Золотые осколки в её глазах

Какими жалкими становятся истины, когда высказываешь их вслух. Эрих Мария Ремарк

      Гарри не верит в судьбу.       Он знает, что любую проблему можно решить, какой бы безвыходной она ни казалась. В конце концов, именно его друзья смогли прекратить войну, погубившую столько душ, и судьба не имела к этому никакого отношения.       Гарри не смел приписывать давшуюся так тяжёло, практически выгрызанную из руки тёмного лорда победу подарком долбаной судьбы. Ведь это значило, что кровь невинных людей, преподнёсшим войне собственные сердца за долгожданный мир, была пролита зря; что он лишился стольких родных, лишь потому что они не угодили ей.       Гарри не считает себя полноценным участником этой кровопролитной битвы — что бы ни говорил мистер Уилсон, его психотерапевт. Он воспринимает себя, как припрятанное на особо опасный случай оружие, которое рано или поздно должно было выйти из строя.       И да, всё случилось именно так: он сломался.       Под натиском сражений, смертей и этой боли он попросту развалился на тысячу ненужных деталей, часть которых не может найти до сих пор.       Считает ли он себя виноватым в этом?       Возможно — он не слишком любит копаться в себе.       Думает ли он, что мог бы предотвратить многие смерти?       Да, именно так.       Стрелок всегда знает, в кого нужно целиться. Он не может допустить того, чтобы его стрела — или пуля — попала не в того человека. У него всегда есть цель, и он не имеет права отклоняться от неё даже на жалкие полдюйма.       Гарри облажался с этим.       Промахнувшись на добрых тысячу километров и убив всех невиновных своими ошибками.       Груз ответственности и вины не уменьшился с окончанием войны — Гарри даже казалось, что он лишь увеличивался с каждым днём.       И эта ноша почти убила его, когда украли Джеймса.       Спустя столько времени, потраченного на восстановление, он наконец-то смог найти своё счастье в маленьком, бегающем солнце, решившем поселиться у него дома. Он до сих пор помнит, как взял его на руки в первый раз; как боялся навредить ему, замерев во времени и пространстве; как тупо пялился на него, будто пытаясь отыскать что-то в карих глазах.       На самом деле он всё нашёл ещё в самом начале.       Упавшая на пол ваза вырывает его из прошлого.       Гарри возвращается болезненно. С металлическим привкусом крови на корне языка.       Опустив взгляд, он обнаруживает, что подаренная Молли ваза разбилась на тысячу осколков, а цветы, которые он хотел поместить в неё, были неизбежно уничтожены.       Гарри забывает о том, что он волшебник, и опускается на колени, до сих пор не до конца очнувшись от наваждения. Его пальцы обхватывают один осколок, и мозг вновь пронзают воспоминания.       Взгляд цепляется за кривые тёмные полосы, глубоко засевшие на коже оголённых предплечий, которые он в обычное время скрывал длинными рукавами. Целители разума предлагали ему вывести их, но Гарри послал их (ему до сих пор стыдно за свои грубые слова, но он, правда, был не в своём уме тогда). Они были достаточно благоразумны, чтобы оставить всё как есть.       Не то, чтобы он делал это с целью убить себя — чёрт побери, это была бы слишком глупая смерть. Скорее, таким образом он желал наказать себя за каждую смерть. Гарри продолжал убеждать себя в том, что это нормально, пока в какой-то момент мистер Уилсон не заметил на его руках эти уродливые дорожки ещё не до конца заживших шрамов — вообще-то за день до сеанса он не смог сдержаться и оставил на правой руке ещё один порез, что лишь ухудшило ситуацию.       «Ничего не хочешь мне сказать?» — спросил он не до конца понимающего Гарри странным мягким тоном. Ещё более мягким, чем обычно. Его голубые глаза за стёклами очков немного прищурились.       «Смотря, что вы хотите от меня услышать», — сковано улыбнулся Гарри, получив в ответ сочувствующий взгляд, который напрягал его до сих пор.       Из-за застлавших глаза воспоминаний он не замечает крови, выступившей на руке.       — Что это был за… О, Годрик, Гарри! — отрезвляюще бьёт по перепонкам. Он поднимает голову, натыкаясь на наполненный ужасом взгляд Джинни. Гарри не успевает ничего сказать, потому что в следующее мгновение она опускается на колени перед ним и обхватывает его запястье, чтобы притянуть к себе. Джинни хмурится и вновь смотрит на него этим взглядом. — Тебе нужно разжать кулак, Гарри. Ты поранился.       Он моргает.       Раз. Второй.       И всё же подчиняется, не до конца понимая, каким образом потерял контроль над собственным разумом. Подобное происходило редко в последнее время, но всегда заставало его врасплох, нехило выбивая из колеи.       Гарри осторожно улыбается, когда Джинни залечивает его рану.       — Что бы я без тебя делал, — пытаясь избавиться от нависшего напряжения, говорит он, поднимаясь с пола и наконец вспоминая о собственной палочке. Гарри достаёт её из кармана и обычным Репаро приводит вазу в первозданный вид. — Не думала сменить работу? Твои знания в области колдомедицины просто поразительны.       Благо, Джинни поняла, насколько сильно он не хочет это обсуждать.       Она усмехается.       — Не льсти мне, дорогой. Я всё равно не уйду из команды, что бы ты ни говорил, — она оставляет на его щеке смазанный поцелуй, прежде чем направится к камину. — Сегодня твоя очередь готовить ужин.       Он слабо улыбается, когда их взгляды встречаются. В следующее мгновение пламя камина поглощает Джинни, чей капитан решил, что тренировка в такую отвратительную погоду будет самым лучшим решением. Гарри кидает последний взгляд на вазу и наконец отрывает ноги от пола, чтобы последовать в свою комнату. Ему нужно свериться с датами нападений пожирателей и вспышками магической активности и точно убедиться, что между ними есть связь, а после отправить письмо Малфою и…       — Чёрт! — он спотыкается о что-то и хмурится, как только взгляд цепляется за валяющуюся на полу игрушечную метлу, которую Гвеног подарила Джеймсу в прошлом году на день рождения.       — Джеймс! Я же говорил, что если ты будешь разбрасываться…       Он осекается.       Реальность, оскалившись, выбивает из лёгких весь воздух одним хлёстким ударом.       Гарри замирает, вновь смотря на игрушку. Поздно чувствуя, как боль врезается о рёбра, оставляя там глубокие вмятины.       Мышцы деревенеют. Ему кажется: гром за окном находит пристанище в его опустевшей грудной клетке.       