Драгоценные

      Давно, ещё в сытые отцовские времена, Казуха был вынужден часто, очень часто проводить время в поместье Сёгун.       Честно сказать, всё было не так плохо: во время этих визитов разрешали есть много сладкого и вредного (такое, на что в обычные дни мать не разрешила бы даже посмотреть), ложиться спать в одно время со взрослыми, да и тётушка Эи с малышкой Райден на руках была вполне милой особой: приветливой и вечно улыбчивой, а в рукаве её роскошных одеяний всегда находились шоколадные конфеты для ребятишек.       Но вот старший сын, будущий граф Скарамучча, чертовски раздражал. Чопорный и противный, с самых малых лет он любил издеваться над другими детьми, что посещали «его обитель». Каэдэхара уж не понимал, почему именно он получал преимущественно всё внимание Сёгуна, но весьма болезненно вспоминал, как граф в приспущенных портках гонялся за ним с большим веником, украденным у слуг. Скарамучча бил его по голове, приговаривая о том, какой Казуха бесполезный и глупый ребёнок, хотя сам-то был года на три младше и наверняка знал даже не весь алфавит!       Впрочем, это не то, что сейчас действительно было важным — лишь воспоминание из детства. Казуха лишился гордой фамилии Каэдэхара из-за частых оплошностей своего отца, который не особо-то пёкся о статусе местной аристократии. Не то чтобы лишился — она была высмеяна и потухла в возмущённых сплетнях. Одно время семье просто нечего было есть. Привыкший сытно питаться даже на завтрак маленький аристократ не мог ежедневно жить на одних бульонах и хлебе. А где его яичница с беконом, колбаски, пудинги, тосты, фасоль? Но спустя пару лет Казуха смирился, перерос свой подростковый бунтарный максимализм и перестал привередничать в еде, кушая, что давали. И всё же жизнь резко скатилась не в ту сторону. Необходимо было искать новый дом, стабильную и желательно прибыльную работу, а не сидеть на шее стареющей матушки и младших братьев.       Но на учительские должности его никто не торопился брать, воротя нос от отпрыска бывшего поместья Каэдэхара. Да он готов научить этих избалованных детишек всему, чему барин или барыня только пожелают, так почему его вакансия так не люба абсолютно всем? Никто из них даже не подозревал, какие знания и в каких сферах готов дать юный, только переступивший порог совершеннолетия Казуха.       Когда надежд уже совсем не оставалось, Каэдэхара обнаружил в закромах кладовой свою детскую скрипочку и, не медля очистив её от пыли, попробовал сыграть. Музыка — его вечная страсть и любовь, полилась нежно и непринуждённо, напрягая лишь редкими неприятными на слух нотами. Но над этим можно и постараться, главное теперь лишённый статуса и богатств юнец нашёл какую-то жизненную цель.       Уже в воскресенье следующей недели Казуха был готов играть на площади часами напролёт определённую программу из композиций родных и зарубежных классиков. С его не преувеличенно блестящей игрой кто-нибудь да заметит юношу и поделится хоть одним фунтом.       Каэдэхаре повезло — на главную городскую площадь приехала некрупная ярмарка, так что его скромное музицирование услышало огромное количество народа, а одна зрелая дамочка предложила такую нежданную честь — обучать скрипке подрастающего графа.       — Господин может и вспыльчивый, но вы — творческая душа, легко разглядите в нём душевного человека, подвластного музыке.       Предложенная женщиной сумма за почасовую оплату вмиг перевесила все «за» и «против», так что на завтра Каэдэхара выглядел максимально опрятно и аккуратно. Аристократическую кровь не так просто вывести из организма, поэтому желание всегда впечатлять дам и юношей своим изяществом всё ещё не покинуло Казуху.       