Золотые осколки в её глазах

Самая большая ненависть возникает к тем, кто сумел дотронуться до сердца, а затем плюнул в душу. Эрих Мария Ремарк

      — Прочь с дороги, Финниган, иначе, клянусь Годриком, я выколю тебе глаза этими отвратительными каблуками.              Гермиона зевает, прикрыв рот ладонью, и промаргивается, чтобы избавиться от сонливости, охватившей глаза. Она избавляется от бумажного стаканчика с недопитым кофе взмахом палочки, — в последние месяцы в её любимой магловской кофейне стали готовить просто отвратительный кофе. Может, дело было в смене владельцев и персонала, может, в том, что её организм уже отвергал яд, которым она хотела подавить в себе мешающую усталость.              — Чёрт, Джин, давай ты успокоишься, ладно? Я же сказал, Поттер сейчас на важном собрании, и ты не можешь просто ворваться…              Раздаётся сдавленное шипение. Грейнджер опирается плечом о стену, принимаясь скучающе наблюдать за согнувшимся от боли Симусом, держащимся за правый бок, и Джинни, невозмутимо поправляющей чуть задравшуюся юбку тёмно-синего облегающего платья. Она кидает на Финнигана раздражённый взгляд.              — В следующий раз я не промахнусь, и тебе будет нечем мериться с Дином, — она обходит его; взгляд Джинни смягчается, когда она замечает Гермиону. Её солнечное лицо озаряет ослепляющая улыбка. Она подходит к Грейнджер и заключает её в короткие объятия со словами: — Безумно рада видеть тебя, дорогая! Как ты?              Она возвышалась над Гермионой из-за пугающе высоких — и наверняка безумно неудобных — каблуков. Память услужливо подсказывает, что сегодня она вместе с остальными членами Холихедских Гарпий отмечала победу над Уимбурнскими осами, что объясняет её необычный образ.              Впрочем, Джинни никогда подолгу не терпела неудобства.              Она спокойно снимает каблуки и, убрав их в миниатюрную сумочку на плече, берёт Гермиону под локоть и направляется прямиком к залу, где проходит совещание Гарри. После того, как Джинни научилась заклинанию незримого расширения, она сразу заколдовала свою сумку, в которой сейчас наверняка можно найти всё что угодно.              — Так и будешь ходить босиком? — скептически тянет Гермиона вместо ответа на её вопрос. Воздух разрезает тихий смешок.              — Полы Министерства чистые, поэтому не вижу никакой проблемы, — весело произносит она. Гермиона не верит этому тону.              Кроме своего фирменного сглаза Джинни идеально освоила Маскирующие чары. Чутьё Гермионы подсказывает ей, что она наложила заклинание по меньшей мере раз пять, прежде чем отправиться к ним.              — Чёрт побери, никогда не думала, что наша строгая Гвеног может столько выпить за один раз. Она даже не поморщилась, когда прикончила почти полную бутылку виски, представляешь? — с натянутой непринуждённостью начинает она рассказывать. Гермиона поджимает губы, чувствуя, как внутри расползается боль, туго переплетённая со злостью — к пожирателям, тёмному лорду, к себе. Спустя столько лет она так и не смогла избавиться от стремительно растущей тьмы — от шрамов, которые оставил Волдеморт после смерти. Тогда она была ещё слишком наивна, чтобы осознать: всё только началось. Конец войны вовсе не означал начало мира, — она поняла это слишком-слишком поздно.              Джинни продолжает говорить обо всём на свете даже тогда, когда они добираются до зала. Она останавливается, чтобы, видимо, подождать окончания собрания, и всё говорит-говорит-говорит.              Гермиона останавливает её резким:              — Джинни.              Она поворачивает к ней голову — Гермиона разглядывает в карих радужках хорошо скрытую, такую знакомую боль. Уголки губ Джинни растягиваются в ещё более широкой улыбке.              — Что такое, дорогая? Выглядишь уставшей, — произносит она, на что Грейнджер лишь качает головой. Она высвобождает ладонь из хватки её пальцев.              Гермиона устала от этой липкой лжи. Ей невыносимо общаться с маской, — она слишком возненавидела их за эти годы.              Джинни всегда была сильнее её, — сколько Гермиона себя помнила, Уизли справлялась с возникшими проблемами за считанные минуты, пока она сама пыталась не взорваться от охватившей её из-за времени паники. Джинни терпела все удары с победной ухмылкой на лице — Грейнджер даже казалось, что она непобедима.              Пока война не забрала жизнь её брата.              Тогда она впервые увидела слёзы на вечно солнечном лице.              Сейчас Гермиона видела, что она вновь разваливается на части.              — Хватит.              Лицо напротив на мгновение затягивается недоумением.              — Что-то случилось?              — Не строй из себя саму невозмутимость. Это слишком заметно, — улыбка Уизли пропадает. Гермиона прислоняется к стене. Ей не хочется обнадёживать её ложью, — она знает, что это лишь разочарует ещё больше. Она не будет говорить, что им удалось выяснить лишь малую часть информации, что они понятия не имеют, в порядке ли Джеймс и жив ли он вообще.              Последняя мысль вязью оседает в глуби горла, — она сглатывает густую слюну, чтобы подавить всплывшие на поверхность образы.              Её ждал алеющий закат за стенами темницы, в которой она оказалась из-за собственной наивности.              Солнце тянуло к ней руки, пока она выпутывалась из сковавшей тело лжи.              И когда Гермиона сделала первый глоток свободы, оно исчезло, оставив после себя лишь высохшие слёзы давно погибших звёзд и прах обманувшей её судьбы.              Она не успела — да и за ней никто не вернулся.              Она звала на помощь, но небо лишь насмехалось над ней.       Она заставила его пасть, как только встала на ноги.              Гермиона устремляет взгляд на левую руку: рубины, выглядывающие из-под рукава формы, иглами пронзают кожу, — она чувствует, как запястье начинает гореть.              Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер.              Ты ведь делаешь это не из жалости ко мне?              Не смотри на меня. Тебе не понравится. Я тебе не понравлюсь.              Как только Гермиона устроилась работать в отделе регулирования магических популяций, ей приглянулся один тихий и молчаливый парень по имени Лиам. В основном он занимался лишь бумажной работой, поэтому на него редко обращали внимание, да и он сам не стремился к налаживанию контакта с коллегами. Судьба свела их в магловском книжном магазине.              Гермиона не замечает, как кончик её языка высовывается у уголка губ, — она слишком сосредоточена на рисунке, который наконец перестал походить на карикатуры пьяного Гарри («Чёрт побери, Гермиона, ты всё не так поняла! Это завещания на случай, если я внезапно умру от переизбытка алкоголя в крови»). Она давно не рисовала: сначала сова постучалась в её окно, потом война бурей смела все возможности продолжить развиваться в этом направлении.              Сейчас — когда опасность слегка рассеялась — она позволила себе посвятить свободные часы рисованию. Она начала с простых рисунков, постепенно разбавляя их деталями и тенями. Изначально выходило, грубо говоря, устрашающе, но Гермиона никогда не останавливалась на полпути. Спустя несколько месяцев она уже могла рисовать простенькие портреты, — свой прогресс она заметила, когда Живоглот не попытался съесть её творение, посчитав его угрозой для всего человечества.              