Золотые осколки в её глазах

Определённость никогда не причиняет боли. Боль причиняет лишь всякое «до» и «после».

Эрих Мария Ремарк

      Громкая музыка, казалось, проникала в самую душу, намереваясь вытрясти её из ослабшего от алкоголя тела. Перед глазами плясали зелёные огоньки, то врезаясь друг в друга, как воздушные шарики, то расходясь в стороны подобно зрачкам Флитвика в периоды вселенской усталости.       Жуткое зрелище. Его сейчас стошнит.       Блейз приваливается плечом к стене и ставит пустую бутылку из-под огневиски на подлетевший вовремя поднос.       Салазар храни Дафну за её сообразительность.       После того, как Блейз заикнулся по поводу подобных, Дафна принялась искать заклинание, которое могло бы оживить магловские подносы — им было нужно заклятие посильнее Левиосы — то, что позволяло бы не управлять подносами, а попросту наслаждаться вечеринкой.              У неё получилось спустя пару дней, и Блейз был готов благодарить её до конца своей жизни.       Ладно, на самом деле он не поблагодарил её, он просто прыгал по комнате от радости с этим чёртовым подносом в руках, но её поблагодарил Эдриан, поэтому в чём, собственно, проблема?       В голове блаженно пусто, — он не понимает, зачем вообще начал думать. Зачем нарушил эту хрупкую, вязкую пустоту, в которой мог утопать, пока позволял алкоголь, прямо сейчас отравляющий его организм.       Обычно Блейз не напивался до потери памяти, но утром он получил письмо, которое испортило ему настроение настолько, что он был готов нарушить данные себе обещания. Оно было от матери.       После прочтения Блейз двадцать минут смотрел на свои ладони, пытаясь отыскать там свежие кровавые разводы.       Потому что она вновь выходит замуж.       И вновь её новый муж умрёт через пару месяцев. Конечно, не без помощи.       Он резко качает головой, отгоняя всплывшие под веками образы. Глубоко вздыхает и делает медленный шаг вперёд, до сих пор не отрываясь от стены. Ему кажется: он ходит по дрожащему желе, подобные которому подают в Большом зале в качестве десерта и в котором он вязнет, как в гнилом болоте.       Стоит только подумать об этом, как к горлу подкатывает тошнота. Он ненавидел желе. Так же сильно, как похмелье.       Он успешно преодолевает расстояние в четыре с половиной Флитвика, что, конечно, ничтожно мало и крайне жестоко по отношению к профессору, которого пришлось лишить головы и верхней части туловища, но он серьёзно старается, да и фантазии хватает только на подобное сравнение. Блейз останавливается на добрых десять минут из-за кружащейся головы.       Кажется, он совершенно разучился пить.       И тем не менее Забини всё же добирается до ванной комнаты. Медленно и с кучей столкновений — то с людьми, то со стеной — но всё же он доволен результатом.       Он умывает лицо холодной водой и, не отдавая себе отчёта, отводит взгляд от собственных расплывающихся глаз в отражении зеркала и впивается пальцами в бортики раковины.       Блейз знает, что поддаваться желанию опуститься на двигающийся под ногами пол и уснуть крепким сном так же глупо, как пытаться переубедить мать не выходить замуж.       О, он вновь про это думает.       — Чёрт, — вырывается из горла наряду с дрожащим выдохом. — Чёрт…       «Сделаешь кое-что для мамы?»       «У нас ведь нет иного выхода. Мы уже выбрали свой путь».       «Одним меньше, одним больше. Уж лучше они, чем мы, не так ли, милый?»       — Твою мать! — он со всей силы ударяет ладонью по раковине.       И ещё.       И ещё.       Тысячу раз подряд. Сотни раз промахиваясь и злясь на себя за это.       Игнорируя расползающуюся по пальцам боль и едва заметное движение в комнате.       Он поднимает голову к зеркалу и спотыкается о еёнасмешливый взгляд. И уже не задумывается, прежде чем выкрикнуть:       — Да пошла ты!       — Я только пришла, — раздаётся непринуждённый ответ, и Блейз — в ту же секунду просыпаясь от сна и выныривая из топкого прошлого — цепенеет на долю мгновения. Он разворачивается так резко, что мир темнеет на какое-то время. Проморгавшись, он различает в дверном проёме Дафну и слегка хмурится перед тем, как, прочистив горло, хрипло спросить:       — Что ты здесь делаешь?       Она выгибает идеально очерченные светлые брови.       — Очевидно, проследить, чтобы комнаты остались в целости и сохранности. Вечеринка вечеринкой, но я всё ещё обременена должностью старосты, поэтому пожалей меня и это бедное зеркало. Оно перетерпело и накуренного Нотта, и убитого горем невзаимной любви Драко.       