он не даст другого ответа. Он знает, что она поймёт этот жест.       Перед глазами начинает плыть ладонь. Тео обращает внимание на помрачневшего Поттера. Пытается игнорировать сверлящие взгляды остальных. Что они знают в самом деле?       — Ты что-то хотел сказать мне?       Лицо Гарри искажается так сильно, что Тео даже не сдерживает родившийся в горле смех. Он мог не бояться. Все знали, через что он прошёл. Понимали.       Поэтому иногда можно было позволить себе поиграть их нервами. Довольно увлекательное занятие.       — Мы говорили о твоём задании, — цедит Поттер и делает шаг назад, когда понимает, что стоит слишком близко. Тео всё-таки ловит недоумённый взгляд Малфоя. Всё равно не убирает с губ уже ржавеющую ухмылку и вновь принимается за мучения почти позабытой монеты.       — Неужели?       — В Лондоне участились нападения на маглов. Есть предположение, что пожиратели настигнут Народный парк в Тауэр-Хэмлетс через два дня. Гарри хочет, чтобы мы с тобой были там в это время, — тихо отвечает сидящая рядом Элиза, слегка склонившись к нему. Словно то, что она говорит, не должно быть услышано никем. Иногда это слишком сильно настораживало.       До Тео поздновато доходит смысл сказанных ею слов. Он закусывает щёку изнутри, чтобы опустить уголок губ вниз. Так же делает и со вторым. Улыбку нельзя было соскрести с лица, кроме как болью. Тео знает, насколько странно это выглядит. Но стеснение, страх осуждения растворились ещё внутри холодной камеры в Азкабане, куда он возвращался мыслями и после того, как избавился от этих оков.       — А конкретнее? — он сжимает руку в кулак. Ребро монеты отрезвляюще впивается в кожу. — Мы должны поймать их? Убить? Остановить? Отследить, куда они пойдут? В этом есть существенная разница вообще-то, но знаете, я совершенно…       — Просто поймать их. Любыми существующими способами. Чтобы предотвратить новые смерти, — вмешивается Малфой. Взгляд Тео невольно скользит по царапине на его щеке, которую Грейнджер случайно задела заклинанием во время своего чудного представления три — четыре? — дня назад. Будь у Тео хорошее настроение, ему бы понравилось, но пока он ощущал лишь негодование. На посыпавшиеся из их ртов вопросы после она пожала плечами, ответив, что решила таким образом проверить их реакцию.       Чёртову реакцию.       Она явно сошла с ума за прошедшие десять лет. Тео был эгоистом: он не любил работать с сумасшедшими, не считая себя. И он благодарил Салазара, Мерлина и Моргану за то, что её сегодня нет. «Её вызвали по срочному вопросу. Больше мне ничего неизвестно», — ответил Блейз, когда Поттер не нашёл свою прекрасную принцессу.       «Грёбаные невыразимцы», — пробормотал тогда Тео, почувствовав навязчивое желание пробраться в Отдел Тайн, чтобы наконец понять, чем вообще они занимаются и за что им платят. Тео пытался выпытать что-то из Блейза, но после четырнадцатого вопроса Забини попросту начал игнорировать его.       Тео ненавидел, когда его игнорировали.       И даже сейчас Блейз попросту перебрался вместе с Энтони в другой конец зала, чтобы — по его словам — никто и ничто не мешало им делать свою работу. И Тео на мгновение задумался о том, куда делся тот парень, который устраивал самые громкие вечеринки в школе; который любил слушать магловскую рок музыку втайне от всех; который стал первым другом для Тео наряду с Драко.       Было ли дело в том, что он потерял способность видеть? В шрамах, берущих своё начало в уголках вечно поджатых губ и тянущихся до самых щёк? Во внезапном уходе Тео?       Но ведь он тоже просто…       …исчез.       Не предупредив. Ничего не сказав.       Они попросту разминулись, не попрощавшись, не оглянувшись в последнее мгновение. Независимо друг от друга отделились от некого триплета, скреплявшего их раньше. Драко в том числе. Но он хотя бы писал. Разговаривал. Существовал с Тео, и Нотт почти не чувствовал себя неполноценным.       