Сейчас она менее стеснялась рисовать вне дома — даже наоборот. Она осознала, что ей безумно нравится рисовать именно с натуры — она редко доверяла своей нестабильной памяти, и это решение значительно облегчило её обучение.              Гермиона подчёркивает уголки губ, сильнее давит на грифель. Ей никогда не нравились карандаши, — в первую пору она предпочитала обрезать всю деревянную основу, оставляя лишь половину нетронутой, чтобы стержень не сломался в неподходящий момент. Несмотря на то, что из-за этого все её пальцы большую часть времени были настолько черны, что казалось, будто она намеренно покрыла их толстым слоем сажи, она не собиралась ничего менять.              Она выглядывает из-за альбома, чтобы взглянуть на маленькую девочку, сидящую на плечах высокого парня и выбирающую подходящую себе книжку. Её ладошки трепетно касались переплёта каждой книги, губы были растянуты в задумчивой улыбке, а взгляд светлых глаз просто пылал интересом и восторгом. Парень, которого она ласково называла «Блатик», терпеливо ждал, пока она определится с выбором. Его пальцы бережно обхватывали хрупкие лодыжки девочки, а улыбка излучала такое тепло, что, казалось, его благословило само солнце.              Гермиона заметила их сразу. Они настолько выбивались из общего пятна людей — словно блестящий золотой камушек среди огромных грязных булыжников — что ей невольно захотелось запечатлеть их на бумаге. Осталось совсем немного — пару деталей — и она сможет показать рисунок этой милой девочке и её брату. Кто знает: возможно, ей удастся узнать их имена и познакомиться чуть ближе.              Гермиона осторожно прорисовывает чуть приподнятые брови девочки, когда её оглушает почти неслышное:              — Красиво…              Она вздрагивает и резко поворачивает голову в сторону голоса. Губы приоткрываются в беззвучном вздохе. Парень замечает это и спешит тут же извиниться:              — Простите! Господи, мне не хотелось вас напугать, — он нервно поправляет волосы, приводя причёску в беспорядок. Когда Гермионе удаётся успокоить бешено колотящееся сердце, она вглядывается в его лицо и с удивлением обнаруживает, что это Лиам Коуэлл, работающий с ней в одном отделе Министерства. Она редко видела Лиама где-либо за пределами его рабочего места и не ожидала, что они встретятся здесь — что он заговорит с ней первым.              Его лицо она наверняка не забыла бы и под Обливиэйтом. Его губы большую часть времени были поджаты, светлые брови сведены к переносице, а глаза…              Эти глаза были чем-то удивительным. В правой радужке плескалось кристально чистое море в то время, как в левой застыла бескрайняя пустота — заглатывающая, бескрайняя бездна, в которой умирало всё живое.       Он был слеп на один глаз.       Гермиона предполагала, что именно из-за этого Лиам не пытался влиться в какую-то компанию в отделе — из-за того, что он другой.       Они никогда не разговаривали друг с другом без необходимости, и то, с какой лёгкостью Лиам похвалил её работу, озадачивало. Возможно, он не узнал её?       — Спасибо, Лиам, мне очень приятно, — мягко улыбается она, когда мысли отпускают её из своих объятий. Она замечает, как удивление перекрывает вину на его лице, и спешит объяснить: — Мы работаем в одном отделе. Я Гермиона. Гермиона Грейнджер.       — Ох, точно, — он хлопает себя по лбу, и Гермиона не сдерживает тихого смешка. — Боже мой, я такой рассеянный в последнее время, простите.       — Можно на «ты», — услужливо подсказывает она. — На работе я еле отучила тебя от этой привычки, неужели все мои старания были напрасны? Или я вправду похожу на старуху?       — О, конечно, нет! — Лиам ойкает, когда продавщица посылает в него уничижительный взгляд, и сразу же извиняется перед ней. Он понижает голос до едва слышимого шёпота: — Прости, я просто идиот.       Она улыбается чуть шире, качая головой. Он был очарователен. Сейчас Лиам походил на совершенно другого человека — открытого, немного неловкого и до безумия милого. В отличие от того хмурого и холодного человека, предпочитающего тишину и одиночество, он казался живым. Настоящим. Она считает, что именно этот день дал начало всему.       Гермиона указывает грифелем на кресло рядом с собственным:       — Не хочешь составить мне компанию?       Он слегка хмурится. Гермиона улыбается ему ещё раз, прежде чем вернуть своё внимание рисунку. Она прорисовывает несколько прядей волос девочки, добавляет тени на их лица, выделяя наиболее важные детали. Гермиона кидает взгляд на парня, что до сих пор сжимал ноги сестры, стоя у отдела детской литературы. Его губы шевелились, — он что-то говорил в то время, как сидящее на его плечах чудо читало раскрытую книгу, лежащую на его макушке.       В груди вспыхивают звёзды, когда она слышит, как Лиам всё же устраивается рядом.       — Кого ты рисуешь? — интересуется он, чуть склоняя к ней голову. Гермиона с особой осторожностью очерчивает ресницы.       — Брат с сестрой у отдела детской литературы, — шепчет она. — Хочу подарить им рисунок. Я почти закончила.       Лиам вскидывает голову, видимо, пытаясь найти тех, о ком она говорила. Гермиона уже собирается подняться с места, чтобы подойти к парню и вручить ему рисунок, но её останавливает раздавшееся в следующее мгновение тихое:       — У него губы тоньше, чем на рисунке. И разрез глаз чуть больше. Но это всё равно очень красиво, — добавляет он со слегка виноватой улыбкой на лице. Гермиона смотрит на него, только сейчас замечая, что по его носу разбросаны веснушки. Она тут же переводит взгляд на рисунок и закусывает щёку изнутри.       Гермиона берёт подвешенный за переплёт альбома ластик и принимается стирать глаза парня, изображённого на рисунке. Лиам издаёт звук, чем-то похожий на удивлённый вздох.       — Оу, я не хотел портить тебе настроение, Гермиона.       Она отмахивается от его извинений.       — Не выдумывай, Лиам. Спасибо за замечания, — она сдувает остатки ластика и принимается рисовать лицо заново. — Я давно не рисовала, мне не хватает практики, поэтому ошибок не избежать.       — А как давно ты рисуешь? — он выдыхает, как ей кажется, с облегчением.       Гермиона пожимает плечом.       — Меня отдали в художественную школу, когда мне было одиннадцать. Я ходила на занятия, пока не поступила в Хогвартс. У меня был огромный перерыв в восемь лет. В какой-то момент я увидела свои старые работы и решила: почему бы не попробовать ещё раз? Меня всегда тянуло к искусству, — она заканчивает с формой глаз и решает показать результат Лиаму до того, как приступать к радужкам и зрачкам. — Как тебе?       Он перегибается через подлокотник, чтобы внимательно приглядеться к лицу, и задумчиво закусывает нижнюю губу.       — Хм. Правый глаз вышел чудесно, но тебе не кажется, что левый теперь чуть ниже правого? Позволь, — Лиам осторожно забирает с её рук альбом и, чуть отодвинувшись, осторожно закрывает пальцами все детали, кроме глаз. После демонстрирует ей рисунок. Гермиона удивлённо приоткрывает рот: глаза и вправду были на разном уровне.       — Как тебе это удаётся? — ошарашенно спрашивает она, принимая с его пальцев блокнот и вновь доставая ластик. — Мне часто кажется, что в моих работах что-то не так, но я часто не понимаю, что именно.       — Многие смотрят на мир в целом. Я привык делить его на части, — уголок его губ слегка приподнимается. — Вселенная удивительна, но если ты не способен разглядеть в ней звёзды, то в чём смысл восхищаться ею? Это то же самое, что восхвалять висящую вверх ногами картину Матисса или наслаждаться десертом, посыпанным стеклом вместо сахара. Всё начинает ощущаться по-другому, когда важные детали перестают казаться невидимой мелочью.       Она отрывается от рисунка и в очередной раз посылает в него удивлённый взгляд. Гермиона осознаёт, какую ошибку совершила, однажды мимолётно подумав, что Лиам наверняка один из самых скучных собеседников в её жизни. Сейчас рядом с ней сидел совершенно другой человек, — она не понимала, как одно тело могло умещать в себе столько качеств.       — Мудро, — шепчет она, не отводя от него взгляда. Уголок его рта устремляется к солнцу, когда он в очередной раз улыбается. Её сердце отчего-то начинает биться чаще. Она наяву ощущает, как исполосованная старыми шрамами мышца приходит в движение, врезаясь о недавно зажившие рёбра. Удар сопровождается колючими мурашками, стиснувшими позвонки своими паучьими пальцами.       Его правый глаз отбрасывал блики от шипящего в глуби радужек моря. Ей кажется: она протянет руку и почувствует прохладный поцелуй сонных волн. Коснётся собственных губ и найдёт среди сколотых ран кристаллы соли, упавшие с серого неба и подарившие воде новые несчастья. Позже она узнает, что на самом деле Лиам слеп с самого рождения. Что он родился особенным ребёнком, с чьим даром не желали мириться. На чью шею просто так накинули петлю, написав на лбу мразотное «Урод». Она наконец поймёт, из-за чего Лиам так сильно боялся заговорить с кем-либо первый.       Сейчас она лишь смотрела на него, находя для себя всё новые и новые детали, делающие его… особенным?       Сейчас она смотрела на него, не понимая, что с каждым мгновением закапывает себя ещё глубже.       Сейчас она смотрела на него, чувствуя, как в груди расцветает весна, несмотря на облепляющие окна слёзы осени.       Сейчас она…       Гермиона сконфуженно моргает и резко вскидывает голову по направлению к парню-солнцу и его сестре, но не находит их в привычном месте. Теперь отдел детской литературы пуст, и ей внезапно кажется, что книги на полках загрустили подобно ей.       Она оглядывается, но не находит их.              Гермиона разочарованно вздыхает, закрывая альбом.       — Не успела, — бормочет она, откидываясь на спинку кресла. Лиам опирается о подлокотник предплечьем и по-птичьи склоняет голову вбок, смотря на неё странным взглядом. Гермиона ловит этот взгляд, и он тут же промаргивается, словно просыпаясь от сна.       — Возможно, ты встретишь их в другой день, — мягко произносит он, на что она лишь пожимает плечами и кладёт альбом на колени. — Ты планируешь вернуться сюда, скажем… во вторник?       Она ненадолго отпускает стиснувшее рёбра разочарование и чуть щурит веки на его вопрос. Гермиона принимается копаться в голове, чтобы выяснить, не запланировано ли что-то важное на этот день. Пока её рациональная часть выискивала информацию, пытаясь не споткнуться об огромное количество нужных сведений о яйцах драконов и стольких же абсолютно бесполезных фактов о большом пальце ноги, которые она вычитала в какой-то энциклопедии, другая часть решила действовать:       — Ты хочешь, чтобы я пришла сюда во вторник?       Губы Лиама растягиваются в слегка застенчивой улыбке, и он опускает взгляд на долю секунды. Видимо, Гермиона что-то находит в этом незамысловатом действии, потому что в следующее мгновение на её лице расцветает слабая ухмылка.       — Возможно, — его голос становится ещё тише. Она замечает, как кончик его языка быстро проходится по розовым губам, словно так он пытался выиграть себе время на обдумывание ответа. — Но решающее слово только за тобой.       Она усмехается.       — Мило с твоей стороны, — Гермиона достаёт из покоящейся сбоку от неё сумки футляр и кладёт внутрь грифель рядом с более тонкими, чем тот, которым она обычно рисует.       Тонкими она пользовалась редко, — для детализации ей было достаточно и грифеля средней толщины, да и в использовании они были легче тонких, которые могли сломаться от лишнего вздоха. Гермиона знала, что в будущем ей придётся научиться пользоваться и тонкими, но пока её всё устраивало.       Она кладёт в сумку альбом с футляром и замечает, что её рука вновь выглядит так, словно она решила вычистить задыхающиеся от сажи и копоти камины Министерства одной лишь ладонью. Гермиона лишь улыбается про себя: всё же она сама выбрала такой путь.       Гермиона встаёт с места и поправляет одежду, которая в этом совершенно не нуждается, прежде чем взглянуть на Лиама, который всё это время молча наблюдал за ней, словно зная, что она не договорила. Она тянет губы в улыбке. Сегодня она улыбалась, пожалуй, даже слишком много.       — Думаю, нам удастся пересечься в этот день. Если ты придёшь, — добавляет она в конце, сжимая пальцы правой руки на ремешке сумки. Губы Лиама стремительно расплываются в радостной улыбке. Он поднимается со своего места, чтобы осторожно обхватить её бесполезно болтающуюся ладонь и оставить невесомый поцелуй на коже. Лиам сразу же отпускает её руку, но касание продолжает отдавать внутри лёгким покалыванием.       — Тогда увидимся во вторник, Гермиона, — воодушевлённо говорит он и исчезает быстрее, чем она успевает сказать что-либо ещё.       — Увидимся во вторник…       Только через пару мгновений она осознаёт, что до сих пор стоит, как вкопанная, прижимая левую руку к груди, словно через это невинное прикосновение он наложил на неё Империус.       Она была почти права.       Странный звук за дверью привлекает её внимание, грубо вырывая из варева сгущающихся мыслей, и ей приходится отогнать лезущие в голову воспоминания, чтобы сосредоточиться на реальности, в которой, видимо, Гарри потерял контроль над бывшими слизеринцами.       — Эм-м… Гермиона? — Джинни, про которую она успела забыть, хмурится и подходит к ней ближе. Гермиона дотрагивается ладонью до двери и чувствует, как по ту сторону начинает вибрировать магия. Будто…       Она быстро отшатывается. Гермиона резко смыкает пальцы на локте Джинни и оттаскивает её в сторону за мгновение до того, как дверь распахивается, чуть не слетая с петель. В проёме показывается Тео, выглядевший так, словно на него напала стая оборотней. Его губы расплываются в мерзкой ухмылке.       — Какое счастье. Двойная доза серотонина сейчас явно не будет лишней для Поттера, — он делает шаг в сторону, приглашающе взмахивая рукой. — Стоит убить колдомедика, отвечающего за его душевное равновесие, потому что он не слишком справляется со своей работой. Поттер ведь стоит на учёте у целителей разума?       — Не стоит, Тео.       — Завали, Нотт, — говорит хмуро перебирающий папки Энтони одновременно с Элизой.       