Потому что в следующее мгновение на место, где раньше находилось облезлое, едва бьющееся сердце, обрушиваются грозы.       Джеймс.       Джеймс с его извечно широкой улыбкой.       Джеймс с его любовью к небу.       Джеймс, которого сейчас нет.       Гарри наклоняется, чтобы подобрать игрушку с пола. Он не хочет задумываться над тем, как она здесь оказалась. Он и так всё знает.       Они купили этот маленький домик на окраине Лондона ещё тогда, когда после большого перерыва решили попробовать начать всё сначала. Несмотря на все опасения и сомнения, всё и вправду получилось.       Он и Джинни сосуществовали в своеобразной гармонии, тщательно обыгрывая образ идеальной семьи перед репортёрами, заинтересовавшимися ими, как только они решили перестать скрывать свои отношения. Под вспышками камер они смотрели друг на друга с этими тупыми улыбками, что были присущи пациентам психушки, страдающими отсутствием какого-нибудь отдела мозга, но которые журналисты считали очаровательным проявлением бескрайней любви. Им не были нужны новые сплетни, и они делали всё возможное, чтобы мир не узнал ни об одном их секрете — ради этого можно было перетерпеть боль в мышцах лица от слишком натянутых улыбок.       Стоило только переступить порог дома, как они окунались в такую долгожданную беззаботность. Их вечера вдвоём были тихими, уютными: они могли попросту лежать в обнимку, обсуждая всё на свете, или вовсе разделить по чашке чая (однажды они попробовали заменить его на вино, но следующим утром тут же пожалели об этом, очутившись в доме недовольной Гермионы, выглядевшей тогда настолько озлобленной, что они решили даже не спрашивать, что успело произойти), не проронив при этом ни слова.       Их совместные выходные были громкими, пропитанными безудержным весельем и шипящим риском: они соревновались между собой во всём, что только можно (однажды Джинни всерьёз принялась читать правила игры в крокет, когда он в шутку сказал, что точно бы выиграл у неё), много летали на заднем дворе и, если особенно повезёт, обрабатывали друг другу раны, полученные при слишком опасных манёврах (да, Гарри в свои двадцать один чуть не сломал себе рёбра, когда пытался встать на одну ногу, при этом летя на метле с огромной скоростью, он совсем не учится на ошибках).       Эти беззаботные дни пластырем ложащиеся на кровоточащие раны были для них как глоток живительного кислорода. Джинни предусмотрительно накладывала на задний двор купол заглушающего заклинания — чтобы ничего не побудило его утонуть в воспоминаниях вновь, как это часто случалось в людных местах.       Часто Джинни задерживалась на тренировках, ещё чаще Гарри мог не ночевать дома несколько дней, но они принимали это, несмотря на укоренившуюся в подкорку паранойю.       Гарри не может назвать их отношения идеальными, но в них он на жалкие обрывки времени чувствовал себя человеком — не оружием, которым попросту воспользовались и бросили при первой выползшей на поверхность трещине.       Мистер Уилсон говорил ему, что начать эти отношения было правильным решением.       Впервые Гарри не оспорил его слова на этот счёт.       После окончания войны он потерялся, выбился из сил, пал окончательно — настолько, что даже не попытался вернуться на восьмой курс. Проницательная Гермиона заметила в нём изменения, но он уверил её в том, что беспокоиться не о чем.       Гарри глотал собственную ложь до тех пор, пока однажды особо сильный приступ, встретивший его в стенах одинокой пустой квартиры, не оставил на сгибе левого локтя метку.       Гарри натягивает рукав тёплого свитера до самого запястья, пряча за тканью шесть злосчастных букв, и отворяет дверь в комнату Джеймса. Джинни предпочитала притворяться, что её не существует вовсе, и Гарри не осуждает её — в конце концов, каждый справляется с болью по-своему.       Зелёные глаза тут же стреляют по его невозмутимому лицу наряду с полетевшим в него лучом заклинания, от которого он уворачивается без особых усилий.       — Теряешь хватку, — бесцветно произносит он и получает в ответ лишь натянутый сухой смешок, родившийся прямо у приподнятого уголка покрытых мелкими ранками губ.       — Думаешь? — мягко. Гарри успевает пригнуться, прежде чем ещё одно заклинание смогло бы настигнуть его. Но это не спасает его от ударившего в рёбра мощного потока магии, в следующее же мгновение придавившего его к полу.       Фигура, сидящая на подоконнике, плавно поднимается с облюбованного места и помогает ему подняться. Он с благодарностью обхватывает дёрнувшуюся ладонь пальцами и встаёт с мягкого ковра.       — Беру слова обратно, — Гарри потирает ушибленный бок и тянет онемевшие губы в слабой улыбке. Она едва не отваливается, когда пальцы, пожалуй, слишком резко отпускают его собственную руку. — Когда ты пришла, Элиза?       Она сковано улыбается и откладывает игрушечный ярко-красный паровоз, который сжимала в руке ещё до его прихода, на подоконник.       — Я никуда не уходила.       И в это мгновение его взгляд цепляют почти чёрные полумесяцы, обосновавшиеся под зеленью. Вообще он никогда не видел Элизу без синяков под глазами — словно они были двумя огромными тёмными родинками, не покидающим нижние веки своей тихой хозяйки ни на мгновение — но на этот раз они будто стали ещё-ещё темнее.       Гарри приоткрывает рот то ли от возмущения, от ли от удивления.       — Ты не спала всю чёртову ночь? — вырывается из горла, и Элиза смущённо пожимает плечами, тут же находя деревянную ласточку пальцами и переводя на неё всё своё внимание. Он видит, как её брови надламываются в странной эмоции. — Элиза…       — У нас договорённость. Я просто выполняю свою работу, — кидает она ему напоминание о собственном обещании, данном ещё три года назад, когда Гарри удалось оправдать Теодора и вытащить его из Азкабана.       Элиза всегда казалась ему своеобразной («Странной», — сказала бы Гермиона). В первую пору он предпочитал не пересекаться с ней, слепо доверившись словам молодых авроров о том, что связываться с ней себе дороже. Да и у него в те времена не возникало желания общаться ни с одной живой душой — побочные эффекты от психотерапии.       Элиза была для него безликой тенью, отбрасываемой телом громкого Теодора Нотта, — Гарри не слишком тяжело признаться, что её он предпочитал не замечать вовсе, будучи полностью уверенным, что работать вместе они не будут, так как таких, как она — шпионов — объединяли в отдельные группы.       