Блейз же просто пропал и не подавал никаких признаков жизни после окончания войны. Вход в поместье Забини был закрыт для всех без исключения. Когда Али — самый старый и самый улыбчивый домовой эльф, служащий роду Забини уже как несколько десятков лет — вышел ему навстречу в день, когда Тео решил навестить Блейза, просто чтобы сказать: «Хозяина нет. Не приходите сюда больше», — единственная нить, удерживающая Тео от окончательного падения, порвалась.       И будь он проклят, если не скучает.       — Предотвратить новые смерти? — переспрашивает Тео. Оттягивает нижнюю губу большим пальцем левой руки, чувствуя острое желание закурить. Вновь раскрывает правый кулак и опускает взгляд, чтобы взглянуть на оставленные металлом красноватые линии на ладони. Монета со стуком приземляется на лакированный стол, когда он позволяет ей скатиться с пальцев. — Что ж… Знаешь, звучит любопытно! Я согласен!       — Я не спрашивал твоего согласия, — сухо вставляет Поттер, но Тео видит, что он немного расслабляется. Плечи, дёрнувшись в последний раз, опускаются окончательно; складка меж бровей исчезает, оставив после себя лишь фантомный след. — Подробности узнаешь у Элизы, я уже не могу тратить на тебя столько времени. Молчать, — поднимает он руку, когда рот Тео слегка раскрывается. Нотт фыркает, но этот звук сразу же переходит в немного натянутый смешок.       — Пока расклад такой: у нас есть ничего не помнящий Роули, который, по словам Драко, является просто частью отвлекающего манёвра; пара-тройка свидетелей, на данный момент находящиеся в Мунго; ну, и четверть четверти выполненного плана за неделю, — судя по лицам сидящих и пробежавшим по ним теням, никому это не понравилось. Малфой качает головой. Это не поможет избежать гнусных мыслей, Тео знает об этом не понаслышке. — Однако мы уже не можем медлить и тратить время на самобичевание, поэтому отставим это, ладно?       Нет, он всё-таки очень хочет курить.       Тео достаёт из кармана пачку самых дешёвых и самых магловских сигарет и одним выверенным движением зажигает одну из них. Губы обхватывают фильтр; он слегка прикрывает глаза, когда дым пробирается в его лёгкие. Он и без глаз может с точностью сказать, под каким углом искривились губы Поттера или Элизы. Вечные святоши.       — Чёрт побери, Теодор, мы же в помещении, — не выдерживает Поттер.       — А уже по уши в дерьме, хотя даже не начинали ничего предпринимать, — язвит он, ощущая, как под кожей зарождается раздражение. Он начинает и вправду злиться. На Поттера; Грейнджер, которой сегодня нет, но которая умудряется портить настроение даже на расстоянии; на бесстрастного Малфоя, тихо обсуждающих что-то Энтони с Забини, Элизу — абсолютно всех, кто находился в этом зале. Он знает, что это неправильно.       Как и то, что это выглядит, как резкий перепад его настроения.       Как и раздавшееся спустя несколько мгновений:       — Давайте начистоту? Твой план — отстой, Поттер. Думаешь, прогулка с палочкой в парке поможет нам словить тех, кого уже десять лет словить не могут? Ты себя слышишь?       — У нас нет другого выхода! — повышает он голос. Тео лишь закатывает глаза. Он отдаёт должное умению Гарри взять себя в руки за считанные секунды: тот медленно вдыхает, выдыхает и делает так пару раз, прежде чем процедить: — Пока это единственное разумное решение. Если у тебя есть идеи лучше, я готов выслушать.       — Лучшее решение сейчас — нажраться, пока память не отшибёт.       — Да заткнитесь, чёрт подери! — в конце концов, кричит Энтони, резко развернувшись к ним. Он яростной бурей обрушивается на них, пока Блейз остаётся неподвижно сидеть на месте. Его плечи до сих пор напряжены. — Мне плевать на вас, серьёзно, но мы должны делать свою работу, а не заниматься этой хернёй, ясно?       Теперь Поттер сверлит взглядом Голдштейна. Тео откидывается на спинку стула и глубоко затягивается. Чувствует тяжёлый запах разочарования.       — Не стоило так делать, — говорит Элиза. Голова поворачивается к ней. Едкий дым вырывается на медленном выдохе; светло-серые линии плавно окутывают её лицо. Искусанные губы морщатся; Элиза качает головой, видимо, пытаясь таким образом рассеять дым. — Это тоже.       Ладонь ложится на его согнутые пальцы, сжимающие сигарету. Вспыхнувшая зелень в её радужках заставляет его нахмуриться. Она не улыбается, когда, не разрывая зрительного контакта, сжимает свою руку на его собственной и очень — очень — медленно проговаривает:       — Здесь запрещено курить. В твоей руке сигарета, Тео. Что тебе нужно сделать?       Он моргает. Ещё раз. Картинка сменяется, словно он является немым зрителем некого диафильма. Даже слова выскакивают наружу. Тео переводит взгляд на сигарету, потом — снова на Элизу. Она слегка поднимает брови.       Вновь на сигарету.       «Запрещено».       В Азкабане жестоко наказывали за нарушение запретов. Тео не хотел в темноту. Тео не хотел к дементорам.       Он сжигает сигарету дотла невербальным Инсендио.       После чего получает в ответ её одобрительное:       — Спасибо.       В котором заключена не только благодарность. Но Тео уже всё равно на это.       Как и на вопрошающий взгляд Малфоя, решившего сохранять молчание на протяжении этого времени.       — Ладненько, — стараясь звучать весело, хотя на самом деле это было не так, громко произносит Нотт, привлекая внимание Поттера, который смог избавиться от Энтони. Гарри стреляет в него убийственным взглядом, Тео тянет онемевшие уголки губ вверх. Наряду с ладонью, стремящейся к свету всей магической Британии. Он почти засмеялся от этих мыслей. — Мир?       — Теперь насчёт тебя, Малфой, — проигнорировав его, Гарри разворачивается к Драко. Тот сразу же слегка наклоняется вперёд. — После того, как все разойдутся, Блейз проведёт тебя в Отдел Тайн, тебе нужно познакомиться с кое-какими артефактами для дальнейшей работы.       — Я думал, туда не заходят обычные работники Министерства, — с напускным удивлением произносит Драко. — Разве это не запрещено или…       — Ох, я тебя умоляю, — медленно качает головой Поттер. — Когда для меня запреты были по-настоящему значимы?       Сквозь безразличие в чертах лица Малфоя проступает едва заметная, слабая ухмылка. Уголок его губ плавно тянется вверх, и это напоминает Тео Драко из Хогвартса. Иногда он даже скучал по этой версии Малфоя. Может, дело было в том, что Нотт до скрежета в зубах ненавидел изменения? Видимость стабильности — его цитадель, в которой он может укрыться от острых когтей неизбежно приближающихся неожиданностей. Тех, что падают на голову тяжёлым кирпичом. Причиняют боль, которую уже нельзя назвать облегчением.       Она слишком сильная.       — Надеюсь, задача понятна. У меня ещё одна новость. Полумна уже обследовала место прошлого нападения. Отчёт уже готов, можете ознакомиться с ним, — Поттер схватывает со стола единственную папку и, открыв её, передаёт бумаги Малфою. Тот попросту кивает, и его брови по давней детской привычке сходятся у переносицы. Тео встаёт с места, чтобы подойти к нему ближе. Он склоняется вперёд и прикусывает щёку изнутри, чтобы улыбка не вырвалась наружу.       Двенадцать раненых. Четыре мертвы. Следы тёмной магии. Дети. Обливиэйт.       Слова читаются по отдельности. Тео не может прочитать текст целиком. Его голова сильно пухнет после отчётов Лавгуд. Они слишком точные, слишком пугающие, слишком слишком. Это было не её работой. Но справлялась она великолепно, Тео даже не отрицал этого.       Он слышит копошения и медленно отрывает глаза от листа бумаги. Его брови удивлённо поднимаются.       — Бросаешь нас, Поттер?       Уже собравший свои вещи Гарри бросает взгляд на часы и кивает, вместе с этим поправляя очки выверенным движением руки. Он оглядывается, чтобы убедиться, что не забыл что-то взять.       — Я должен быть в четыре у Кингсли. Не знаю, надолго ли, но если возникнут срочные вопросы, обращайтесь к Блейзу или Драко. В крайнем случае, до конца сегодняшнего дня. Собрание окончено, благодарю всех за то, что пришли, встречаемся тут же на следующий день, — быстро говорит он, прежде чем выйти из зала. Тео фыркает.       — Даже не попрощался. И почему это ты главный? — недовольно бормочет Тео, но нехотя затыкается, когда ловит взгляд Элизы. Драко тяжёло вздыхает.       — Будто мне это нравится.       — Это не нравится никому.       — Может, — легко произносит Драко. Прошлый Малфой так бы не сказал.       Настоящее жестоко. Но не сильнее, чем тянущее вниз прошлое. Тео знает об этом. Не понаслышке. И понимает, что ему нельзя даже думать о будущем.       Он просто знает, что это его добьёт.       Сильнее, чем ещё раз увидеть Лин. Сильнее, чем второй раз попасть в Азкабан. Сильнее, чем выкинуть снежный шар Элизы.       Губы изгибаются в улыбке.

***

      Пожелтевшие от времени стены слишком давят. Ему хочется расстегнуть пуговицы на желавшем удушить его воротнике, но он старается держаться изо всех сил и улыбаться. Главный врач — мужчина с небрежно уложенными каштановыми волосами и кривоватой, почти презрительной улыбкой по имени Дэниэл Уотсон — что-то рассказывал ему про новые лекарства. Тео почти не слушал, — эта информация явно была лишней.       На самом деле Нотт пытался незаметно проверить в этом мрачном месте магическую активность и убедиться, что на территории нет других волшебников, в том числе и пожирателей смерти. Работа скучная, но Тео было всё равно. Её наличие слегка повышало его репутацию среди бывших друзей.       — И таким образом, мы подбираем такой препарат, что…       — Прошу прощения, сэр, — холод облизывает его спину. Тео резко останавливается и поворачивается к этому странному, хрипловатому голосу — такому, будто человек, которому он принадлежал, только проснулся. Несмотря на то, что часы показывали два часа дня.       И действительно.       Измождённое, такое же белое, как натянутая на хрупкие плечи кофта с короткими рукавами, лицо находилось так близко к нему, что он мог разглядеть каждую ранку на тонких губах. Его глаза опускаются чуть ниже, и он видит разбросанные по тонкой, как рисовая бумага, коже тёмные линии кривых, острых шрамов. Синеющие вены вели дорожку к слегка подрагивающим пальцам, сжимающим палочку.       Его палочку.       Тео цепенеет.       — Вы обронили, — она протягивает ему древко.       — Что за… — зло шипит врач, но Тео перебивает его своим резким:       — Петрификус Тоталус.       Иногда носить вторую палочку и вправду полезно.       Карие глаза мистера Уотсона покрывает пелена, его тело замирает.       — Вау, — восхищённо выдыхает девушка. Её глаза на секунду вспыхивают.       Тео думает, что никто не поверит ей, если она расскажет об увиденном. Она ведь сумасшедшая. Её слова будут пустым звуком для врачей. Весь вид этой девушки говорил ─ кричал ─ о том, что она явно не в своём уме: криво сплетённая коса из ломких тёмных волос, почти чёрные полумесяцы под мёртвыми глазами, в которых раньше определённо свежела зелень; руки, исполосованные шрамами и синими следами от ногтей; многочисленные ранки на болезненно покрасневших губах. Тео на мгновение чувствует жалость. Но знает: ему нужно торопиться.       ─ Спасибо, ─ произносит он, быстро сжимая пальцы на палочке. Что-то в появившейся на её губах неуверенной улыбке заставляет его замереть на жалкий миг. Не сильнее, чем раздавшееся спустя секунду:       ─ Вы волшебник, я знаю.       Он кривит губы. Или они сами дёргаются. «Она сумасшедшая, ей не поверят. Она сумасшедшая, ей не поверят».       Но в нём остаются ошмётки человечности, чтобы спросить:       ─ Да что ты? Откуда такая уверенность?       Она склоняет голову. Касается пальцами собственной шеи и достаёт из-под белой футболки маленькую деревянную фигурку. Подходит ближе. Тео напрягается. Но девушка только протягивает висящую на тоненькой верёвке ласточку, ─ Нотту всё же удаётся её разглядеть.       ─ Птичка нашептала, ─ отвечает она, со странной нежностью водя большим пальцем по перьям искусно вырезанных крыльев. ─ Я ведь тоже… должна была стать волшебницей. Такой же, как вы. Наверное, сейчас тоже бы держала палочку в руке. Если бы не оказалась здесь, — она слабо хмурится, но потом качает головой, на мгновение зажмурив глаза. Смотрит на него уже с любопытством, еле проявившемся среди мёртвых лесов. — Как сейчас там?       ─ Где? ─ ему становится не по себе. Будто он угодил в ловушку, из которой никогда не выберется. Это ощущение было чуждо. Как и взгляд зелёных глаз, с интересом смотрящих прямо на него. «Сотри память и уходи. Ты увидел достаточно. Уходи», ─ вопил внутренний голос, рвал барабанные перепонки. Тео подавляет порыв закрыть уши руками.         Будто это поможет.         — Как же? — она улыбается так, словно он спросил, сколько у неё глаз. Ласточка парит перед его лицом, — девушка начинает покачиваться вместе с неподвижной птицей. Даже когда она перестаёт говорить, её губы шевелятся.         — В Хогвартсе. Волшебники ведь учатся там?         Его тело каменеет. Весь он. Ровно как мир вокруг. Кроме этой девушки, отчего-то выглядевшей умиротворённо и даже счастливо среди окружающей её грязи и тьмы. Неужто ей нравилось здесь? Или лекарства сделали своё, и она вправду съехала с катушек?         Однако почти все крутящиеся в разгорячённой голове вопросы остаются неозвученными.         Почти. Кроме заставившего её по-птичьи склонить голову отрывистого:         — Кто ты такая?       — На восемьдесят градусов справа, — Элиза отрывает от свежего хлеба кусочек, чтобы бросить к собравшимся у берега уткам. Он сразу же исчезает за крыльями изголодавшихся птиц…       …которые ели совсем недавно, подбирая крошки, милосердно брошенные им людьми, желающими избавиться от старых продуктов.       Тео поворачивает голову и крутит ею так, словно она затекла, а он желает размять её. На самом же деле Нотт ловит взглядом чёрную макушку среди таких же. Щурится, думая, что всё начнётся прямо сейчас. Ну, же.       Чёрные кудрявые волосы. Высокий. Бледная кожа. Верхняя фаланга безымянного пальцы отсутствует. И…       — Чёрт, — выдыхает он и поворачивается обратно. Брови Элизы вяло ползут вверх. Ему некомфортно. Из-за другого цвета её глаз, волос, кожи. Несмотря на частое применение оборотного, ему до сих пор было непривычно слышать её голос из чужого рта.       Элиза понимающе улыбается, при этом не забывая подкармливать дающих о себе знать уток.       — Ну, ничего, — легко говорит она. — Он объявится рано или поздно. Если Гарри сказал ждать, мы обязаны…       — О, да. Конечно, мы обязаны, — недовольно бормочет он, на что она тихо смеётся. Его брови сходятся у переносицы. — Что смешного?       — Иногда забавно наблюдать за сменами твоего настроя. Недавно ты был всеми частями своего тела «за».       — Я был «за», когда мне сказали, что мы вдоволь повеселимся.       — Чем тебя не устраивает прогулка по магловскому парку?       Он фыркает и попадает кусочком хлеба в глаз бедной птицы. Улыбка Элизы меркнет; он чувствует неслабый удар по плечу. Теперь смеётся Тео.       — Садист.       — Какой родился.       — Жестокими не рождаются, Тео, — как бы невзначай произносит она. — Как бы странно ни звучало, это может произойти по случайности. Посмотри на людей вокруг. Они все убийцы. Мы в том числе.       — Ты преувеличиваешь, — качает он головой. Она только кривит ртом в подобии фальшивой улыбки.        — Все знают, что уток нельзя кормить хлебом. Но почему-то мы это делаем, — в подтверждении собственных слов она обводит взглядом десяток людей, столпившихся у берега, словно вслушиваясь в симфонию из детского смеха, криков взрослых и собственных громких мыслей. — Продолжаем делать до сих пор. И почему? Потому что старый хлеб выкидывать жалко? Потому что так делают все? Да уж, мы такие святоши.       Тео не удивляется её словам. Она всегда была такой, — искала в каждом действии, было оно чужим или собственным, смысл, тайный умысел; её действия часто противоречили словам, и всё это нередко загоняло в ступор и самого Тео, не говоря уже об окружающих. Особенно когда она делала это специально. Чтобы преподать урок. Посмеяться. Запутать оппонента — которым в основном был Тео — ещё больше.       