Гермиона заходит внутрь и подмечает, что они вновь испортили часы, которые она совсем недавно смогла восстановить после очередной стычки Гарри и Теодора. Видимо, эти часы теперь придётся переместить в другое место. Она мажет взглядом по перевёрнутым стульям, упавшему шкафу с разбившимися вдребезги стеклянными статуэтками и потрёпанному Гарри и медленно выдыхает, стараясь держать себя в руках.       — И какого чёрта? — спрашивает она и выгибает брови, когда Гарри медленно оседает на уцелевший стул, снимая очки и касаясь пальцами переносицы.       — Лёгкий флирт, — тянет Энтони.       — Обычная манера общения, — поправляет Тео, зажигая сигарету.       — Попытки разрушить ваш брак, — невозмутимо указывает Полумна на ошарашенную Джинни.       — Я просто предложил ему минет после собрания, — с лёгким раздражением парирует Нотт, выдыхая облачко дыма и опираясь плечом о стену. — Он выглядел таким напряжённым…       — Да, из-за тебя, — спокойно отвечает Драко, отбирая у него сигарету. Он уничтожает её одним щелчком пальцев. Тео закатывает глаза и уже открывает рот, чтобы снова съязвить, но Драко накладывает на него невербальное Силенцио, прежде чем с его губ слетает хоть слово.       Гермиона смотрит на Элизу, которая за эти мгновения успела подняться со своего места и подойти к Теодору, отчаянно пытающемуся что-то произнести. Гермиона не слышит её, когда она начинает что-то говорить Нотту, но надеется, что эти слова хоть как-то образумят его. Она не совсем понимала, что связывает этих двоих, но это не касалось ни её, ни дела, поэтому Грейнджер всегда давила ставшее чуждым любопытство при виде них. Этот раз не стал исключением.       — Джинни хотела что-то сказать тебе, — медленно произносит она, приблизившись к Гарри. Гермиона кидает выразительный взгляд Джинни, застывшей на пороге. Та наконец просыпается и осторожно прошагивает к ним, стараясь не нарваться на осколки стекла босыми ногами. — Остынь, потом возвращайся. Больше ты здесь не нужен.       Гарри поднимает на неё глаза, в которых застыла усталость и глубоко зарытая в зелени боль, сумевшая протянуть руки ей навстречу, и в следующее мгновение надевает очки, тут же переводя взгляд на Джинни. Гермиона замечает, как его радужки накрывает дымка, в которой ему всё же удаётся спрятать всё то, что не должны прочитать.       Это было сродни вредной привычке. Заразной болезни, передающейся через ложь и пропитанные иллюзией ожидания. В этой игре в прятки с собственными чувствами у них был лучший учитель — война. Её уроки были настолько запоминающимися, что они до сих пор не могли оправиться от последствий.       — Твоя сумка буквально бездонная, разве нельзя было положить хоть что-то помимо каблуков? — слабо улыбается Гарри, осторожно обвивая талию Джинни рукой. Он ведёт её к выходу, не забыв бросить в Драко взгляд, который явно что-то значил, потому что в следующий миг Малфой кивает и прикрывает за ними чудом выжившую дверь.       — Может, я просто хочу, чтобы ты понёс меня на руках? — единственное, что достигает ушей Гермионы.       Она быстро устраняет беспорядок в зале и подходит к сидящей на столе Полумне, по обыкновению что-то быстро пишущей в своём блокноте, чтобы заглянуть в её записи. Конечно, она ничего не понимает из того, что там написано и изображено. Поэтому ей приходится спросить:       — Нашли что-нибудь?       Луна смотрит на неё нечитаемым взглядом и улыбается, словно ребёнок, никогда не видавший печали и страданий — невинно. Иногда она пугала Гермиону. Ей кажется: даже если Луна будет умирать, она продолжит улыбаться именно так. Возможно, скажет что-то вроде: «Как-то щекотно в груди» — и просто засмеётся.       Она отгоняет всплывшую в голове картину, где Полумна счастливо смеётся, истекая кровью, и отходит в сторону. Гермиона упирается взглядом в Луну, до сих пор ожидая от неё хоть какого-то ответа. Та, кажется, наконец понимает, что вопрос до сих пор витает в воздухе, потому что в следующее мгновение произносит:       — Новых нападений ещё не было, маска сейчас активно изучается Блейзом и Джоном… — тянет она почти лениво, но в какой-то момент спохватывается. — Ох, чуть не забыла! Драко хочет привлечь к делу Асторию.       Её взлетевшие брови, кажется, пробивают потолок.       — Асторию Гринграсс? — она переводит взгляд на Драко, успевшего устроиться рядом с Энтони. — Твою жену?       Малфой стремительно хмурится.       — Потенциальную невесту, — деликатно поправляет он и передёргивает плечами. Его губы кривятся так, словно его заставили съесть слизня, нафаршированного потрохами тролля. — Салазар, не оскорбляй её таким грязным способом. Даже для меня это слишком.       Она не отвечает, решив подумать об истинном значении этих слов позже, и, вероятно, Малфой улавливает в её взгляде уже нарастающее раздражение, потому что в следующую секунду говорит:       — То яйцо никак не реагирует на яд дракона. Возможно, яд акромантула тоже не подействует. Есть предположение, что артефакт будет попросту поглощать силу этих веществ. Астория неплохо разбирается в этом и может помочь нам продвинуться к разгадке. Ей нужно показать это яйцо, — в его взгляде что-то меняется. Гермиона чувствует, как серебро, заключённое в его радужках, начинает жечь. Оно плавится, но её тело настолько привыкло к огню, что она и не думает отводить взгляд, боясь обжечься.       В конце концов, Драко стискивает челюсти и тянет уголок губ вверх, — это выглядит мерзко. Неискренность отвратительна в своём проявлении, — Гермиона знает это не понаслышке.       — Да ладно, Грейнджер, — он располагает ладони на столе, скрещивая их в замок, и наклоняется к ней чуть ближе. Его бровь приподнимается. — Мы всегда можем воспользоваться Обливиэйтом. Если Поттер ужасен в этом заклинании, это не значит, что нельзя найти того, кто справится с ним на оценку помимо постыдного «Удовлетворительно».       Она поджимает губы.       «Думаю, я способен помочь твоим родителям».       «Я спасу их, Гермиона».       «Ты веришь мне?»       — Ты веришь мне?       Словно молотком по черепу.       Кажется, она даже улавливает звук, с которым металл пробивает кости, врезаясь в мягкие ткани мозга.       Гермионе хватает сил вложить в собственный ответ всю имеющуюся небрежность и безразличие:       — Нет, — в её руку проскальзывает палочка. Гермиона прижимает кончик прямо к началу оставленной её же рукой царапины, от которой Малфой по неизвестным ей причинам до сих пор не избавился. Её голова чуть склоняется вбок. Она чувствует, как удовлетворение наполняет грудную клетку, когда Драко задерживает дыхание, упираясь в неё странным взглядом. — Один шанс, Малфой. В этом деле ошибки не прощаются.       Она сразу же убирает палочку. Драко медленно кивает, словно ничего не произошло.       Ей до сих пор было слишком сложно его прочесть. Драко Малфой всегда озадачивал её: он менялся с каждым годом, с каждым днём и минутой, — и стоило ей привыкнуть к одному его образу, как на поверхность всплывал новый. Он менял маски на лице, как перчатки, не боясь оторвать кожу по неосторожности — словно спрятаться от самого себя было важнее, чем сохранить свою истинную сущность. Гермиона его понимала — в своём извращённом смысле — но этого было недостаточно, чтобы прочесть его полностью.       — Когда она может прийти? — спрашивает он. Гермиона ведёт плечом, отводит от него взгляд, чувствуя, как странное чувство принимается пробивать грудную клетку. Она не ошибается, потому что в следующую секунду Малфой окончательно ломает ей кости мертвенно спокойным: — Скажем… во вторник?       Ты планируешь вернуться сюда, скажем… во вторник?       «Нет», — хочется ей ответить. Словно опоздав на несколько лет, она сумеет исправить все совершенные ошибки. Возвращение стало ошибкой, за которую ей пришлось заплатить несколькими жизнями. Её руки до сих пор были покрыты слоем липкой крови, — она наяву чувствовала, как каждое прикосновение её пальцев к кому-либо оставляло за собой грязное клеймо.       Ей давно не семнадцать.       Кривовато вырезанные подрагивающей от предвкушения рукой Беллатрикс буквы на коже давно были стёрты её грязной кровью. Лишь подобное могло уничтожить подобное, — эту истину она познала слишком поздно.       Ей давно не восемнадцать.       Слабые попытки приблизиться к умирающему от тоски призраку были жалки, — если бы она могла вернуться, то отказалась бы от этой идеи сразу же.       В конце концов, она давно не та Гермиона.       — В четыре, — отвечает она. Драко согласно хмыкает. — Без опозданий.       — Я сама пунктуальность.       Гермиона поворачивается к озлобленному Тео и обнаруживает, что Элиза, что-то тихо говорящая ему, ещё не сняла с него Силенцио. Её пальцы играли с подвеской на шее, словно она еле сдерживалась от того, чтобы не придушить ею себя. Её волосы вновь были небрежно заколоты на затылке, а глаза излучали странную смесь волнения и лёгкого раздражения. Гермиона медленно выдыхает, прежде чем твёрдо проговорить:       — Сними с него заклинание. Мне нужно узнать побольше о маске.       Элиза в то же мгновение достаёт палочку и, отчего-то помедлив с секунду, расколдовывает Нотта.       Про неё ползло множество слухов в Аврорате. И невольно прямо сейчас в голове Гермионы вспыхивает случайно услышанный обрывок диалога между Эдвардом и Томасом из отдела аналитиков.       «Кажется, она поступила в Хогвартс только в девятнадцать. Да и то на программу быстрого обучения».       «Слышал, Нотт выкрал её из психушки. Интересно, на кой чёрт она ему сдалась».       «Она жуть какая странная. Однажды я застал её за разговором с какой-то деревянной фигуркой».       И куча других слов, которые в тот момент намертво отпечатались на её рёбрах. Элиза напрягала Гермиону с самого начала: за всё это время она наблюдала за ней, изначально вообще посчитав врагом номер один. Гермионе не нравился тот факт, что по Министерству спокойно разгуливает предатель, который может перерезать им глотки в любой момент. Слишком много подозреваемых — и чертовски мало каких-то зацепок.       Гарри и Блейзу она могла доверять безоговорочно. Полумна вселяла ужас, но на предательство не была способна. Тео вдоволь вкусил сладость жизни за решёткой, чтобы осмелиться повторить всё вновь. Энтони был слишком труслив для подобного, Малфой ненавидел пожирателей и всё, что с ними связано, он не мог так просто согласиться работать на них снова. Но вот Элиза Морель…       Гермиона ни разу за эти годы не видела её в Аврорате. Она знала каждого аврора и аналитика в лицо. Но только не её.       Она появилась именно тогда, когда они взялись за дело похищения Джеймса. Гарри рассказал ей, что личность Элизы держали в секрете от всех, не только от неё.       «Она была одним из моих козырей на случай, если мы окажемся в безвыходном положении», — сказал он в тот день. Гермиона не сумела поверить в эти слова.       Элиза была похожа на испуганного котёнка, которого выбросили в кишащую змеями яму. Она была неуклюжей, неловкой — бесполезной. Гермиона считала её лишней: что-то в этом козыре смущало её.       Возможно, Морель просто промывала им мозги таким образом. Строила из себя беззащитную овечку, чтобы в какой-то момент впиться зубами в сонную артерию и испить кровь до самой последней капли. Невинной улыбкой усыпляла их внимание. Небрежностью сметала все подозрения. Элиза будто не решалась обнажить перед ними свою истинную сущность — будучи полной противоположностью ничего не стесняющегося Теодора, она никогда не говорила о преследуемых ею целях.       В конце концов, Лиам делал то же самое.       Гермиона не хотела наступать на те же грабли из-за собственной глупости.       И сколько бы Гарри ни прятал от неё информацию об Элизе Морель, она намерена разузнать об этой странной девушке абсолютно всё. Возможно, в будущем это спасёт их. Возможно, она уже нашла предателя.       — Ненавижу молчать. Ты играл грязно, Малфой, — недовольно произносит Нотт, отрываясь от стены и делая несколько шагов им навстречу. Драко лишь пожимает плечами, уже утонув в бумагах вместе с Энтони.       Гермиона щёлкает пальцами перед его лицом, чтобы привлечь внимание. Теодор моргает, наконец устремляя на неё взгляд зелёных глаз, в которых до сих пор горели дементоры.       — Ты утверждал, что тёмный лорд решил сделать тебя Тенью, — начинает она, призывая к себе лист пергамента и перо. Она протягивает их ему. — Мне нужны имена, убежища, родственники — всё, что ты знаешь про них. Ты распознал того человека, с которого вы сняли маску?       На его лице появляется улыбка, которой можно резать сталь. Тео поддевает собственное нижнее веко большим пальцем и возводит взгляд к потолку. Это движение мимолётное, но Гермиону всё равно охватывает отвращение.       — О, да, — неторопливо отвечает он, лениво растягивая каждое слово. Гермиона щурится, но он интерпретирует эту скрытую угрозу по-своему. — Малышу Билли было всего двенадцать, когда он вступил в Тени. Один из маглорождённых, сумевших доказать свою преданность тёмному лорду. Он проводил летние каникулы у родителей, когда пожиратели пробрались в дом. Тварям захотелось повеселиться: они сказали Билли, что если он убьёт родителей, они ничего ему не сделают. Он даже не дослушал их до конца и запустил в мать проклятие, из-за которого её кожа буквально начала плавиться, а отцу оторвал оба глаза. Думаю, очевидно, что пожиратели не ожидали подобного от двенадцатилетнего мальчишки и осмелились представить его тёмному лорду. В полиции Уильяма Робертсона объявили без вести пропавшим, в кругах Волдеморта — достойным маски Тени.       Этот маленький рассказ заинтересовывает всех сидящих. Драко слегка хмурится и, отложив в сторону сводку за август две тысячи седьмого, чуть наклоняется вперёд.       — Они принимали маглорождённых? — удивлённо спрашивает он. Полумна переворачивает блокнот и на последней странице принимается что-то записывать. Элиза садится по другую сторону от Энтони, смотря на Тео странным взглядом. — А как же вся эта пропаганда о чистоте крови и недостойных магии грязнокровках?       Выражение его лица никак не меняется при произношении слова, которое Гермиона ненавидела с двенадцати. Сейчас оно ощущается глухим отголоском той боли, что она испытывала после того, как предплечье изуродовало клеймо.       Тео внезапно смеётся так, словно Драко вправду сказал что-то забавное.       — У Теней нет плоти и крови, — до сих пор улыбаясь, отвечает он. — Волдеморт вспомнил, что у него есть мозг, и им иногда очень полезно пользоваться. Его мнение по поводу грязнокровок слегка изменилось, когда он увидел Билли. У мальчишки напрочь отсутствовали инстинкт самосохранения и банальная вежливость, и он решил укусить чёртову Нагайну, когда та нашипела на него. Почему-то это понравилось тёмному лорду, и эта заноза в заднице обрела собственную маску. Он всегда был ужасно раздражающим, я даже не жалею о его смерти.       — Что насчёт других? Ты смог узнать кого-либо по голосу?       — Маска искажает их голоса. Это нечто новое, в моё время такого не было, — Тео вновь достаёт пачку сигарет, но Гермиона выбивает её из его рук с помощью палочки. Нотт закатывает глаза и надувает губы, словно обиженный ребёнок. — Что опять не так? Я же предоставил вам чёртову информацию. Кажется, вы совсем ни во что меня не ставите.       — Так и есть, — отвечает за неё Энтони.       Теодор кривит губы в неестественной улыбке. Элиза переводит на него взгляд, наполненный чем-то вроде беспокойства. Хотя Гермионе вполне могло показаться.       — Тео, — подаёт голос Луна. Взгляд её глаз останавливается прямо на нём. — Почему ты снял маску, если знал, что таким образом можешь убить Уильяма?       Нотт и бровью не дёргает на это хорошо скрытое подозрение в свою сторону. Возможно, Азкабан сумел научить его стойкости за какие-то месяцы.       — Маску сняла я, — раздаётся тихий голос Элизы до того, как Теодор успевает сказать ещё хоть что-нибудь. Тео моргает и тут же устремляет взгляд в потолок. — Если ищете виноватого, то это я. Я хотела взглянуть на лицо этого человека, Тео не успел остановить меня.       Гермиона щурится и перебивает Полумну, уже начинающую задавать следующий вопрос:       — Защищаешь его?       Элиза поджимает губы.       — Говорю правду, — с несвойственной ей уверенностью говорит она. — Я готова предоставить воспоминания, если понадобится. Драко хорошо владеет Легилименцией, он может проверить меня.       — Не думаю, что сейчас хорошее время для допроса, — Драко устремляет на Гермиону выразительный взгляд, приподнимает брови, словно бы спрашивая «Что не так?» — Грейнджер не задерживает своё внимание на нём слишком долго. Она вглядывается в изумрудно-зелёные радужки Элизы, пытаясь отыскать там хотя бы отблеск лжи.       Не находит.       Как и что-либо ещё, кроме решимости, угольком тлеющей в глубине суженных зрачков.       — Так и было на самом деле? — обращается она к Нотту, что молчал всё это время, ничуть не удивлённый порывом Элизы прикрыть его.       Он тихо усмехается, но усмешка быстро стирается с его лица.       — Ты слышала её, — легко пожимает он плечами. Тео указывает на пачку, которую она до сих пор сжимала в пальцах. — Вернёшь?       — Последний вопрос, — она чувствует, как солнечное сплетение начинает трескаться от рвущихся наружу воспоминаний. Браслет тяжелеет, тянет её вниз-вниз-вниз. Гермиона давно перестала верить в бога, но существование ада никогда не отрицала. Как и то, что прямо в это мгновение рубины, наполненные улыбками Кэрри, её смехом и чарующими голосом, намеревались утащить её прямо в когти поджидающих в тени бесов.       — Имя Лиам Коуэлл тебе что-то говорит?       Его взгляд меняется: иней покрывает края радужек, принимаясь рисовать на них замысловатые узоры, будто намереваясь что-то скрыть. Тео заламывает брови у переносицы, прикладывает ладонь к щеке. Гермиона едва сдерживает порыв схватить его за плечи и ударить как можно сильнее — чтобы он сказал хоть что-нибудь. Каждое мгновение отдаётся в грудной клетке очередным раскатом грома, — на жалкий миг ей отчаянно хочется увидеть предавшее её солнце ещё раз.       Даже если оно вновь разочарует её.       Даже если придётся вновь выгнать его с неба.       Тео медленно вздыхает, на мгновение становясь серьёзным.       — Нет, совсем ничего, — на выдохе говорит он. И кто знает…       Возможно, Гермионе придётся ждать рассвета слишком долго.

***

      Гермиона открывает дверь в комнату Тьмы и замирает прямо на пороге. Её палочка проскальзывает в ладонь и нацеливается прямо на силуэт неподалёку.       — Тема нашего проекта по ЗоТИ на восьмом курсе, — холодно проговаривает она, готовая выстрелить заклинанием в любой момент.       — Помнится, тогда ходили слухи, что тот профессор недавно вышел из Мунго. Он разделил всех по парам и раздал по тёмному артефакту, сказав, что к концу недели они должны быть обезврежены, в противном случае — проклятие настигнет обоих. Не смертельное, но довольно неприятное. Бедный Флетчли и Лонгботтом ходили с одним хвостом на двоих до самой пересдачи, — Гермиона запускает невербальное Диффиндо в темноту. Раздаётся грохот. — Чёрт побери, ладно-ладно. У нас был ящик Пандоры. Салазар, ты чуть не отрезала мне ногу.       Гермиона тяжело вздыхает, но не успевает достаточно расслабиться, потому что в следующее мгновение пропитанный тёмной магией воздух разрезает насмешливое:       — Не драматизируй, Драко.       Гермиона зажигает факелы быстрым движением руки. Лицо Астории, озарённое спокойной улыбкой, выглядывает из-за тьмы. Она отрывается от края стола, к которому прислонилась какое-то время назад, чтобы приблизиться к Грейнджер. Гермиона вновь выставляет палочку, краем глаза замечая книгу внушительных размеров в её хрупких, ухоженных руках.       Гринграсс резко замирает. Её улыбка чуть смягчается.       — Приятно познакомиться, Гермиона, — её голос, словно мёд, растекается по горлу Грейнджер.       Гермиона ненавидела мёд.       Драко выступает вперёд.       — Я проверил её, — говорит он. Гермиона не опускает палочку, и Малфой, передразнив её тяжёлый вздох, устремляет взгляд на Асторию. — Рия, милая, в какой ресторан я повёл тебя в наше первое свидание?       Лицо Астории, затянутое искристым дружелюбием, внезапно искажается в раздражении: губы поджимаются, брови заламываются у переносицы, взгляд вспыхивает сотней солнц. Грейнджер напрягается.       — Знаешь, куда тебе стоит засунуть свои ласковые прозвища? — цедит она, резко меняясь в настроении. Драко усмехается.       — Это точно она, — говорит он Гермионе.       — Пусть она ответит.       — Что?       — Таковы правила. Она должна ответить на вопрос, иначе я от неё избавлюсь.       Гермиона знает, что сейчас наверняка походит на сумасшедшую. Она привыкла к недоумённым взглядам, презрительным улыбкам — к вопросам. Она знала, на что шла, поэтому не смела отходить от законов Отдела Тайн — слишком боялась, что ситуация с Лиамом повторится, и все её друзья окажутся в опасности. Она обещала себе защищать это место любой ценой — и смотрящая на неё странным взглядом Астория Гринграсс не помешает ей исполнять свой долг перед Кэрри.       Игнорируя серьёзность слов Гермионы, Драко прикрывает рот ладонью, чтобы заглушить вырвавшийся из горла смешок. Астория смотрит на него так, словно желает самолично вырвать ему язык. Она делает глубокий вдох.       — Цирк, — произносит она, словно смертный приговор. Настаёт очередь Гермионы нахмуриться. — Это был не ресторан.       — Что ты…       Драко не выдерживает и начинает хохотать во весь голос. Скулы Астории чуть розовеют от злости, но она всё равно улыбается Гермионе так, словно они находятся на каком-то светском мероприятии.       — Прошу меня простить, Гермиона, я вынуждена отлучиться на пару минут, — аккуратно, с нотками вины говорит она, и не успевает Грейнджер моргнуть, как книга, которую Астория держала в руках, хлёстким ударом обрушивается на плечо близ стоящего Малфоя. Гермиона уже хочет запустить в неё Ступефай, но останавливается, когда замечает, что Драко совсем не сопротивляется, а его смех лишь набирает обороты. — Придурок! Ты самый наглый, высокомерный, жестокий человек на всём белом свете! Да от тебя даже Сатана повесится на собственном хвосте! Как ты вообще посмел…       — Я не думал, что тебе не понравятся клоуны, — начиная задыхаться, выпаливает Драко, за что получает книгой по животу. Астория возмущённо хмурится.       — Их цветок плюнул в меня!       Драко хватается за бок, почти сгибаясь пополам от смеха, в то время, как Астория продолжает избивать его книгой, и Гермиона в этот момент задумывается, не прогадала ли она с выбором Малфоя в качестве подопытного для артефакта. Безусловно, если он умрёт, Аврорат потеряет весьма способного медиума, но не это сыграло ключевую роль в выборе Гермионы. Она считала, что из всех членов команды именно он сможет понять всю серьёзность в деле, касающемся обезвреживания столь опасного артефакта: его опыту можно было только позавидовать. После обучения Малфой переменился: стал тише, опаснее, хитрее. Он всегда серьёзно относился к своим миссиям и по большей части всегда выходил победителем.       Сейчас — смотря на то, как он откровенно дурачится — Гермиона думает, что, возможно, он повзрослел не до конца.       Её выразительное покашливание наконец приводит их в чувство.       Астория кидает в широко улыбающегося Драко последний злобный взгляд и поправляет выбившиеся из причёски тёмные пряди выверенным движением руки, на пальцах которой поблёскивали тонкие кольца, тут же спрятавшиеся в длинном рукаве вязаного свитера нежно-бежевого цвета. Её образ был самим воплощением уюта и совершенно не сочетался с холодной строгой комнатой Тьмы, любящей тишину и темноту. Гермиона не хочет доверять Гринграсс — она слишком мало знала о ней, и один этот факт не позволял ей расслабиться в её присутствии.       — Прости нас, Гермиона, — вновь извиняется Астория, качая головой в искреннем раскаянии. — Обычно мне удаётся держать себя в руках, но этот придурок знал, на что давить.       Гермиона не отвечает, но убирает палочку. Она подходит к сейфу и, быстро открыв его, достаёт яйцо. Она осторожно располагает его на столе.       — Малфой должен был ввести тебя в курс дела, — начинает она, отходя в сторону, когда Астория приближается. — По его предположениям яды других драконов могут и не сработать на артефакте.       Астория кладёт книгу на стол и закатывает рукава до предплечий, умудряясь наделить и это обыкновенное движение неким изяществом. Гермиона приглядывается к названию. «Секрет изготовления ядов разной сложности или как подсунуть министру магии напиток живой смерти вместо сливочного пива».       Многообещающее название.       — Яды драконов воздействуют по большей части на живых существ. Конечно, стоит учитывать род и вид дракона, но в основном, вещества, содержащиеся в яде, оказывают влияние именно на живые клетки тканей и органов, — кончики её бледных пальцев проходятся вдоль яйца: лицо Астории затапливает недоумение, туго сплетённое с настороженностью и глухим страхом. Она поднимает взгляд на Гермиону. — Там что-то… тёмное. Внутри находится нечто зловещее.       — По этой причине мы и хотим его открыть, — Драко подготавливает палочку на случай, если что-то пойдёт не так, и встаёт по другую сторону от артефакта. — В этом яйце столько тёмной магии, что её можно буквально потрогать.       — То, что сейчас внутри, должно быть немедленно уничтожено, — продолжает Гермиона, наблюдая за тем, как Астория открывает книгу почти на середине. — Чем быстрее избавимся, тем меньше жертв стоит ожидать.       — Дайте мне неделю на изучение, — задумчиво тянет Астория, осмеливаясь прикоснуться к артефакту ещё раз. Она принимается крутить его из стороны в сторону, с особым интересом ощупывая тёмные изумруды. Гермионе любопытно, как она выдерживает давление тёмной магии; несмотря на то, что ей доводилось однажды применять Непростительное, она не была способна так часто взаимодействовать с настолько зловещим артефактом. Как только она касалась яйца, её охватывал страх, смешанный с чувством приближающейся опасности. В лёгких свинцом оседала глухая, невесть откуда взявшаяся паника и желание убежать от этого предмета как можно дальше.       Видеть то, как такой человек как Астория Гринграсс спокойно изучает артефакт, странно. Даже до отказа надышавшийся тьмой Малфой, в доме которого хранилось столько опасных магических предметов, признал, что внутри яйца хранится что-то по-настоящему ужасное. Гермиона не понимает, почему Астория смогла выдержать.       По этой причине она не хотела, чтобы Гринграсс участвовала в этом: магия артефакта с лёгкостью могла погубить её неподготовленное тело. Если Грейнджер и Малфой сталкивались с тьмой практически каждый день и были способны противостоять артефакту, то Астория не могла похвастаться этим — по крайней мере, раньше Гермиона думала именно так.       Сейчас — глядя на невозмутимую Асторию — Гермиона задумывается. Неужели и она когда-то столкнулась с тьмой лицом к лицу?       — Известно, из какого материала сделана скорлупа? — прерывает Астория стремительно мрачнеющие мысли. — Возможно, если бы я знала, то…       — Из лабораторий поступила информация, что это смесь каких-то веществ. На данный момент известен лишь один компонент — панцирь огненного краба, — быстро отвечает Гермиона и выдвигает верхний ящик под столом. Астория опускает на него взгляд. — Тут всё, что может тебе понадобиться, при изучении.       — Значит, ты позволишь ей участвовать в деле? — внезапно встревает Драко. Гермиона смотрит на него, и он как-то странно напрягается. Будь у неё силы на это, она бы усмехнулась. В его глазах вспыхивает жгучее ожидание и что-то ещё — потаённое, запрятанное за всплывшими на поверхность грозовыми тучами.       Гермиона выгибает бровь.       — Разве я говорила что-то подобное? — она чувствует, как воздух вокруг тяжелеет. — Ей достаточно просто подсказать, каким образом можно обезвредить артефакт. Необязательно подвергать её опасности. Мы сами можем выполнить всю грязную работу.       — Информации недостаточно, — его лицо затапливает едва заметная злость, туго сплетённая с недоумением. — Мы в состоянии обеспечить ей защиту. Но она должна от и до изучить это яйцо.       В каком-то смысле Гермиона понимает чувства Малфоя: ему чуждо видеть её такой. Особенно после их невольного сближения на восьмом курсе.       Учебный год не обещал быть таким же, как предыдущие. Несмотря на то, что улыбка Макгонагалл была фальшивой лишь наполовину, а от большей части застрявшей меж уцелевшими кирпичами стен засохшей крови удалось избавиться, Гермиона чувствовала боль и скорбь, исходящие от каждого студента, осмелившегося вернуться. Распределение немногочисленных первокурсников, которых родители всё же отправили в школу, проходило в мёртвой тишине, нарушаемой лишь голосом Макгонагалл, вызывающей каждого ученика. Даже шляпе не хватило сил надолго: в какой-то момент она попросту перестала нашёптывать названия факультетов, и дети делали это вместо неё, когда её слова просачивались сквозь нити их разума.       