По этому же принципу он не стремился сближаться с бывшими однокурсниками, так как его тараканы явно не преминули бы воспользоваться возможностью выставить его полнейшим психом.       Но как оказалось, жизнь очень любит подкидывать ему испытания на прочность, играя на законе подлости.       — Ты можешь перестать так шуметь? — шипит сквозь зубы Малфой, раздражённо, но практически бесшумно убирая промозглую ветку, перегородившую ему путь.       Гарри сдерживается от непростительного, когда Малфой отпускает ветку, и она хлёстким ударом обрушивается на его ни в чём не повинные очки. Снег падает на голову и пробирается к незащищённой шее, посылая по телу неприятные мурашки.       Он так же раздражённо, но совсем не бесшумно отталкивает от себя ветку и наконец догоняет это длинноногое недоразумение.       — А ты можешь перестать плеваться ядом хотя бы минуту? Это ужасно выматывает, — Гарри ловит осуждающий взгляд Дина, но от этого его раздражение только возрастает.       Честное слово, чего они ждали от двух невыспавшихся вроде-как-бывших врагов, которых Робардс умудрился поставить в одну разведывательную группу?       Гарри изначально говорил ему, что Малфоя им вообще не стоит брать на это задание, так как они вполне могут справиться и сами, а он будет только путаться под ногами, но глава Аврората на это лишь махнул рукой.       И теперь вся группа только и молится за то, чтобы они не поубивали друг друга до того, как отыщут убежище сбежавших пожирателей.       — О, какая жалость, — кричащим шёпотом выдаёт Малфой, поднимая палочку перед собой. Гарри ещё раз оглядывается, но не находит ничего подозрительного. — Тебе сказать, где лежит книга жалоб?       — Она не… — предпринимает он попытку парировать, но внезапно воздух разрезает ярко-красный луч. Гарри выставляет перед Драко щит Протего, прежде чем заклинание смогло бы настигнуть его.       Малфой хмурится. Напрягшиеся авроры встают в боевые позиции.       — Не убивать, — отдаёт приказ Гарри и делает быстрый жест рукой, после которого Малфой без лишних слов приближается к нему. Они встают спина к спине, чтобы прикрыть друг друга — извечный избитый, но всегда работающий приём.       Из теней деревьев выплывают чёрнильно-чёрные силуэты.       — Как думаешь, это достаточно весомая причина послать патронус Робардсу? — улавливает Гарри голос Малфоя. Он быстро отбивает летящее в их сторону проклятие и посылает в сторону пожирателя Ступефай, попадая точно в грудь.       — Вполне, — цедит Гарри. Инкарцеро Малфоя попадает за мгновение до того, как пожиратель успевает выкрикнуть непростительное. — Только вот есть маленькая загвоздка… — он сбивает с ног ещё одного и слышит, как Финниган кричит что-то про антиаппарационные. Дерьмо. — Мой патронус на перекуре уже пятый год. Почему бы тебе самому его не призвать?       Несмотря на вспышки заклинаний и оглушающий шум, Гарри отчётливо слышит, как Малфой усмехается.       — Забавно, — Драко резко хватается за его форму и отталкивает от падающего горящего дерева. Гарри посылает в Сэма уничижительный взгляд, а тот виновато пожимает плечом, мол, пришлось применить этот сомнительный приём. — Кажется, мой разлагается где-то в подворотне с раком лёгких уже двадцать четвёртый год.       — Какие же мы придурки, — качает он головой и в это же мгновение отбивает мощный поток магии, который всё равно сбивает его с ног.       Под веками вспыхивают искры, но он поднимается быстрее, чем мозг успевает восстановить связи с онемевшими конечностями. Гарри успевает во второй раз за день выставить перед Малфоем щит, который в следующую же секунду трескается от силы проклятия. Он улавливает обеспокоенный взгляд Кэти, направленный прямо на него, но вместо ответного взгляда посылает в её сторону ещё один Протего, когда замечает за её спиной притаившегося пожирателя, уже вскинувшего палочку.       Драко стреляет по надвигающейся на них тени, но человек в маске успевает отразить заклинание, и оно рикошетом отлетает прямо к ним. Гарри молниеносно отражает его.       — Ты — криворукая ошибка природы — будешь должен мне до конца жизни, — уворачиваясь от очередного заклятия, шипит Гарри, но отчего-то говорить становится сложнее с каждым произнесённым словом. И он не отклоняется от заклинания, — его просто ведёт вправо, пока ноги теряют опору.       — Какого чёрта, Поттер? — слышит он сквозь сизую дымку, застлавшую глаза и накрывшую барабанные перепонки, полураздражённый голос. — Не время дрыхнуть! Ох, да что ты… Салазар, что с твоими глазами?       Неожиданный удар приходится по незащищённому левому плечу. Пытающийся привести его в чувство Малфой отлетает прямо к догорающему дереву, застигнутый врасплох обычным Остолбеней.       — О, кого я вижу, — елейно тянет странный голос над ухом. Его ноги подкашиваются, но чьи-то руки обвивают его тело. Словно бы обнимая. Что-то вязкое, тёмное вползает в сосуды: он начинает задыхаться. Темнота пробирается к его закрывающимся векам. — Гарри Поттер. Министерство преподнесло нам тебя прямо на блюдечке. Мастер будет рад тебя видеть.       А в следующее мгновение тьма окончательно разрывает его связь с реальностью.       Вся эта миссия сразу была обречена на провал, — они поняли это слишком поздно.       Как и то, что без неё они бы не получили жалкие обрывки ценной информации, которой у них и так было в дефиците.       Правда, эта информация стоила слишком многого.       Он хватался за время, как за уносящий волнами извиняющегося моря песок.       Он отчаянно сгребал в кровоточащие ладони слои тины и водорослей, только чтобы в итоге обнаружить на кончиках пальцах мириадами подмигивающее ему ничего.       Он оглядывался на бескрайний пляж, на тысячи — миллионы — песчинок, которые ему нужно было забрать с собой…       …и улыбался.       Игнорируя тот факт, что грудь саднит не от тяжёлого дыхания.       Его будит ледяная пощёчина.       Любопытно, когда Круцио стал приравниваться к столь примитивным телесным наказаниям, порождающим лишь унижение?       — Очнулся, — прерывает хриплый голос дальнейшую пытку. Гарри откидывает голову назад, делая спасительный вдох во время этой неожиданной передышки.       К нему подплывает тень, и рука, облачённая в чёрную перчатку, убирает со лба взмокшую от пота прядь. Гарри пытается отлепить верхнее веко от нижнего, но выходит только наполовину, несмотря на то, что он прикладывает все свои силы на это едва заметное движение.       — Спрашиваю ещё один раз, — выплёвывает пожиратель ему в лицо. Гарри не шевелится. — Куда вы спрятали последний крестраж тёмного лорда?       Его полуразорванные связки едва вибрируют, когда с горла срывается вымученный смешок, искрящийся склизким натянутым весельем.       — Да вы реально тупицы, — хрипит он, не помня, когда ему позволяли сделать хоть глоток чистой воды. Конечно, ядрёная смесь из сомнительного вида зелий и Империуса не считалась. — Сколько раз мне нужно повторять, что мы уничтожили все крестражи? Вы же применяли чёртов Империус, так какого…       Он чуть не прикусывает свой язык, когда обнявшие запястья стальные наручники выпускают острые шипы, которые тут же вонзаются в истончившуюся посиневшую от огромных кровопотерь кожу. Гарри врезается затылком о твёрдую стену, когда рука до боли сжимает волосы и прижимает его голову к обсыревшему камню.       — А сколько раз мне нужно повторять, что ты говоришь мне про совершенно другие крестражи?! — срывается на крик, со всей силы врезая по рёбрам и не позволяя стоящему на коленях Гарри согнуться от вышибшей воздух из лёгких вспышки.       Гарри дёргает подвешенными руками, зарабатывая ещё одну порцию боли, и кривит окровавленные губы в снисходительной полуулыбке.       — Других не существует, — за что, естественно, получает ещё один удар по сколотым костям. Он выплёвывает скопившуюся у корня языка кровь, и та попадает прямо на мантию пожирателя. Он копирует тон Малфоя, когда сквозь пульсацию в висках выдавливает: — О, какая жалость… сколько стоила эта безвкусица?       Когда его связывает очередное Круцио, он слышит звук бьющихся о голые стопы волн.       Его окружают песочные замки, в которых он прячется от сковывающей тело боли. Их так много, что он запросто сбегает в другую крепость, когда после подкравшихся приливов от старого убежища остаются лишь мокрые песчинки.       Он шёпотом поёт колыбельную испуганному морю, пока не осознаёт, что на самом деле срывает горло, пытаясь докричаться до кого-нибудь.       Пытаясь донести до распухшего мозга, что на море он никогда и не был.       — Кто-то говорил, что будет нежнее, — врезается в барабанные перепонки ещё один голос наряду с последовавшим криком — удивительно, но он не принадлежал Поттеру.       Сквозь поволоку и полуприкрытые веки Гарри различает в полумраке второй — более изящный, более тонкий — силуэт.       — Ты не стоишь и капли его крови. Убирайся, пока твоя маска цела.       Первая тень исчезает, даже не пытаясь возразить, и Гарри остаётся один на один с неожиданным спасителем — хотя, возможно, его ждало что-то похуже Круцио.       — В таком виде тебя вряд-ли можно показывать Мастеру, — вдоль оголённой кожи, выглядывающей из-за лоскутов разорванной формы, проходится шершавое древко. По густой от тёмной магии крови прокатывается прохладная волна облегчения, а боль отступает — настолько, что Гарри даже удаётся открыть глаза полностью. — Мне стоит отсрочить твою встречу с ним. Ради общего блага.       Он встречается взглядом с бездонными глазами неподвижной маски пожирателя смерти — только несколько деталей были изменены практически до неузнаваемости. На голову человека, находящегося слишком-слишком близко к нему, был накинут тёмный капюшон, из-под которого выглядывали светлые пряди тонких волос.       — Мастеру? — спрашивает он. Тень качает головой, словно удивившись его голосу, больше походящему на хрипы полудохлого старика, и в следующее мгновение перед его лицом оказывается жестяная кружка, наполненная прозрачной жидкостью. Гарри тянет потрескавшиеся губы в неискренней улыбке, отворачивая голову, когда кружка почти соприкасается с его лицом. — Я не буду вновь пить эту дрянь. Хоть в порошок меня сотри.       — Вновь? — он уверен, что бровь за маской удивлённо приподнялась в это мгновение. — Мне известно только то, что мои недалёкие коллеги заливали в тебя литры сыворотки жидкой крови или как-они-там-назвали-своё-выдающееся-зелье. Про воду никакой информации не поступало… О, боги, тебя пытали даже водой?       Гарри дёргает плечом, тут же морщась от пронзившей всю руку судороги. Пустые глазницы продолжают всматриваться прямо в зрачки, вгрызаясь в них, словно стервятники, учуявшие запах разложившейся плоти.       Кружка вновь приближается к его плотно сомкнутому рту.       — В ней ничего нет. А ты можешь умереть от обезвоживания, — голос не смягчается. Жесть тычется прямо в нижнюю губу. Гарри не реагирует. О маску разбивается тяжёлый вздох по ту сторону. — Ладно, олень. Если не веришь, я покажу.       Жидкость врезается о сырой пол, когда рука переворачивает сосуд, через мгновение возвращая его в прежнее положение.       — Агуаменти, — и он вновь наполняется кристальной водой после того, как кончик палочки касается металлического ободка. На этот раз Гарри посылает к чёрту исполосованную до ошмётков гордость и почти жадно припадает губами к кружке, когда она вновь опаляет кожу прохладой. Пальцы в тёмных перчатках бережно обхватывают её, пока он пытается не потерять сознание от чистой спасительной воды. Рука стирает с его кожи мокрые дорожки, скатившиеся с уголков губ из-за его спешки. — Прекрасно. Так ведь гораздо лучше, не так ли?       — Зачем… — пытается спросить он, когда выравнивает дыхание. — Зачем ты…       — Эй, полегче, — кажется, губы по ту сторону маски тянутся в улыбке. Или у Гарри попросту начинает ехать крыша. — Я просто выполняю приказ. Ты нужен Мастеру живым.       С его лба почти бережно стирают капли холодного пота.       — У тебя много вопросов, я знаю. Но я не могу ответить на них, как бы ни хотелось, — Гарри не сдерживает болезненного стона, когда шипы наручников резко вырываются из его запястий, а освободившаяся из сосудов кровь пробегает вдоль рук. По напряжённому плечу похлопывают, будто бы сочувствуя, посылая безмолвную поддержку. Почти издеваясь.       Перед поплывшим взором возникает чаша, на дно которой падает первая грязно-красная капля.       — Время придёт, Гарри. Ты получишь свои ответы. Нужно только переждать бурю.       У него вновь кружится голова.       Шейные позвонки не удерживают её и поднимают белый флаг. Тьма, оскалившись, хватает его за плечи и утягивает в мертвенно холодные объятия.       