Февраль 2000
9 июня 2022 г., 00:31
Все должно было быть не так. Ева Барская, Линкина мама, которую в семье называли Марусей, вышла из автобуса и исчезла в брюхе Центрального вокзала. Здесь воняло одновременно мочой и кебабом, и от этой вони ей сделалось нехорошо. Усилием воли сдержала желание блевать. Во время предыдущей беременности она не чувствовала себя так плохо, как теперь. Видимо, все объяснялось состоянием психики. Всеми этими переживаниями. Открыла бутылку воды, сделала большой глоток и быстрыми шагами двинулась в сторону перрона. Вдруг в Мегафоне послышался сперва какой-то писк, а потом голос, будто тот чувак был совершенно пьян: «поезд в Краков отправляется с опозданием на час. Время опоздания может меняться». Черт побери, еще и это. Что ж, пойдет выпить чаю и все как следует обдумает. По правде говоря, она не торопилась домой. Завернула, прошла пассажем. Прочитала на дверях, украшенных не слишком аппетитными фотографиями отбивной с картошкой и томатного супа, что в баре есть чай и кофе, а потом толкнула дверь. Не было сил искать более уютное кафе. Внутри сидел какой-то мрачный чувак и хлебал бульон. Она заказала чай и села как можно дальше от него, в самом углу. Слезы хлынули, когда пыталась ложечкой выжать лимон. Как будто лимон провинился.
Конечно, это ее вина. Она была такой дурой! На что только рассчитывала? Что он скажет, что теперь они будут вместе, что удочерит Халину? Но ведь у нее был муж, а у него — жена. И ее муж ничего не знал. Его жена, пожалуй, тоже нет.
— В конце концов, откуда ты знаешь, что это мой ребенок? — спросил Ежи.
Она знала, конечно, знала. Потому что с мужем почти не спала. Лишь тогда, когда тот настаивал. И он всегда предохранялся. Конечно, когда-то было совсем иначе, тогда, в начале. Но не теперь. Они очень отдалились друг от друга. И Ева знала, что это была не только его вина.
— Все так говорят, что не спят с мужем, — сказал Ежи.
«Как это: все?» — подумала она. Какие еще все? До нее были какие-нибудь другие?
— Ребенок, рожденный в браке, автоматически считается ребенком мужа, ты же знаешь. Но ведь ты не хочешь сказать, что вы вообще… — заволновался вдруг он.
«Раньше его это не интересовало», — подумала горько. Ибо что они вообще никогда не убедишь…
— Почти нет, — она проглотила слюну. — И он всегда предохранялся.
— Когда последний раз? — спросил. Какой прагматизм! Невероятно!
— Упокойся. Ведь речь идет о нас. Я тебя люблю, — ответила она и взглянула ему прямо в глаза, точнее, попыталась. Потому что он уже отвел взгляд и она уставилась ему в ухо. Смотрела умоляюще на это ухо, так, словно этот участок кожи, едва сморщенный, поросший волосами, мог ей что-то ответить. Например, что тоже ее любит. Что он может развестись, и она расстанется, и они будут жить вместе долго и счастливо. Ухо удалилось.
— Если нет, то надо тебе побеспокоиться… Ну, понимаешь? Какой это срок? Пятая или шестая неделя. Или избавься, или… ну, сама знаешь. Ребенок всегда может родиться преждевременно.
— Ты советуешь мне солгать?
— Советую тебе быть благоразумной. Ты же знала, что я женат. Я не могу оставить жену!
— Почему?
Ей захотелось плакать.
— Я жену не брошу потому что… у меня есть достоинство.
«Так зачем ты вообще со мной спал?» — хотелось ей спросить. Достоинство! — Ева чуть не высмеяла его. Он соблазнял ее при любом случае, постоянно рассказывал, какая она умная, восхищался ее аналитическим умом, а потом, на конференции в Закопанах, беззастенчиво ее обольстил… она рассказывала ему обо всем, а теперь он стал таким холодным, как будто это все произошло в каком-то сне, словно между ними вообще ничего не было.