Дафна не заходит внутрь. Не перешагивает порог. Как всегда аккуратна.       — Что-то с матерью?       Как всегда проницательна.       Блейз поджимает губы и отводит взгляд. Знает, что она уже догадалась.       И, наверное, он бы простоял так тысячу и тысячу лет, пока бы не иссох окончательно. Думал бы о словах, так болезненно врезавшихся в разум. Прокручивал бы те воспоминания до самой смерти. До момента, когда всё же придётся это сделать.       Он бы утопал и дальше, если бы не почувствовал на запястье холод её пальцев. Обманчиво успокаивающее сжатие вен, по которым сейчас текла жгучая лава.       Сломавшее рёбра:       — Эдриан приготовил травяной чай. Думаю, нам стоит присоединиться к нему, ты не думаешь?       И это почти помогает.       Блейз допивает чай, который по вкусу ничем не схож с тем, что готовил Эдриан, и встаёт из-за стола. Нащупывает спинку стула и задвигает его. Чувствует, как Али подходит ближе, но ничего ему не говорит.       Ни к чему.       Блейз осторожно обходит стул и, доверяясь своей мышечной памяти, направляется к камину.       Однако он не настолько глуп, чтобы не оставить для себя знаки.       Он вытягивает ладонь вперёд и находит вырезанные его же рукой линии на камне камина.       Мать убила бы его за это. Если бы была здесь.       По глубоко вырезанным линиям он продвигается самыми кончиками пальцев к летучему пороху и когда наконец находит его, берёт чашу в руку, после этого заходя в камин.       Он медленно выдыхает — знает, что Али до сих пор стоит рядом на случай непредвиденных обстоятельств. Блейз благодарен ему за такую преданность, но иногда его это слишком напрягало. Он зачёрпывает горсть пороха и с чётким: «Не пускать никого в дом» — расслабляет пальцы. Ему не нужны глаза, чтобы понять, куда он попадает.       Ему снилось море этой ночью.       Бесконечно бушующее. Постоянно неспокойное.       Он видел вдали умирающее солнце. И следующую за ним потрескавшуюся луну.       Ему не было страшно стоять на краю скалистого обрыва. Истекать кровью, постепенно падая в объятия зовущих его волн. Чувствовать, как воздух покидает его истерзанные лёгкие.       О, нет.       Ему было страшно окунуться в зловещую тьму.       Блейз бы не выдержал, если бы и его сны были такими…       …тёмными.       Они были единственным, что у него осталось от прошлого Блейза. Он не мог потерять те оставшиеся крохотные песчинки света, что были способны удерживать его тело в этом мире.       Только в снах он мог…       — Чёрт, — шипит он, когда его лоб врезается о верхний выступ камина, и боль молнией прошибает череп, намереваясь расколоть его на части.       …видеть.       — Мистер Забини, — раздаётся взволнованный голос, и Блейз слышит приближающиеся к нему шаги. Он осторожно выходит из камина и принимается отряхивать одежду от осевшего пепла и оставшегося пороха. Поворачивает голову на голос — чувствует прикосновение к плечу и инстинктивно делает шаг назад, хватаясь за камни камина. Старается незаметно ощупать его — чтобы не выглядеть настолько жалким в чужих глазах.       — Годрик милостивый, мне очень жаль. Стоило предупредить, что…       — Камин новый, — выдаёт он, когда не натыкается на знакомое углубление в левой части. Он прижимает ближнюю ногу к камину и проводит воображаемую линию от его начала и предполагаемого конца. — Выступ больше, высота меньше. Ты думал, что я обязательно догадаюсь об этом, Крис?       Он знает, что последует за этим. Тихий шорох одежды — его извечная привычка сжимать предплечья. Незаметный для других вздох — в этот момент он наверняка прикрывает глаза, ругая себя за ошибку.       Кристофер Андерсон — маглорождённый, решивший, что работать в Азкабане будет — по его словам — довольно увлекательно. Аврор, который был самым наивным человеком, которого Блейз когда-либо знал. Он был открытым, добродушным, эмоциональным — подобно ребёнку, только-только познающему окружающий мир.       Они познакомились пару лет назад, когда Крису едва исполнилось восемнадцать. В то время Блейз должен был проводить практический урок у учеников, ещё не прошедших основные экзамены для того, чтобы стать аврорами, и, лишь увидев Кристофера, оживлённо общающегося с охранниками зоны обучения и находящего с ними общий язык буквально за долю мгновения, понял, что Аврорат настигнут перемены, если Андерсону удастся сдать экзамены. Эта мысль затаилась у него глубоко в подкорке, но Блейз помнил её до сих пор. И вспоминал не раз за эти годы.       Кристофер обладал огромным запасом энергии, которую невольно передавал и людям вокруг. И вместе с тем он схватывал всё на лету и до невозможности обожал учиться. Блейз считал его идеальным.       