Гарри помнил каждый день в той затхлой камере. Каждую неделю, в конце которой ему практически вырывали вены, чтобы наполнить огромную чашу его кровью. Каждый месяц, в течение которого ему приходилось терпеть множество непростительных и почти столько же сводящих с ума зелий.       Тот человек, первый из пожирателей отнёсшийся к нему, как к человеку, навещал его чуть ли не каждый час. Иногда он пропадал на недели, но обязательно возвращался, чтобы принести ему воды или еды. Другие пожиратели опасались его, боялись, поэтому не смели оспаривать ни одно из его решений.       Кажется, он был ниспослан ему небесами, никак иначе.       Гарри не верил в удачу. Предзнаменования. Везение.       Но тогда, спустя месяцы, он всё же признался себе: этот мягкий пожиратель был подарком самой судьбы.       Потому что без него он остался бы гнить в этой камере до конца своих дней.       — Пожиратель? — спрашивает он нахмурившегося Гарри. Поттер неопределённо ведёт плечом, слегка кривясь от того, насколько сильно наручники сдавливают сосуды. Бархатистый смех застаёт его врасплох.       Так же, как освободившиеся из рукавов мантии бледные предплечья, не осквернённые змеёй.       — Я — Тень, — голос пропитывается лёгкой горечью. Гарри хмурится ещё сильнее. Руки, спрятавшие кожу за чернильной тканью, касаются маски, смотрящей на него пустыми глазницами. — Моя метка здесь. Внутри.       — В маске?       Ответа не следует.       Вместо него пальцы тянут маску вниз, невольно обнажая ярко-голубые радужки, затянутые сизой поволокой.       И нити.       Тонкие золотые нити, отходящие от маски, обвивали светлые радужки, словно паутина. Они были будто вшиты под бледную кожу измождённого лица, заканчиваясь где-то у аорты. Когда маска сползает ещё ниже, Гарри видит эти нити и около растянутых в печальной улыбке губ.       Лицо этого парня было отдалённо знакомо — Гарри уверен, что где-то точно видел его, но никак не может вспомнить.       — Как тебя… — сипит он, заставляя себя приподнять голову чуть выше. Несмотря на сопротивляющиеся мышцы и перетёртые в труху кости.       Тень тут же угадывает его вопрос.       Уголки его рта тянутся к сизому небу, пока глаза обрастают инеем.       — Энтони. Я — Энтони Голдштейн. И я помогу тебе.       Он помог.       Потеряв своё прошлое.       Расколовшись на льдины.       Получив вечное клеймо предателя.       Но помог.       Его выдёргивает из граничащего между сном и бодрствованием состояния прозвучавший за толстой металлической дверью грохот.       Гарри промаргивается.       Охватившая тело слабость не позволяет ему даже подняться с затёкших коленей, но он упрямо пытается пошевелить онемевшими руками, закованными в наручники, потому что чувствует: его наконец-то нашли.       Когда дверь с шумом распахивается, врезаясь в сырую стену темницы, Гарри жмурится от впившегося в гиперчувствительную сетчатку яркого света.       Он не успевает разглядеть ворвавшегося внутрь человека, но голос распознаёт сразу же, как только стальные нотки вспарывают полотно тишины твёрдым:       — Мы уходим.       Энтони вставляет странной формы ключ в наручники; когда раздаётся щелчок, и металл отпускает его посиневшие запястья, Гарри падает прямо на Голдштейна.       Раздаётся ещё один грохот.       И крик.       — Гарри? — окликивает он его, поднимая голову и заставляя взглянуть на себя. На пустые змеиные глазницы. — Гарри, очнись. У нас так мало времени до следующего урагана, это наш шанс.       Не дожидаясь никому не сдавшегося ответа, Энтони рывком поднимает Поттера на слабые ноги и перекидывает его руку через плечо.       Внезапно свет перестаёт резать глаза, и Гарри лишь спустя долгое мгновения, потраченные на то, чтобы разбудить шейные позвонки, понимает, в чём дело: выход кто-то преграждал. Кто-то с направленной на них палочкой.       — Отпусти его, — женский голос прорезает сгустившееся между ними напряжение, смешанное с витающей тёмной магией. И тут отдалённо знакомая фамилия обрушивается на поплывший мозг Гарри бетонной плитой.       — Морель? — шепчет он, не боясь, что Энтони может запомнить её — он не мог предать его.       Силуэт делает шаг вперёд, и в полумраке вспыхивают зелёные радужки, затянутые решимостью. Энтони качает головой и слегка опускает маску, чтобы установить настоящий зрительный контакт.       — Я — не враг, — медленно проговаривает он. Элиза делает ещё один шаг, обхватывая палочку сильнее.       — Мне плевать, кто ты. Отпусти Гарри, и, может быть, я оставлю тебя в живых.       Энтони выдыхает сквозь зубы.       — О, боги, меня когда-нибудь собираются слушать? — маска возвращается на своё место, и его голос вновь искажается.       В этот же момент за спиной Элизы возникает силуэт. До того, как Гарри успевает предупредить её, Энтони вскидывает палочку, и красный луч врезается прямо меж пустых глазниц маски. По ней пробегают трещины, и пожиратель тут же сваливается на пол.       — Я не собираюсь причинять ему вред, это не в моих интересах, — Энтони делает несколько шагов к ней. — Не вы одни хотите выбраться из этой помойки, а учитывая, что времени у нас примерно ни хрена, будь добра, замолкни и вытащи нас наконец.       В помутневшей зелени вспыхивает сомнение. Гарри, превозмогая боль и слабость, приподнимает руку, чтобы коснуться напряжённого плеча Элизы.       — Он прав, — тянет он надтреснутые уголки рта вверх. Сомнение перекрывает сожаление. — Энтони можно доверять, Элиза. Клянусь. Он не подведёт.       Ответ Морель заглушает последовавший взрыв.       — Уходим! — Элиза встаёт по другую сторону от Гарри, чтобы помочь ему дойти. Когда они делают шаг к выходу, их ослепляют вспышки заклинаний.       — Ты, что, пришла одна?! — долбит барабанные перепонки крик Голдштейна. Гарри морщится одновременно с Элизой, успевшей наложить на них щит Протего.       — Я не аврор и не обязана сообщать о каждом своём шаге Робардсу, — почти не глядя, стреляет она Инкарцеро в сторону очередного пожирателя. — Но напарника взять всё же пришлось.       От лица Гарри, наверное, отливает вся оставшаяся в сосудах кровь, когда в калейдоскопе из заклинаний, пожирателей и масок он разглядывает выбивающуюся из чернильной тьмы платину.       — Какого чёрта? — направляет палочку на Энтони Малфой, при этом смотря на Гарри.       Поттер тяжело вздыхает.       — Оставь истерики на потом, — слабо огрызается он, изо всех сил пытаясь не закрыть глаза. — Он свой.       — Он в маске.       — А у тебя метка. Все мы не без изъянов.       — Завалите уже, — прерывает их спор Энтони и поворачивает голову к Элизе. — Нужно выбраться наружу. Уже там можно аппарировать.       Малфой в последний раз недоверчиво косится на Энтони, но всё же слушается и встаёт за ними, чтобы прикрыть. Голдштейн ведёт их по тёмным коридорам, успевая оглушать пожирателей ещё до того, как они успеют вскинуть палочки — словно бы зная, в какой момент они появятся.       Энтони был правшой — Гарри это запомнил. Но его правая рука была занята разваливающимся телом Поттера, поэтому ему приходилось сражаться левой — что у него выходило просто великолепно.       Они почти подходят к спасительной двери, но в последнее мгновение в солнечное сплетение врезается мощное заклятие, которое придавливает Гарри с Энтони к стене, а Элизу с Малфоем отшвыривает куда-то в сторону.       — Так и знала, что подобное произойдёт, — раздаётся ни то женский, ни то мужской голос. Гарри сползает вниз, чувствуя, как перед глазами начинает темнеть. Он скашивает взгляд в сторону: до распахнутой двери оставались жалкие дюймы.       Тяжело дышащий Энтони рядом вскидывает голову к настигшей их Тени с такой же маской, как у него.       — Рад встретиться, дорогуша, — он усмехается, когда кончик палочки направляется на него. — Приехала так вовремя. Как поживает наша Госпожа?       — Не заговаривай мне зубы, предатель.       Малфой медленно приходит в себя. Элиза прикладывает палец к губам, призывая его не издавать ни звука.       — Ох, совсем не скучала? Моё сердце разбито, — слегка подаётся он вперёд, но следующее заклинание вновь прижимает его к стене. — Неужели ты готова убить меня? А как же все годы, проведённые вместе?       Элиза с Драко приближаются к двери, прячась за распахнутой внутрь дверью. Они направляют на Гарри взгляд, и он наконец-то понимает, что они хотят сделать.       Он едва заметно кивает.       И тратит последние силы на то, чтобы резко схватить Энтони за руку и потянуть на себя — в сторону выхода. Тот отмирает и накрывает тело Гарри собственным, когда грязно-жёлтый луч неизвестного ему заклинания прорезает сгустившийся воздух, сбивая с лица Энтони маску.       В это же мгновение их оглушает взрыв, вырвавшийся из скреплённых палочек Малфоя и Элизы.       И вихрь уносит Гарри за пределы карцеров.       Его будит горячее солнце.       Он открывает глаза только от мысли, что не видел его бесконечные дни.       И взаправду.       Он лежит на твёрдом гравии, пока в носки ботинок тычется море.       — Это единственное место, которое мне удалось вспомнить.       Гарри с трудом поворачивает голову в сторону. Едва фокусирует взгляд на подрагивающем силуэте, становящимся всё чётче с каждым мгновением.       Когда мир вокруг перестаёт плыть, Гарри видит в голубых глазах Энтони искреннее сожаление.       — Мама всегда говорила мне, что море лечит, — уголок рта устремляется к чистому небу. Энтони делает глубокий вдох, словно не дышал всё это время — не дышал свободой. И в следующее мгновение тихо — почти горько — смеётся. — Но, думаю, твои раны ему не по зубам.       Гарри чувствует, как маленькие камушки впиваются в кожу. Как они впитывают в себя облегчение, невольно накатившее на него в момент, когда тьма наконец перестала держать его за горло.       Облегчение, тут же смывшееся беспокойной волной.       Он резко приподнимается и тут же жалеет об этом, когда перед глазами темнеет. Ему приходится упасть обратно.       — Эй, полегче, — Энтони прикладывает кончик чудом уцелевшей палочки к его виску. — Чёрт… не очень хорошо. Нам срочно нужно в Мунго. Ты сможешь…       — Драко… — Гарри морщится от сухости в горле. — Элиза…       Во взгляде Энтони проскальзывает понимание.       — Я видел, как они аппарировали почти сразу после нас. Скорее всего, они сейчас в безопасном месте и ужасно волнуются, — пауза. — Так ты сможешь выдержать ещё одну аппарацию?       Последний рывок.       Последний шаг.       Последний вопрос.       — Что… что за заклинание попало в тебя? — Гарри замечает, как небо в его глазах покрывается тучами, несущими только печальные вести.       И когда по краям зрачков расползается иней, Гарри захлёстывает страх, и он даже привстаёт, превозмогая тянущую вниз усталость.       — Энтони…       Лёд расходится трещинами.       — Улучшенная версия Обливиэйта.       Позже они узнали, что все важные имена, места — вся информация по поводу Теней, Мастера, Госпожи — попросту смазана. Лучшие целители разума не сумели вернуть Энтони те обрывки памяти, которые могли бы помочь найти остальные убежища сбежавших пожирателей.       Энтони помнил, как корчился на полу камеры от третьего Круциатуса; как втайне от всех обрабатывал самые серьёзные раны Гарри оставшимися немногочисленными зельями; как маска Тени впилась ему в кожу во время церемонии насильного вступления; он помнил ужас, страх, смирение, боль.       Но ни лиц, ни имён.       Ни одной зацепки.       И тем не менее Гарри не допустил того, чтобы Энтони вновь остался один.       Он помог ему устроиться в отделе аналитиков, и тот показал высочайшие результаты спустя какие-то месяцы. Малфой не видел его лица за маской, а Элиза — внешне — не подавала никаких признаков узнавания, поэтому Гарри осмелился привлечь Голдштейна к делу, касающимся пропажи его сына.       Энтони был бы ещё полезнее в качестве аврора, но Гарри не смел ставить это выше данного ему обещания.       «Операции, разведывательные группы, задания за пределами Министерства — всё это значит, что велика вероятность встретиться лицом к лицу с кем-нибудь из Теней. Моя маска у них, а это значит, что они могут подчинить себе мою волю, если я подойду к ним достаточно близко. Уверен, что тебе хочется знать, как я сражаюсь в полную силу?» — объяснил Голдштейн сразу же, как только он заикнулся о подобном.       «Почему бы им не убить тебя, сломав маску?» — спросил Гарри гораздо-гораздо позже. Энтони на это лишь мрачно усмехнулся.       «Зачем ломать марионетку, у которой порвалось несколько ниток, крепящихся к ваге, если можно привязать их к ней заново?»       Больше Поттер не пытался говорить с ним на эту тему.       — Такое чувство, будто он и не уходил, — наотмашь бьёт по вискам, вытаскивая его из воспоминаний четырёхлетней давности.       