В личную комнату молодого графа Каэдэхара шёл в сопровождении его гувернантки — прекрасной, располагающей к себе женщине — она отвлекла блондина от переживаний и лёгкого волнения непринуждённой и сдержанной беседой. Зато когда дверь приоткрылась, обескураженный Казуха чуть было не выронил свой инструмент. Яростный, жутко раздражённый крик переходил практически в свинячий визг, пока, ох, господин махал перед матушкой продолговатым смычком, агрессивно что-то доказывая.       — Никогда не стану заниматься этой бабской несуразицей! Пусть Райден на скрипке пиликает, а я фактически глава семьи и мне негоже страдать бесполезными делами, вроде этого!       — Ты прекрасно осведомлён, что твоя сестра и так посещает уроки кройки и шитья, бальных танцев, играет на рояле и виолончели, а также добросовестно учит школьную программу, неразумное ты дитя! Хотя бы раз в жизни уступи старой матери и сделай то, как говорю я, а не безумный дьявол в твоей голове!       Слышать взвинченный и настолько раздосадованный голос тётушки Эи Казухе приходилось впервые. Зато не впервые возникло желание отлупить такого же, с годами неменяющегося Скарамуччу, каким-нибудь… веником. Как раньше, только теперь наоборот — Каэдэхара выучил жизнь и все её суровые реалии вдоль и поперёк и, соответственно, терпеть издевательств не будет, в то время как у господина всё ещё молоко на губах не обсохло. Ему лет-то сколько, школоте, чтобы так неуважительно со старшими беседовать?       Мать Скарамуччи порозовела от возмущения и непроизвольно вырвавшейся тирады. Давно уже пора было отчитать этого маленького вредителя, который, кроме пакостей, за всю жизнь делать ничего не научился.       — Нервотрёпка, а не наследник гордой фамилии, прости Господи за такие слова! — напоследок бросила леди и, подобрав полы ажурных платьев, с деловым цоканьем каблуков покинула комнату через запасной выход, так и не столкнувшись лицом к лицу с опешившим Казухой.       Что же, Каэдэхара даже в какой-то степени рад, что работать придётся со знакомым человеком. Нет, не так. В поместье знакомого человека с её маленьким монстром, которого он так сильно ненавидел добрых лет десять своей жизни. Только теперь это не умилительный пупс в пелёнках, а почтенный господин со сформировавшимся премерзким характеришкой. По крайней мере, именно такое впечатление создавалось на данный момент.       — Добрый вечер, Скарамучча. Меня зовут…       — Какой холоп посмел так неуважительно ко мне обращаться? Мы с тобой друзья, что ли, какие-то? — начал свои никому не нужные возмущения граф, ещё не до конца отошедший от обидных слов матери.       Громко развернувшись на высоком каблуке лакированных туфель, Скарамучча прошагал до Каэдэхары, надменно задевая кончиком пальца его подбородок. Когда до этого дошло, нянечка поспешила удалиться, решив, что ситуация у Казухи под контролем.       — Господин, уже физического контакта захотели? Я считаю, нам нужно куда больше времени для близости такого характера…       Скарамучча с оскорблённым выражением лица подобрал руку, приосанившись, вытянувшись в спине так, чтобы хоть где-то превосходить нового учителя, в котором пока ещё не распознал свою детскую грушу для битья. Или слишком хорошо завуалировал своё непонимание — в конце концов, виделись они четыре года назад, и юный граф просто не мог напрочь позабыть лицо, которое всегда так и норовил разукрасить своим аккуратным кулачком.       — Каэдэхара, я не буду у тебя учиться.       Всё же узнал.       — Почему это?       — Пойми, какие слухи пойдут. Такой очаровательный и успешный в будущем я, а в учителях пёс, недостойный более носить свой прежний титул. Ты опорочен. Я не хочу порочить и себя твоей грязью. Убирайся из моего дома.       