До того, как его перевели работать в Азкабан.       В отличие от других авроров, он чуть ли не прыгал от счастья, лишь узнав об этом. Наверняка это должно было напрячь Блейза, но он не обратил на это внимания, слишком привыкнув к манере его поведения.       Как только он перешагнул порог тюрьмы, механизм начала конца пришёл в действие.       «Он очарователен», — шептались девушки-сплетницы из отдела регулирования магических популяций.       «Он умён», — утверждали люди, с которыми ему довелось пообщаться.       «Он — психопат», — говорили авроры, которые были с ним в его первый день в Азкабане.       Блейз проводит рукой вдоль камина, пытаясь запомнить его размеры, чтобы в следующий раз не повторить этой ужасной ошибки.       — Мне так жаль, мистер Забини, — искренне извиняется он. Блейз делает ещё один шаг назад, когда слышит, как Кристофер вновь приближается к нему. — Я, правда, не хотел, чтобы всё так получилось. Я говорил мистеру Поттеру, что менять здесь камины вовсе непрактично и нелогично, но меня не послушали, и я совсем… Господи, моя память так отвратительна, простите, пожалуйста, я…       — Довольно, Крис, — цедит он сквозь зубы. Кристофер тут же подчиняется. Блейз медленно вздыхает. — Что насчёт моего запроса?       Забини слышит тихое «О», а его мозг в это время невольно пытается собрать вид камина в единое целое. Действие стало настолько привычно за последние месяцы, что он уже не обращал на это внимания. Иногда это было необходимо до крови из ушей — потому что в какой-то момент он осознал, что может забыть, как выглядит Гермиона. Или Драко с Тео. Или Али. Что уж говорить: он уже с трудом может воспроизвести в голове улыбку Нотта.       Блейз мог нарисовать в голове очертания предметов или черт лица человека, если ему позволяли прикоснуться — хотя бы немного. Блейз мог запомнить расположение мебели и людей в пространстве. Он мог понять, какие движения совершает человек лишь по едва заметным звукам, издаваемыми чужими ногами или руками. Это было не так уж и трудно, нет. Проблема была в том, что он начинал забывать крохотные детали, делающие его друзей самими собой.       Он определённо помнил, как Тео показывал ему давний шрам, заработанный при падении с метлы — полученный в год, когда Тео сбежал из родительского дома в Рождество, когда отец первый раз применил на нём Круциатус — но сейчас не мог вспомнить, как именно он выглядел.       Он не мог вспомнить, какое ухо проколол Эдриан в порыв минутного безумия, обернувшееся вскоре в серебряную серёжку, из-за которой его мать чуть не упала в обморок.       Он не мог вспомнить, на каком пальце Драко носит фамильное кольцо Малфоев.       Он не мог вспомнить, какой длины были волосы Дафны.       Он не мог вспомнить, как выглядит браслет Гермионы, из-за которого он потерял связь с внешним миром.       Для другого человека это никогда не будет проблемой. Когда он мог видеть, то даже не задумывался об этом, — потому что это было само собой разумеющимся. Лишь потеряв способность видеть, он наконец понял фразу, сказанную Дафной однажды.       «Индивидуальность прячется в мелочах. Ты не будешь замечать их до тех пор, пока они не исчезнут».       Дафна была права. Всегда была права.       И теперь Блейз, снедаемый собственными мыслями, пытающийся отыскать в голове те мелочи, о которых никогда бы не хотел забывать, остро осознаёт это.              — Они дали согласие, — слышит он, но не отвечает, поглощённый вырвамишимися наружу воспоминаниями. — Мистер Забини?              У Криса были золотисто-карие глаза и медово-русые волосы. Блейз помнит это, потому что Кристофера часто называли солнцем, упавшим с небес. У Драко глаза серебристо-серые, у Тео — зелёные, у Эдриана…              У Эдриана…              Он замирает, когда понимает, что в голове совершенно пусто. И когда Крис произносит наполненное волнением:              — Мистер Забини? Всё в порядке?              Нет, чёрт побери, он не в порядке.              Блейз резко качает головой и устремляет бесполезные глаза на голос Андерсона. Он мог бы этого не делать, но знает, что это смутило бы его ещё больше.              — Извини. Ты сказал, они дали согласие? — медленно проговаривает он. Слышит облегчённый вздох рядом. Крис прокашливается.              — Да, именно так. Мы можем пойти туда прямо сейчас. Люциус Малфой…              — Чудесно, — перебивает он его, чувствуя, как внутри что-то странно сжимается. — И чего же мы ждём?              