Элиза редко открыто выражала своё мнение по тому или иному поводу. Предпочитала молча наблюдать за чьим-то спором или ссорой, но никогда не вмешивалась без повода. Многие ученики в Хогвартсе предпочитали избегать её, когда она поступила на программу быстрого обучения после выписки.        «Чтобы звёзд стало больше? Я не хочу отбирать их у неба. Ему будет одиноко», — как всегда нежно и немного неуверенно ответила она, когда он это заметил. Тео понял смысл сказанных ею слов только тогда, когда увидел красноватые следы на её запястьях.       Тогда его поразила лёгкость — он был уверен, что напускная — с которой она рассказывала ему о том, что произошло, там.       И сейчас Тео чувствовал себя точно также. Потерянным мальчиком, не знающим, как помочь раненому котёнку, которого увидел на обочине дороги. Сделает шаг к нему — и разобьётся сам.       Он всегда был эгоистом.       Элиза приветливо машет приблизившемуся, незнакомому им обоим мальчику. Тео хмурится, когда она опускается перед ним на корточки. О, нет.       Кроме снега, ирисок и магловских книг у Элизы Морель была ещё одна слабость.       Дети.       Она до одури любила играть с малышами, когда они были на заданиях или просто гуляли по магловскому Лондону. О, она просто обожала этих мелких демонят, только желающих выколоть глаза и вырвать мозги из расколотого черепа.       В отличие от Тео.       — Привет, — улыбается она, заглядывая в его глаза. Элиза не касается его, как большинство взрослых: не берёт его за руку, не ставит ладонь на плечо, не ерошит волосы. Тео любил в ней эту черту. Он мог не бояться, что её прикосновение разбудит в нём воспоминания о Лин.       Но и она практически не позволяла ему прикасаться к себе.       — Потерялся?       — У меня кончились хлебные крошки,  — неуверенно произносит мальчик. — Вы не могли бы поделиться, пожалуйста? Мне нужно совсем чуть-чуть.       Нотт вновь крутит головой в поисках их цели, но замирает, не сделав полного круга. Холод дерева колет затылок. Смрад гнилостного дыхания облизывает кожу.       — Элиза, — натянутым от напряжения голосом зовёт он, даже не думая о том, что сказал её настоящее имя.       — Знаю, — до сих пор улыбаясь, произносит она и протягивает мальчику оставшийся хлеб. На детское бледное лицо падает чёрная тень. Наивные голубые глаза наполняются страхом.       — Беги, милый, — шепчет она, прежде чем резко развернуться и выстрелить режущим из неоткуда взявшейся палочки, — возможно, успела достать, пока говорила с этим ребёнком, из-за которого они сегодня, скорее всего, умрут.       Тео уворачивается от её заклинания, и оно попадает в пожирателя за ним. Они слышат вскрик.       Хоть бы в глаз попала.       — Тварь!       Его ослепляет вспышка проклятья, которая почти попадает в Элизу, но она оказывается быстрее луча заклинания. Она касается камня на ремне своих брюк.       — Надеюсь, теперь тебе весело, — слышит он, прежде чем она исчезает. Чёртова Элиза. Чёртов Забини, подаривший ему этот чёртов артефакт.       Артефакт, не имеющий названия в силу своей уникальности и позволяющий человеку становиться невидимым на несколько жалких мгновений. Он был во многом недоработан, но Элиза не желала расставаться с ним ни на секунду.       Тео выставляет руку, чтобы красный луч заглушающего попал точно в цель и обездвижил пожирателя. Один есть.       Их окружает целая стая падальщиков. Кривая улыбка расцветает на его губах. Он чувствует на себе прожигающий взгляд зелёных глаз Элизы. Слышит, как она шепчет что-то вроде «Идиот».       Вспышка. Их больше. Туман накрывает глаза.       Он склоняется влево; позвонки тянет. Невербальным в пустоту. Хруст чьих-то костей. Она всегда работает молча.       