Гарри печально улыбается, когда Элиза подбирает с пола игрушечную метлу, которую Поттер невольно уронил во время её проверки, и заставляет её воспарить.       Метла принимается вырисовывать петли в воздухе, а Гарри больно даже взглянуть на неё.       Потому что разум сразу же дорисует маленький силуэт, крепко держащийся за древко своими маленькими ладошками, и солнечную улыбку, способную растопить даже чёртову Антарктиду.       Его взгляд скользит по ярко-жёлтым стенам, где в кое-каких местах проглядывали нарисованные Джеймсом звёзды, которые они с Джинни решили никогда не стирать; задерживается на кровати, заваленной игрушками, среди которых преобладали львы и драконы; спотыкается о стол, на котором неподвижно лежали рисунки; переходит к колдографиям на полках.       Гарри вновь затягивает.       Буря сметает всё на своём пути, намереваясь забрать и его.       Её останавливает внезапно обрушившийся на него тяжёлый взгляд зелёных глаз.       — Мы найдём выход, Гарри, — Элиза не касается его, когда говорит это. Не ставит ладонь на плечо. Не обнимает.       Но отчего-то так становится легче. Не намного — но у него даже выходит скривить губы в подобии улыбки.       Она не любила прикосновения. Изголовья. Лето.       Между ними за эти четыре года произошёл только один единственный откровенный разговор, в котором она поведала лишь часть своего прошлого, но этого было достаточно, чтобы Гарри немного понял её.       Тогда Джинни ушла на вечеринку в честь очередной победы Холихедских Гарпий, а Гарри вернулся с работы пораньше. Он обнаружил Элизу в комнате Джеймса: она пела ему колыбельную на каком-то другом языке, покачивая в такт деревянную ласточку, висящую на шее.       После того, как Гарри наконец освободился от Теней, они начали общаться чуть чаще обычного — так Поттер однажды вежливости ради пригласил её к себе домой и так и не смог выгнать.       Элиза предложила ему заботу о Джеймсе в благодарность за спасение Теодора, к которому Гарри приложил руку, но Поттер уже тогда понял, что дело совершенно не в Тео, которым она часто любила оправдываться в отсутствие самого Нотта.       С тех пор Элиза часто приглядывала за Джеймсом, пока они были на работе. Она до безумия обожала детей, но к Джеймсу испытывала нечто большее — словно его защита была для неё важнее всего на свете.       — Французский? — тогда спросил Гарри, убедившись, что Джеймс спит, и осторожно проскользнул в комнату. Элиза повернулась к нему и лишь слабо улыбнулась, кивнув.       — Мама была родом из Страсбурга. Отец как раз переехал туда, чтобы быть подальше от надвигающейся войны в Британии, — она с трепетом провела пальцем вдоль крылышек ласточки и прикрыла веки. — Мама была очень ранимой, чувствительной, впечатлительной. Он решил не рассказывать ей о том, что является волшебником…       Адам Олливандер в самый разгар Первой Магической войны предложил отцу уехать и не вмешиваться в борьбу Ордена и пожирателей, дабы избежать никому не нужных потерь. Гаррик Олливандер остался непреклонен, сказав сыну, что не собирается оставлять магазин, несмотря ни на что.       Из-за нежелания отца слушать его импульсивный Адам молча собрал вещи и, получив разрешение на перемещение через порт-ключ, переехал во Францию, где и встретил Вивьен Морель, ради благополучия которой притворялся маглом несколько лет.       — Он открыл в Страсбурге собственный магазин волшебных палочек, убедив маму в том, что просто продаёт деревянные фигурки, сделанные собственными руками, — продолжала Элиза, крутя в руках ириску, когда они решили переместиться на кухню. — Они поженились только через шесть лет отношений — не хотели торопиться. Мама рассказывала, что свадьбу они праздновали в кругу самых близких друзей.       Элиза родилась в самый жаркий день июля, окружённая бесконечной любовью и деревянными птицами, сделанными Адамом специально для неё.       Несмотря на то, что Адам многое скрывал от Вивьен, Элиза знала обо всём, что касается магии: отец каждую ночь рассказывал ей истории о Хогвартсе, волшебных палочках, магах. Она впитывала эти рассказы, искренне верила в них и всё ждала, пока сова, посланная из Британии, достигнет окна их маленького домика на окраине города.       — Каждую ночь я представляла, как на мою голову опустится Распределительная шляпа и выкрикнет «Когтевран» — факультет свободы. Факультет, где тебе не отрезают крылья, а помогают достичь звёзд. Факультет, на котором учился мой отец…       Шляпа так и не опустилась на её макушку.       Вместо неё на их семью обрушилась уже Вторая Магическая война.       Сестра Адама, оставшаяся с их отцом в Британии, отправила брату короткое письмо на одиннадцатый день рождения Элизы.       На истёртом пергаменте не было никаких «Поздравь племянницу с одиннадцатилетием» или «Пожелай от меня малышке Эли самого лучшего патронуса» — Элиза этого не видела, но была уверена, что в письме про неё не было ни слова.       Потому что, лишь открыв конверт, Адам побледнел так сильно, что внимательно следящая за ним Элиза подумала, что отец в следующее же мгновение упадёт в обморок.       Потому что через какие-то двадцать минут Адам уже стоял на пороге дома, а Вивьен всё переводила взгляд с его подёрнутых решимостью глаз на маленькую сумку, висящую на плече.       — Он сказал маме, что дедушке нездоровится, и ему нужно срочно поехать к нему. Она хотела пойти с ним, но он не позволил прервать мой день рождения.       Последнее день рождения в кругу семьи.       Адам никогда не врал дочери. Не вселял ложных надежд. Не давал обещаний, которых не сможет сдержать.       И в день, когда он крепко стиснул её в последних объятиях, он не обещал вернуться. Как бы Элиза ни просила его сказать эти слова вслух.       На этом моменте рассказа Элиза остановилась.       Решила не продолжать.       Гарри не настаивал.       Ему было достаточно — и боли, и ирисок, от которых уже сводило зубы.       Гарри медленно вздыхает, осторожно выплывая из поглотившего его прошлого. Элиза терпеливо ждёт, пока он очнётся.       Очнись.       — Останешься на ужин? — спрашивает он почти непринуждённо — закрывает этими словами начавшую кровоточить рану, вспоровшую грудную клетку. Элиза слабо улыбается, и его затапливает бесконечная благодарность, когда она, мимолётно посмотрев на криво нарисованные звёздочки на стенах, возвращает к нему совершенно беззаботный взгляд.       И такое же безмятежное:       — У тебя остались ириски?