***

             Ладонь осторожно соприкасается с холодным камнем стены. Его пальцы чувствуют каждую неровность, каждое незаметное глазу углубление, а мозг, отчаянно требующий хоть какую-то информацию, пытается запомнить место ещё лучше — он не был здесь очень давно.              В глубине души он до сих пор задумывается о том, что думает идущий впереди Крис о таком, как он. Или Джон. Или Гермиона. Или Драко с Тео. Все вокруг. Ведь наверняка они по сей день ненавидят его за предательство, за то, что он оставил их одних.              Он жмурится на мгновение.              Пальцы Тео дрожат, когда он пытается зажечь сигарету, — и он недостаточно старается скрывать собственные эмоции, потому что Блейз отчётливо улавливает в чертах его побледневшего за считанные мгновения лица злость, смешанную со страхом. Уголок его губ кривовато дёргается вверх наряду с подрагивающей усмешкой:              — И ты решил сказать об этом только сейчас, да, Малфой? — слабо держащаяся улыбка гаснет, стоит ему только взглянуть на Драко, стоящего к ним спиной. — Может, стоило показать нам её, когда тёмный лорд напал бы на Хогвартс? Зачем же ты испортил его сюрприз?              — Тео, — предупреждающе говорит Блейз, замечая, как напрягается спина Драко при словах Нотта, — прекрати.              — Что прекратить? — огрызается Тео. Сигарета почти догорает до пепелища. — Прекратить винить его в том, что он сказал нам это спустя чёртовых два месяца? Прекратить осуждать его за то, что он молчал? Это ты имеешь ввиду?              — Прекрати вести себя, как ублюдок.              — Прекрати защищать его. Он тоже не святой.              — Что вы хотите услышать? — вмешивается Драко, резко разворачиваясь к ним. Его сухие губы поджимаются ещё сильнее, будто так он вправду сможет сдержать острые слова, уже рождающиеся на кончике языка подобно губительному яду. — Думаете, что мне дали выбор? Что я самолично решил угробить свою жизнь этим?              Его левая рука дёрганно приподнимается. Из-за расстёгнутого рукава рубашки проскальзывает тьма.              Тео затягивается в первый и последний раз и сжигает сигарету одним движением пальцев — то, чему ему удалось научиться у Эдриана.              — Ты всегда был немного ненормальным, — язвительно выплёвывает Нотт. Терпение Драко кончается, и уже в следующую секунду он оказывается прямо перед ним с поднятой палочкой в пальцах. Её кончик практически впивается в кожу шеи Тео. Тот в свою очередь надтреснуто улыбается.              — О, убьёшь меня? — несмотря на насмешливость, в его голосе всё же проскальзывает плохо скрытое напряжение. Блейз медленно — тихо — поднимается с места, чтобы предотвратить надвигающуюся бурю. Он не знает, сможет ли. Не знает, как остановить постепенно растущий хаос. — Это и есть обряд посвящения в пожиратели? Тебе нужно потом написать на моей спине своё имя? Как мне лучше встать, чтобы твоё первое задание прошло успешно?              Драко вздрагивает.              Может, из-за слов Тео. Может, из-за того, что палочка в следующее же мгновение вылетает из его пальцев, приземляясь в ладонь Эдриана.              Пьюси молчал с того момента, когда Драко решил показать им метку, и они совершенно забыли о его присутствии за это время. Он сидел на подоконнике, согнув одну ногу в колене и расположив на нём правую руку, в которой сейчас находилась палочка Малфоя.              Он прячет древко в карман своей мантии и наконец смотрит на них. Значение его взгляда Блейзу не понять.              Веки Эдриана полуприкрыты, будто этот разговор приносит ему лишь усталость, поза расслаблена, словно сейчас ничего и не произошло. Как и всегда.              Эдриан что-то бормочет и раскрывает ладонь, которую сжал в кулак пару мгновений назад. Они улавливают слабое голубоватое свечение — пламя, что разгорается с каждым мгновением всё сильнее и сильнее. Он вытягивает руку, и лучи света вырываются из его пальцев. За считанные мгновения они достигают их рук, принимаясь обвиваться вокруг их плеч, запястий, кистей. Блейз замечает, как Драко немного расслабляется. Видит, как с лица Тео исчезает злость, сменяясь чем-то совершенно другим. Знает, что застывает во времени вместе с ними.              — Вы трое не правы, — просто говорит Эдриан. Он слегка двигает пальцами, и свет с запястий Драко перемещается к его предплечью — прямо к метке. Будто бы закрывая её от чужих глаз. Защищая.              Магия Эдриана была достаточно сильна, чтобы он смог обуздать её без помощи палочки. Он не первый в школе освоил беспалочковую магию. Но он был единственным, кто умел вызывать патронус одними лишь воспоминаниями с помощью собственных пальцев.              Эта способность была удивительна. По крайней мере, Блейз так считал.              Потому что для него самого патронус был чем-то недосягаемым. Как и для Тео с Драко.              Как странно всё-таки сошлись их пути. Подобно столкновению смерча и хрупких жасминов, цветки которых Эдриан так часто добавляет в чай.              — Думаете, слова что-то поменяют? — слегка выгибает он брови, вставая со своего излюбленного подоконника, чтобы приблизиться к ним. — Он уже это сделал. От ваших ссор только голова болит.              Тео уже открывает рот, чтобы возмутиться по этому поводу, но Эдриан поддевает его подбородок, захлопывая его обратно, прежде чем он успевает что-либо сказать. Нотт хмурится, но Эдриан не даёт ему что-либо ответить на это действие своим твёрдым:              — Мы с Драко сходим на кухню.              Малфой удивлённо моргает.              — А мы разве… — начинает он, однако Эдриан обрывает его на полуслове своим «Не сейчас». Он всегда так делал, и это то немногое, что, правда, раздражало в нём.              — Блейз, достань из моего чемодана жасмин для нас и мелиссу для Тео. Проследи, чтобы он её не сжёг, — он быстро берёт Малфоя за левую руку, застёгивает рукав рубашки на все пуговицы и, убедившись, что он выглядит как обычно, подталкивает его к выходу из комнаты. Однако через мгновение останавливается и поворачивается к Блейзу, чтобы спросить:              — Чёрный или зелёный?              Блейз хмурится. Эдриан тяжёло вздыхает.              — Мы за чаем. Какой тебе принести?              Точно. Чай бы сейчас точно не помешал. Не так сильно, как Авада, но всё же.              Он запоздало пожимает плечами.              — Как всегда.              Каждый раз он спрашивал. Каждый раз Блейз отвечал одинаково.              Эдриан кивает и переводит взгляд на Тео, что в это время успел устроиться рядом со своей кроватью на полу, чтобы притвориться занятым уборкой беспорядка, творившегося у него в прикроватной тумбе.              — Чёрный или зелёный?              Тео раздражённо захлопывает набитый доверху ящик.              — Знаешь, куда тебе стоит засунуть свой чай? — цедит он сквозь зубы. Эдриан медленно кивает.              — Зелёный, — утвердительно говорит он. Эдриан успевает исчезнуть за дверью вместе с Драко, прежде чем тяжёлая статуэтка феникса, кинутая озлобленным Ноттом, с громким звуком врезается в пространство совсем рядом с выходом.              Видимо, он вложил в этот бросок все оставшиеся силы, потому что в следующее мгновение Тео обессиленно откидывается назад, опираясь спиной о кровать, и роняет голову в ладони. Его пальцы пробираются к прядям волос, чтобы сжать настолько сильно, насколько это вообще возможно. Они снова начинают дрожать.              Блейз смотрит на него. Не подходит. Не пытается успокоить, — уж слишком плохо у него это получалось. Он просто не был создан для этого.              — Ты выглядишь слишком спокойным в этой ситуации, тебе так не кажется? — выпаливает Тео с тихим, подрагивающим смешком.              Губы Блейза дёргаются на этих словах. Наряду с вонзившимся в рёбра сердцем. Он направляет взгляд в сторону окна, за которым его — их — ждёт лишь тьма.              — Может, я уже смирился.              — О, ну, прекрасно, — криво усмехается он. Но через мгновение пропадает и эта натянутая улыбка. Блейз этого, конечно, не видит. Однако ему приходится повернуть голову обратно к Нотту, когда в его следующих словах он улавливает плохо скрытый страх: — Блейз, ты ведь не потеряешь голову так же, как он?              Он недоумённо хмурится.              — Я не отрицаю, что, возможно, мой отец тоже заставит меня принять метку. За Эдриана можно не переживать: его родители не допустят ничего такого. Драко уже настигли. Но что насчёт тебя? Увижу ли я тебя однажды среди этих тварей в масках?              Слова камнем застревают в его глотке. Блейз не замечает, как невольно возвращается мыслями в ту комнату — в комнату смерти и боли.              В собственную комнату.              — Нет. Конечно, нет. Я не брошу вас. Мы пройдём это вместе. Обещаю.              Блейз отвечает слишком поздно. Блейз знает, что пожалеет об этом обещании совсем скоро. Но он не мог по-другому.              Когда черты лица Тео слегка смягчаются, он понимает, что готов пожертвовать всем ради этого блаженного спокойствия.              Мгновение затягивается, и лишь благодаря Крису Блейз не остаётся в том коридоре навсегда. Они наконец добираются до нужной комнаты, и он глубоко вздыхает, прежде чем открыть дверь и перешагнуть её порог.              — Люциус Малфой, — приветствует он его лёгким кивком и направляется вперёд. Медленно, чтобы не пропустить стоящий стол и стул. Крис помогает ему добраться до них. — Вероятно, вам уже известно, зачем я пригласил вас сюда.              Блейз почти слышит, как он улыбается.              — Скорее, меня насильно сюда приволокли, но такая формулировка тоже сгодится, — его голос хриплый, грубый, но при этом в нём до сих пор проскальзывают надменные нотки. Удивительно, как Люциус не потерял себя за все проведённые годы в Азкабане. — По Азкабану ходит тысяча слухов. Мне бы хотелось узнать правильный ответ именно у вас, мистер Забини. Как, кстати, поживает многопочтенная миссис Забини?              — Она умерла, — отрезает он холодно.              — Печально. Сочувствую, — не меняясь в тоне, отвечает мистер Малфой.              — Не стоит, — Блейз прочищает горло, решая не затягивать и сразу приступить к делу. — Недавно обнаружилось, что тёмный лорд ещё до начала второй магической войны создал особую организацию под названием «Тени». Вам ничего о них неизвестно?              Молчание оглушает его на протяжении долгой минуты. Или Люциус таким образом хочет вывести его из себя, или попросту растягивает время. Одно не исключает другого. Блейз уже хочет спросить его ещё раз, но в следующее мгновение раздаётся спокойное:              — Они всё-таки решили действовать? Много же времени им понадобилось.              — Значит ли это, что вы можете предоставить нам информацию про них?              Люциус издаёт сухой смешок.              — Значит ли это, что я получу что-то взамен?              Блейз ожидал чего-то подобного.              Он ставит руки на стол, сразу же скрещивая их в замок.              — Возможность увидеться с женой и сыном, — когда звенящая тишина вновь наполняет его уши, он понимает, что находится на правильном пути. — Вы знаете, сколько лет прошло с тех пор, как суд отказал миссис Малфой во встречах с вами? Пять. Пять лет, мистер Малфой. Вас совершенно не волнуют их судьбы?              Он не получает ответ — вместо него спёртый воздух наполняет металлический звон наручников, которыми были связаны руки и ноги Люциуса.              Несколько лет назад он убил Амикуса Кэрроу прямо в Азкабане, объяснив свой поступок тем, что Кэрроу оскорбил его жену. При обследовании колдомедики зарегистрировали отклонения в его психическом здоровье: они были связаны с нездоровой любовью тёмного лорда к пыткам собственных приспешников. Но несмотря на это, вся судебная коллегия Визенгамота отправила его обратно в Азкабан, ужесточив его наказание и отказав семье Малфой даже видеться с ним.              