Скарамучча злостно фыркнул, считая, что превосходно унизил Казуху, задел его своим детским лепетом, хотя на деле блондин считал это и вовсе смешным. Он прямо как его старая кошка Анжелика после сладкой трапезы молоком! Такой же жалкий и забавный.       — У меня нет иного выбора, это мой заработок. Так что доставайте свою чёртову скрипку, и мы начнём занятие.       Домой Казуха вернулся с жуткой головной болью. Хотя чего там выделять — болело всё тело, как будто его привязали к повозке с лошадью и всю длительную поездку волокли по каменистым дорогам. И дело было даже не в Скарамучче, а в самом Каэдэхаре, вернее, в его собственном шквале чувств, которые Казуха едва ли мог обуздать. Скарамучча вытянулся, похорошел собой (жаль не своим внутренним миром), да и в целом теперь был привлекательным юношей. Казухе понравилось на него просто смотреть, не брав во внимание весь тот мусор, что безостановочно лился из столь прелестного ротика. Но граф учился. То есть он язвил и огрызался, но поддавался дрессировке, и тогда Каэдэхара сравнил его уже не с домашним котиком, а с диким тигрёнком в клетке, коих молодой человек часто видел с своём детстве в цирках и на частных ярмарках для «высших» слоёв населения.       Своим размышлениям можно было улыбнуться, если бы они не были такими ужасно, просто катастрофически противоречивыми.       Следующее их занятие уже не было встречено таким же бурным отторжением Скарамуччи. Варианта могло быть два: либо тётушка Эи потолковала с сыном, либо он сам чудесным образом понял важность и неизбежность их регулярных занятий. А возможно, это плоды обоих вариантов привели к более или менее покладистому Скарамучче, если он вообще умел таким быть.       Каэдэхаре жутко нравилось гулять по чужому, но такому родному сердцу поместью. В главном здании пахло стариной и роскошью, а чуть обшарпанные и пожелтевшие узоры обоев прекрасно дополняли общий интерьер минималистичной и всё равно поистине красивой мебели. Его не раз и не два приглашала на чашечку чая Эи, но Казуха тактично благодарил её, просил простить и отказывался. От фруктовых пирогов отказывался, от свежей выпечки и холодных муссовых тортов тоже. Дело в том, что Каэдэхара не хотел рушить эту пелену устоявшихся его и Скарамуччи отношений, когда никто друг друга не трогал и не оскорблял.       Потом Казуха начал замечать, что его временный подопечный в восторге от грубости. Это происходило не сразу и было не так явно написано на его лице, но, господи, Каэдэхара всё-таки мог разбираться в психологии людей хоть на йоту. Однажды Казуха себя не проконтролировал и в порыве какой-то злости швырнул графу в лицо нотную папку, вероятно, больно ударяя по нежному носу, но тот и слова не сказал, а покорнейшим образом собрал рассыпанные бумаги, попросив продолжать урок. И до конца их рабочего часа был спокойней листика мелиссы, кружащейся на поверхности чая, а процесс пошёл в два, нет, даже в три раза продуктивней, чем до этого.       Случай был не единичный, оттого и настораживающий.       Казуха даже не помнил, какие хитроумные манипуляции графа Скарамуччи привели к тому, что он собственного ученика начал без иронии зажимать у стены, блуждая сильными руками по пуговичкам его новейшего серого костюма индивидуального пошива. Как же так вышло, что исследование плоского живота под рюшами рубашки стало интересней самого обучающего процесса?       Ещё чуть погодя Каэдэхара приходил учить Скарамуччу не на скрипке играть, а страстно целоваться по-французски, как делали совершенно взрослые люди в пошлых второсортных романах, которые брюнет привык воровать у матери и, читая, получать от этого удовольствие. Теперь всё было взаправду, а оттого и более головокружительно. Каэдэхара предполагал, что ещё сильнее господина сводит с ума их незначительная, но всё же разница в возрасте. Скарамучча требовательно теребил хрустящий от чистоты воротничок Казухи, пока тот с каким-то явно мстительным наслаждением обменивался с ним слюной, одновременно душа свободными руками до хрипа и осипшего голоса. Затем Скарамучча сам указывал на кровать и воодушевлённо садился играть Бетховена.       