В тот же день её и Блейза Забини объявили старостами школы за выдающиеся успехи в прошлом году. Когда Макгонагалл предложила кому-то из них выйти и сказать что-то подрастающим волшебникам, Блейз вызвался почти сразу.       Он не выглядел счастливым. Блейз ловил на себе тысячу презрительных взглядов, но отчего-то всё равно улыбнулся всем в Большом зале — скупо и холодно. Эта улыбка пропала настолько быстро, что Гермиона посчитала это игрой её уставшего мозга.       «Мне жаль, — прошептал он тогда, но из-за Соноруса его голос проник в каждый угол потонувшего во мраке помещения. — Я прошу прощения перед каждым человеком, погибшим по вине тёмного лорда. Я виноват перед вами в не меньшей степени. Я извиняюсь за каждое убийство, каждое Непростительное и каждую слезинку, пролитую на этой войне, и прошу принять меня обратно. Я вернулся в Хогвартс за искуплением и хочу, чтобы вы дали мне шанс исправиться. Вы можете ненавидеть меня, мстить моим друзьям или вовсе обратить весь Слизерин в пепел, я не имею права останавливать вас. Просто запомните одну истину: как только вы избавитесь от кого-то из нас, — он устремил взгляд на слизеринцев, одиноко сидящих за столом, — наше бремя перейдёт к вам».       Кто-то закатил глаза и отвернулся. Кто-то — растрогался. Слизеринцы молча слушали, убивая всё живое в радиусе пяти метров своим безразличием.       Гермиона видела, что Забини был искренен. Она провожала его взглядом до тех пор, пока он не сел по правую руку от Нотта. Когда его глаза остановились на ней, она замерла.       Гермионе редко доводилось видеть Блейза таким серьёзным — таким уставшим. В тот момент ей показалось, что он нарочно позволил ей разглядеть его исполосованную душу, небрежно пришитую к телу тонкими нитями второго шанса, который ему предоставили после войны в качестве компенсации за испорченное детство. Наверное, всё началось тогда — в момент, когда им пришлось научиться общаться друг с другом, несмотря на удушающе тугие ярлыки, сдавливающие шею подобно удавке.       В тот год она чувствовала себя одиноко. Гарри и Рон решили не возвращаться, и она приняла их выбор вопреки ноющему сердцу. В конце концом, в Хогвартс вернулись некоторые её знакомые с других факультетов, — она считала, что сможет преодолеть трудности в виде поджидающих в нишах призраках прошлого и заставляющих прятаться от самого себя кошмаров.       Людям свойственно ошибаться — и не признавать этого на протяжении долгого времени.       Гермиона невольно начала врать самой себе.       Ей было не с кем разделить ниоткуда взявшиеся переживания. Паранойя настигла её ещё с тысяча девятьсот седьмого, когда они подались в бега, но на восьмом курсе достигла своего пика: она спала с палочкой в руке и включала свет в комнате каждый раз, когда думала, что за ней кто-то следит. Благо, она переехала в башню старост с собственной комнатой — в противном случае кто-то из соседок Грейнджер точно столкнулся бы с её Ступефаем.       Однажды ночью Гермиона вышла в гостиную, чтобы развеяться после очередного кошмара. Её привлёк свет из комнаты Блейза, — он тоже не спал. И отчего-то последняя мысль разошлась по её телу теплом — потому что она убедилась, что не одна страдает от последствий. Войти она не осмелилась, но ей хватило лишь одного мимолётного взгляда на окутывающие ручку двери ленты нескольких запирающих заклинаний, чтобы почувствовать эту странную связь.       Именно через Блейза ей удалось получше узнать Малфоя. Возможно, если бы в какой-то день Забини не позволил ей сесть за один стол со слизеринцами, она бы до сих пор считала Драко Малфоя заносчивым, высокомерным ублюдком.       В тот год они наконец-то поняли друг друга, но эти десять лет вновь вернули их к начальной точке.       Они давно не дети, — сплетённые мизинцы для них не более, чем способ оторвать друг другу пальцы из-за невыполненных обещаний в прошлом.       — Да ладно вам. От ваших взглядов даже тёмному лорду станет не по себе, — прерывает её мысли Астория, не отрывающаяся от яйца. Гермиона отмирает и идёт к шкафу, чтобы найти и показать Астории имеющиеся у неё кинжалы. — Не переживайте. Меня на всех хватит.       Она слышит за спиной притворно возмущённый вздох успевшего вновь спрятаться за неискренностью Малфоя.       — И что это значит, юная леди?       — Безобидная шутка опять задела твоё хрупкое эго?       — Хочешь сказать, не ты сейчас пыталась флиртовать с Грейнджер?       — Ты ревнуешь? Это сейчас так неуместно, Драко.       — Я? Это твои слова неуместны, Рия.       — Ещё раз назовёшь меня Рией и…       Гермиона громко захлопывает дверцу шкафа, и они наконец-то затыкаются. Она не думала, что отношения людей, чьи высокомерные лица буквально каждый день светились в Пророке, могут быть такими… простыми? Она ждала чего угодно — тошнотворно сладких прикосновений прямо на её глазах, раздражающих перешёптываний, совсем не двусмысленных взглядов — но не этого.       Возможно, она давно перестала верить в людей, но Астория удивила её той непринуждённостью, с которой она отнеслась к ней, несмотря на все присущие Грейнджер странности. Гринграсс была одной из немногих учениц Слизерина, решившей продолжить обучение. Гермиона часто замечала её в библиотеке, но они так и не столкнулись ни разу за весь год. В отличие от сестры, Дафна Гринграсс так и не вернулась в Хогвартс, решив исчезнуть отовсюду.       Астория походила на капризную принцессу, купающуюся в лучах славы из-за статуса невесты Малфоя и относящуюся ко всем, как к своим поданным, не заслуживающим даже её взгляда. Однако побыв с ней в одной комнате каких-то несколько минут, Грейнджер решила, что относится к ней слишком предвзято.       Кто знает: возможно, Гермиона недооценивает Асторию, и она вправду поможет им продвинуться в этом деле.       Гермиона уже собирается подойти к столу с набором кинжалов, способных пропускать через себя магию, в руках, но резко останавливается, когда Малфой внезапно отлетает к стене и врезается в неё с подозрительно громким хрустом.       — Ой… — Астория переводит удивлённый взгляд на до сих пор светящееся яйцо. — Я ведь просто капнула немного яда докси .…       Гермиона уже хочет броситься к Малфою, чтобы понять, жив ли он вообще, но её останавливает разрезавшее воздух недовольное и уж слишком страдальческое:       — Ну, вот опять, — Драко садится и тут же морщится, хватаясь за бок. — Если меня погубит чёртова травма позвоночника, тебе несдобровать на том свете, Грейнджер. Тебя это тоже касается, Рия.       Она не замечает вырвавшегося из горла облегчённого вздоха. Раз он был способен шутить, значит, с ним всё в порядке.       — Ты издеваешься? — раздражённо спрашивает Астория. Гермиона подавляет желание закрыть уши руками и вдоволь накричаться, потому что в следующее мгновение уже принимающийся подниматься Малфой вновь падает, когда Гринграсс незаметно посылает ему под ноги какое-то заклинание. Взгляд Астории смягчается, наполняясь искренней виной, когда она подходит к Грейнджер. Она оглядывает её. — Прости ещё раз, Гермиона. Тебя не задел выброс?       Людям свойственно ошибаться, — Гермиона не отрицает некоторых собственных промашек.       И, видимо, она всё-таки погорячилась насчёт этих двоих, потому что чутьё подкидывает ей мысль, что изучение артефакта всё же затянется.