На самом деле председатели Визенгамота были ублюдками.              Суд длился несколько часов по словам присутствующей там Лавгуд. Адвокат Малфоя добился лишь того, что срок заключения Люциуса останется неизменным, в остальном судья был непреклонен.              — Вы нужны своей семье, — ещё раз пытается он. — Если ваш вклад в дело, над которым я работаю, будет значительным, то я мог бы попробовать облегчить вашу судьбу. Я могу вытащить вас отсюда.              Ему в лицо прилетает издевательский смех.              — Мог бы попробовать, — повторяет он. — Вы думаете, я окончательно съехал с катушек, мистер Забини? Гарантия моей свободы так же надёжна, как правовая система магической Великобритании. А я не привык доверять закону.              Блейз кривит губы в неискренней улыбке — его нутро сопротивляется этому невинному действию. Ему казалось, что такими темпами он и вовсе разучится улыбаться — возможно, это уже случилось.              — Жаль, что вам настолько безразлична судьба своей семьи.              — Вам не суждено понять, — низким голосом говорит Люциус; Блейз лишь усмехается.              — Конечно, нет, — вторя его тону, отвечает он. — У меня не было отца. Моя мать гонялась только за деньгами. Я привык справляться со своими проблемами в одиночку, в отличие от Драко. Он переживает за здоровье миссис Малфой.              В секунду воздух становится гуще. Блейз вновь слышит звон наручников.              — За последние месяцы у неё случилась череда нервных срывов, которые подорвали её ментальное здоровье. Сейчас она находится под наблюдением экспертов; препараты сдерживают её эмоции, — когда он понимает, что попал точно в цель, то решает поставить точку тихим: — Колдомедики говорили, что она каждую ночь зовёт вас во сне. Скорее всего, она сойдёт с ума, если не увидит вас хотя бы раз.              Иногда Блейзу приходилось давить на больное, чтобы вытащить нужные сведения. В такие мгновения его человечность уходила покурить и всё время забывала возвращаться — он постоянно с трудом находил её в лабиринтах собственного разума. Но он старался контролировать себя — он не хотел быть похожим на мать. Не хотел вновь проснуться ночью от воспоминаний, до сих пор лишающих его кислорода подобно удавке.              Блейз сжимает пальцы чуть сильнее. Его голова чуть склоняется вбок. Моргает — темнота перед глазами не рассеивается. Многие люди, лишившиеся зрения, утверждали, что они видят лишь свет перед собой — будто сам Бог таким образом защищал их от непроглядной тьмы.              Блейз не входил в число его любимцев. И он задыхался в этой бесконечной ночи.              — Вы передумали, мистер Малфой?       Люциус вздыхает и спустя долгие минуты отвечает лишившимся насмешливости голосом:       — Я точно смогу увидеться с ней?       Перед глазами вспыхивает воспоминание, где он каждый год со жгучей болью в груди наблюдал за счастливыми детьми и не менее счастливыми родителями на перроне платформы девять и три четверти. В их число входила и семья Драко Малфоя. Блейз помнит, как впервые увидел их — как его сердце подскочило к самому горлу от искрившейся радости и непринуждённости, витавшей между членами семьи Малфой. Как он ощутил себя неполноценным.       До сих пор ощущает.       И теперь от этой семьи осталась лишь горсть пепла.       Он непривычно осторожно кивает.              — Я сделаю всё возможное.       Люциус вновь молчит. Блейзу кажется, что он сейчас сойдёт с ума, потому что эта тишина начинает долбить ему перепонки.       — Что от меня требуется?              И это должно вызвать удовлетворение. Тихую радость. Улыбку победителя.              Но почему-то Блейзу кажется: он проиграл, даже не попытавшись дать отпор.              Он не удивлён.              Это то, к чему он привык с рождения — проигрывать. И он уверен: это навсегда.              Конечно, в мире ничего не вечно.              Жаль, что вселенная настолько сильно ненавидит Блейза Забини, что сделала его чёртовым исключением.