Эи всё чаще и чаще начала присматриваться к сыну и в упор не понимала, что за страшно приятные изменения видела перед собой. Послушный и кроткий, вечно красиво разодетый юный граф каждый раз с горящей в черничных глазах надеждой садился и верно ждал учителя по игре на скрипке. Закрадывалась мысль, что у её чада появилась дама сердца, вот только никаких дам в спальне Скарамуччи она в жизни не видела, не считая себя и гувернанток. Да и на званых ужинах не было девушек, приглашённых от его имени. Просто поразительно. Она давно говорила, что хобби разительно повлияет на сына!       Сейчас это «хобби» держало Скарамуччу на руках, так легко и непринуждённо, словно тот вовсе ничего не весил. Грубые требовательные поцелуи, укусы, возбуждающее обоих посасывание языка — но главное всё так, чтобы никто не заметил. Никому из них и в голову не приходило, что широкое окно спальни может удачно отражаться на соседнем здании под вечер, и что все их отнюдь не аристократичные лобзания могла заметить любая желающая прислуга. Скарамучча вешался на Казуху, как прокажённый, на самом деле, просто ищущий тепла и жалкой горстки любви мальчик, которому в детстве не хватало внимания. Иногда от его тихих «люблю, люблю, я люблю тебя» становилось дурно. В хорошем смысле. Каэдэхару никогда не привлекал этот мальчик в романтическом плане, он начал эту заварушку из-за денег и планировал в какой-то момент всё закончить, легко выпустить из жизни странное чудное создание, но теперь что-то останавливало его. Возможно, эти сухие губы, сложенные в угрюмую тонкую полоску при других, и такие влажные и сахарные позже, обычно с привкусом малинового пирога. С персиковых лепестков всё чаще слетало откровенное и сокровенное, чего Казуха уж точно не мог и не хотел слышать.       Скарамучча в него правда влюблялся всё сильнее. Нет. Скарамучча любил его, жарко и до умопомрачения, согласный терпеть всё занятие напролёт, лишь бы в конце украсть крохотный поцелуй, оставленный на костяшках в знак почитания. Впрочем, обычно Каэдэхара его не мучил так сильно.       Мелкая шавка настучала на них. И даже не увидела в окне, а просто ворвалась в господскую спальню ни с того ни с сего на середине занятия, застав юношей в особо компрометирующем положении: Скарамучча утянул учителя с собой на кровать, а тот и не сопротивлялся, всё равно понимая, что не тронет молодого графа. И как бы минутой позже Скарамучча не угрожал бедной девушке заколоть всю её семью и скот — запуганная всё равно рассказала графине, вероятно, чуть-чуть приукрасив, ибо на следующий день для Казухи вход в поместье был перекрыт двумя внушительными стражниками.       Каэдэхара первое время думал, что ему плевать. Было, конечно, жаль, что полюбившаяся по субъективным причинам работа ушла, но искать новую даже не требовалось в ближайшее время — полученных денег хватало минимум на год зажиточного бытия.       Через неделю пришло осознание того, как сильно он, чёрт возьми, скучал по мальчишке, которому мечтал оторвать голову всё детство и зарыть её на заднем дворе, как трофей его победы. Теперь ему внезапно захотелось просто подержать его за руку. Вот… просто. И больше ничего не надо. Можно ещё услышать его тихий спокойный голос — он был так прекрасен, когда не орал и не указывал всем подряд, как и что им нужно делать. Почувствовать губы где-то в районе шеи, мягко сжимающие кожу. Это всё должно быть немыслимым бредом, вызывающим отторжение, но Каэдэхаре стало необходимо это как воздух.       