Крики маглов режут уши. Тео надеется, что они успели отойти достаточно, чтобы он попросту…       — Нет! — Элиза возникает перед ним, будто прочитав его мысли. Её глаза широко распахнуты, радужка почти полностью зелёная. Действие оборотного кончалось. — Ты не можешь вновь это сделать!       Он отталкивает её вправо, когда замечает красный луч, вырвавшийся из чьей-то палочки.       — Знаешь, я и не сделаю это без второго человека! — пытается он перекричать шум и хаос. Элиза растворяется в воздухе после его ответа. Раздражению вторит разлившаяся по руке кровь. Тени парят над их головами, пытаясь ужалить как можно больнее. Ему даже не удаётся разглядеть их лица. Он насчитал девять чернильно-чёрных предвестников смерти.       Шипение вырывается из горла наряду с стрельнувшей в плече резкой болью.       — Чёрт бы вас побрал… — цедит он сквозь плотно сомкнутые зубы.       Он перекидывает палочку в другую руку и вскидывает её вверх, чтобы послать сигнал Поттеру. С кончика выстреливают ярко-алые искры, но спустя мгновение они затухают.       Когда палочку грубо выбивают из его пальцев банальным Экспеллиармусом. Чёрт, чёрт, чёрт.       Ноги пронзают иглы. Он падает. Выставляет перед собой руки, чтобы смягчить удар о твёрдую землю. На лопатки давят. Руку заламывают за спину, прижимают к изогнутому позвоночнику. Выдохнуть ещё труднее, чем вдохнуть. Тео пытается сдержать рвущийся наружу нервный смешок. Конец?       О, нет, он не должен так умереть. Это же унизительно.       — Где девчонка?! — сквозь звон в ушах слышит он. — Она не могла трансгрессировать, мы же наложили чёртовы антиаппарационные!       — Она не могла убежать далеко. Стоит разобраться с этим, а потом сматываться. Министерство явно уже подняло шум.       — Тихо, — сталь в голосе режет ему уши до крови и мяса. Тео пытается приподнять голову, чтобы лучше его разглядеть, но это делает за него. — И кто тут у нас?       На него устремляются пустые змеиные глазницы. На краю сознания вспыхивает мысль, что раньше маски были красивее. Серьёзно, Нотт?       — Очередная шестёрка Поттера?       — Почти угадал, милый, — тянет Тео, его голос звучит тише, чем обычно, из-за загнанного дыхания. Где же ты? Где вы? Гдевыгдевыгдевы?       — Смотри, он и разговаривать умеет, — задней части шеи касается холодное древко. — Как думаете, ему понравится в наших карцерах?       Тело замирает.       — Карцерах?       Гогот долбит перепонки; он морщится, когда по спине ползут всполохи тёмной магии. Под подбородок проскальзывают испачканные в какой-то чёрной дряни пальцы, чтобы с силой сжать его. Большой палец надавливает на хрящ, Тео чувствует, как выдох застревает в глотке.       — Тише… тише, — кожу оглаживают, словно пытаясь успокоить. Тео видит выбившиеся из-за маски светлые пряди русых волос. Голос был странен — ни женский, ни мужской. Ни у кого из них. — Кто ты?       Они его не узнали.        Это осознание пощёчиной врезается в замутнённый разум. Слишком поздно. Слишком сильно, чтобы он сдержал громкий смешок сквозь болезненные судороги в груди. Тео смеётся, смеётся и смеётся, пока не чувствует, как хватка на горле усиливается. К хриплому смеху прибавляется надрывный кашель.       — Мастер, он не в себе, кажется, — раздаётся левее. Видимо, говорит тот, кто держит его за горло. Будто это важно.       — Фарс, — видимо, этот русоволосый и был тем Мастером. — Во что ты играешь?       Тео ощущает, как к нему возвращается его истинный облик. Язык проходится по губам, испачканным в крови. Он широко распахивает глаза, — как всегда делал в Азкабане, чтобы охранники отвязались от него, наивно, по-детски думая, что он сошёл с ума. Он и сам не понял, когда это перестало быть притворством.       — Идиоты! Вы — поехавшие головой глупцы! Да вас же прихлопнут прямо сейчас! — кричит он и вновь улыбается так широко, чтобы они наконец поняли. Рот практически рвётся от этого движения. Глаза начинают закатываться; кислород окончательно покидает его израненные лёгкие. Мастер останавливается.       Узнал.       Вот же тугодум.       — Нет, — цедит сквозь зубы. — Отпусти его сейчас же. Мы уходим.       