***

      Когда он переступает порог, в ноздри ударяет ненавязчивый запах лаванды. Светлые стены кабинета встречают его, как долгожданного друга, чуть ли не улыбаясь едва заметными узорами, значение которых всегда оставались для него загадкой.       — О, мистер Поттер, вы сегодня рановато, — произносит мужчина, с особым злорадством бросая ароматические палочки в полыхающий камин. — Дайте мне десять минут, и мы начнём. Устраивайтесь.       Гарри чувствует, как уголки губ невольно приподнимаются. Он садится на любимое бежевое кресло и устремляет взгляд на бедные благовония, которым, видимо, было не суждено дожить до утра.       — Неужели к вам вновь пожаловал мистер Я-дышу-лавандой-вместо-кислорода? — усмехается Гарри.       — Скорее, мистер Я-убью-вас-лавандой-вместо-Авады, — камин ярко вспыхивает, и пламя внезапно перепрыгивает на идеально выглаженный костюм, но мужчина просто похлопывает по горящему рукаву, сразу же избавляясь от огня и при этом умудряясь не получить ни единого ожога.       Дерек Уилсон начал работать в Мунго практически сразу после окончания школы и всё ещё считал, что это было одним из его самых лучших решений. Именно благодаря ему Гарри удалось встать на ноги после того, как он чуть не потерял себя, пытаясь уменьшить терзающую его боль самыми сомнительными способами.       Дерек был удивительно внимательным, чутким и осторожным — изначально Гарри вовсе думал, что от этих сеансов не будет особого толка, так как они только и делали, что молчали, играли в гляделки, снова молчали, иногда вставляя между напряжёнными минутами какие-то бессмысленные «Эм-м, я пойду?» или «Пожалуй, пора». Причём по большей части говорил именно Гарри — Дерек же попросту сверлил его взглядом прохладных голубых глаз, видимо, намереваясь прожечь в его сетчатке дыру, и изредка кивал самому себе.       Это продолжалось до тех пор, пока у Гарри не кончилось терпение.       Он ворвался в кабинет Уилсона, будучи преисполненным желания высказать ему всё в лицо, но оцепенел, как только спокойный взгляд Дерека резанул по его лицу, а раздавшиеся спустя мгновение: «Теперь вы точно готовы поговорить, мистер Поттер» — пригвоздили к бежевому креслу аж до самой ночи.       — Я разорюсь на этих благовониях, — Дерек разочарованно вздыхает, когда обнаруживает, что и его пиджак пропах лавандой. Он снимает его, оставаясь в одной лишь рубашке, и, не задумываясь, кидает в камин к догорающим палочкам.       Сильнее лжи Дерек Уилсон ненавидел лаванду.       И — как иронично — один из его пациентов оказался ярым фанатом этого душистого растения, и его язык развязывался только тогда, когда в кабинете было минимум десять благовоний с ароматом лаванды.       Иногда Гарри позволял проскользнуть мысли, что если бы он надушился духами с лавандой перед сеансом, то сразу бы оказался в познавшем все ужасы камине вместе с облезлыми благовониями и уже седьмым по счёту пиджаком, не угодившему Уилсону.       — Итак, — избавившись от всего, что хоть отдалённо напоминало бы о лаванде, Дерек присаживается на кресло напротив. — С чего бы вы хотели начать?       Гарри глубоко вздыхает, не позволяя сомнениям проскользнуть в голову.       В конце концов, он давно должен был рассказать.       Даже если произнести это — смерти подобно.       Даже если саднит до сих пор.       Даже если…       — Ладно, к чёрту, — пресекает он дальнейшие мысли и встречается взглядом с терпеливыми голубыми глазами. — Я утаил от вас кое-что.       Дерек слегка вскидывает бровь, мол, не впервой, но не перебивает, ожидая, пока Гарри соберётся с мыслями.       — Четыре года назад во время одного задания, касающегося пожирателей смерти, меня… — он спотыкается. — Меня… взяли в плен, если так можно сказать.       И он рассказывает всё — почти ничего не утаивая. Он сосредотачивается на собственных чувствах, превозмогая нежелание анализировать их и копаться в себе, и не замечает, как время неумолимо осыпается гравием прямо на его пальцах. Он не произносит ни одного имени, но Дереку это никогда и не нужно было. Гарри часто останавливается, часто отводит взгляд, часто дышит, когда тьма всё же подбирается к нему слишком близко, но говорит-говорит-говорит.       И не до конца осознаёт, что в какой-то момент голубые глаза Дерека утопают в волнах бушующего моря, целующего гравий вместо солнца.       Они сверлят друг друга взглядами — он и его прошлое, хватающееся за собственное кровоточащее сердце.       И Гарри бы предложить помощь — протянуть нити, иглу, собственную сползающую кожу, которой можно накрыть чёрнильно-чёрную дыру в солнечном сплетении.       Гарри бы утешить самого себя из воспоминаний.       Гарри бы перестать позволять вихрю уносить его навстречу бескрайней пустоте.       Но истина заключалась в том, что у него в груди зияла точно такая же рана.       А ниток хватало только на одну.       — Сколько это длилось? — спрашивает его оскалившая кровавые сколотые зубы тьма с сизыми глазами.       Улыбка Гарри поднимает белый флаг.       — Полгода.       Полгода.       А буря даже не думала утихать.