Они виделись только через то несчастное окно второго этажа поместья, и то лишь на миг. Этого не хватало.       Спустя месяц разлуки Каэдэхара начал осознавать, что не только милый брюнет вляпался в эту гаденькую воронку под трепетным названием «любовь», о которой верещали все молодые леди на лавках возле скудного домишки Казухи. Они нежничали и секретничали о своих суженных и обожаемых юношах, упоминая и загадочного, постоянно молчащего графа, что на застольях в последнее время не трогал еды и не отпивал наваристый чай в толстостенных чашках богатого сервиза. Внимательные девушки подметили каждую деталь и суетливо спешили посплетничать об этом с подругами, любезно щебеча всё и Казухе тоже, что сидел у окна, влюблённо прикрыв глаза. Он просто ненавидел Скарамуччу и его влиятельную мамочку за то, что они перестали друг друга видеть. Сначала надоедал своим присутствием, а затем привязал к себе и убежал. Скарамучча трус!       — Господин так чрезвычайно робок, а от этого так сладок! Кажется, завоевать его любовь сложнее, чем можно предположить, — девушка заалела щеками.       — Он душенька! Закатывает рубашки по ладонь и комкает её в смущении! Сколько бы замечаний не получал — всё равно стыдится общества, право, как девочка.       Скарамучча без него вообще поник — единственное, что вынес лично для себя Каэдэхара из множественных пустых разговоров. Дерзкий и борзый граф лишь отталкивал, а невинно влюблённый и хитрый заставлял розы цвести в груди блондина с каждой новой мыслью о юном господине.       Неизвестно, чьи мольбы услышал всевышний, но в одну из повторяющихся холодных и хмурых ночей с улицы раздался стук. Затем лёгкий свист, повторяющий мелодию Шопена. Ошибки быть не могло, но как?       Казуха, борясь с головокружением, поторопился открывать дверь и сколько же разных эмоций вызвал босой, дрожащий Скарамучча в одной ночной сорочке и со сложенными руками на груди по неизвестным причинам. По щекам гуляли слёзы, те редкие слёзы чистой искренности, которые появлялись у графа в дни особой чувствительности от простых поцелуев, когда он позволял себе бесстыдно признаваться в любви юноше, а вовсе не одной из прекрасных дам, с коей тётушка Эи всегда хотела увидеть сына. Казуха отогрел свою драгоценность у камина, получив за малый промежуток времени и пощёчины, и жаркие поцелуи, и привычную нецензурную брань в адрес свой и семейства.       Но это не мешало всё также любить Скарамуччу и гладить нежные, травмированные чем-то предплечья и запястья. Успокоившись на толику, Скарамучча жаловался на мать и на эти самые следы, которые она безжалостно оставила сыну смычком от скрипки. Одна царапина была страшно глубокой, просто нечеловеческой, и Каэдэхара действительно забеспокоился о самочувствии возлюбленного.       — Старая. Была самая первая, и всё уже зажило, — улыбался он, глядя на то, с какой лаской молодой человек дотрагивался до уже затянувшихся и ещё свежих ран. — Ради тебя я готов пережить это снова и снова, — доверительно добавил брюнет, касаясь чужого лба своим.       Казухе в который раз стало стыдно за всё злое, что он думал о «друге детства», за то, что поначалу он просто использовал Скарамуччу в целях заработка. А теперь всё иначе. Они юны и крепко влюблены.       На город в завтрашнее утро обрушится страшная суета, ведь на поиски Скарамуччи отправится множество графских прислуг, но всё будет тщетно — два молодых человека в ночь взяли пару увесистых коричневых чемодана и запрыгнули в первую проезжающую карету. Со слов немногих очевидцев: «Держались крепко за руки и счастливо смеялись друг другу».

ты пуста, а ведёшь себя как принцесса ай, тоже мне, теперь она важно вертит перья и мне машет в рожу веером я хлопаю в ладоши, а ты дверью