Даже не видя происходящего за спиной, Тео знает — чувствует — направленные на них недоумённые взгляды его Теней.       — Ч-что? Но, Мастер…       — Сейчас же!       Кашель срывается с горла, когда он чувствует, как сжимающая шею рука пропадает. Он перекатывается на спину и рвано выдыхает, чтобы потом вновь вдохнуть. Тео моргает и устремляет мутный взгляд на непривычно светлое небо. Он дышит.       Он дышит.       Облака проплывали над головой, пряча солнце, уже не дарящее тепло. Тео чувствует себя себя этим погасшим небесным телом. Не солнцем, — это звучит слишком. Просто небесным телом, не умеющим греть ни себя, ни тем более других. И как же глупо, что он предаётся таким размышлениям именно сейчас.       — Ступефай!       Или не очень глупо.       Тео ещё раз вздыхает и медленно поднимается с места. Разворачивается ровно на восемьдесят градусов направо и медленно улыбается, когда перед ним плашмя падает Тень. Он ставит ногу на его спину.       — У тебя есть колдограф с собой? — тянет он и смотрит на Элизу. — Это обязательно нужно запечатлеть.       Впрочем, в отличие от него, она не выглядит слишком счастливой: её губы поджаты, это всегда означает, что она злится; рука до побеления костяшек пальцев сжимает палочку, на кончике которой до сих пор искрятся остатки заклинаний. Её магия всегда была сильнее, чем его. И иногда она ненавидела это. Редко, но такое бывало. Особенно в период, когда Тео пытался помочь ей избавиться от зависимости от психотропных препаратов, и из её пальцев буквально вырывались языки пламени.       Этот период был в далёком прошлом и хранился внутри платяного шкафа в её комнате. Он был тяжёлым. Даже слишком. Тео не боится сказать, что потратил на Элизу слишком много сил, нервов, времени. Чтобы вылепить из неё подобие нормального человека, ему понадобилось больше стараний, чем он предполагал изначально. И Тео до сих пор не понимает, почему шесть лет назад решил вернуться в эту больницу.       Может, из-за того, что она была слишком похожа на неё.       Неё.       Он резко качает головой. Не думать. Не сейчас. Не в мгновение, когда она готова прикончить его на месте.       Элиза разводит руками, и, еле сдерживая злость, произносит:       — Ты обещал помочь мне словить хотя бы двух. Вместо этого ты решил полежать и покемарить под солнышком? Именно поэтому у нас теперь только один оглушённый пожиратель из десяти.       Слишком сильно похожа.       Тео пожимает плечами и сразу же кривится. Он касается пальцами левого плеча. Ткань намокла. Подушечки пальцев пачкаются в алой крови.       — Они — Тени, — исправляет он, растирая кровь по пальцам. Элиза хмурится, когда замечает это. Убирает палочку в кобуру, скрытую за магловской курткой, и подходит ближе. Касается воротника его кофты и, игнорируя удивлённый вдох, сорвавшийся с губ Нотта, разрывает ткань одним резким движением. — Ты же не будешь раздевать меня здесь, надеюсь?       Она почти закатывает глаза.       — А если что-то серьёзное? Лучше осмотреть сейчас.       — У тебя палочка.       — Не забывай, что я начала пользоваться ею лишь пять лет назад. Мне до сих пор непривычно, — хмурится она ещё сильнее и, оторвав лоскут ткани от его бедной кофты, быстро накладывает повязку и туго её завязывает. Тео старается не смотреть на неё. Он сойдёт с ума, если вновь найдёт сходства.       Он глядит на неё, когда Элиза отходит и приседает на корточки перед пожирателем.       — Так почему они — Тени? — наконец спрашивает она, снимая маску. Совершая тотальную ошибку.       Он не отвечает. Опускается с другой стороны и переворачивает мужчину на спину. Тянет шипящее «Тихо», когда Элиза приоткрывает рот, чтобы что-то сказать. Склоняется к его лицу. Прислушивается. Всё равно знает, что не услышит, но считает.       Один.       Два.       — Что такое? — еле слышно, почти не напрягая голосовые связки, спрашивает она, уже на краю сознания осознавая, что он вскоре скажет.       Три.       — Он не дышит.