Мы все умрём. Но это не точно.

Теодор не мог уснуть. Он лежал и рассматривал тёмные трещины на потолке. Тень от ветки складывалась в страшную лапу инфернала, и казалось, что скреблась не в окно, а прямиком в душу. Нотт давно не боялся кошмаров, но на его плече, беззащитно всхлипывая, спала Гермиона, и всё вокруг ощущалось каким-то иррационально тревожным. Девочку необъяснимо хотелось спрятать ото всех монстров за окном и в первую очередь от самого себя… Напряжённый член натягивал штаны. Теодор провёл языком по внутренней стороне щеки и скользнул взглядом по тонкой руке, лежащей на его груди. Выход-то был и совсем рядом. Он нежно накрыл ладонь Гермионы своей, на мгновенье всерьёз задумавшись, не переложить ли её пониже, туда, где всё горело и упиралось в жёсткую, словно наждачка, ткань пижамы. Но девочка вновь тревожно всхлипнула и уткнулась носом ему в бок. Совсем как бездомный котёнок. Тео перевёл мрачный взгляд в потолок, снова и снова мысленно прогоняя этот её невинный вопрос, который поставил его в такое неудобное положение. — Побудешь со мной, пока я не усну? — и эти большие печальные глаза цвета майского мёда. Ага, Цветочек, прекрасная идея… Но отказаться почему-то не смог. Гермиона выглядела такой трогательно-беззащитной, что показалось, если он оставит её одну, то она по-детски расплачется в подушку и проплачет так всю ночь. Теодор ненавидел слёзы. Поэтому послушно сдвинул кровати и лёг с ней рядом, накрыв их одним тёплым одеялом. Без какого-то умысла, просто других приличных одеял в этой квартире не нашлось, а холодный ветер ощутимо задувал сквозь щели в окне… И теперь Нотт лежал, не зная, куда деть руки. Вначале Гермиона немного поёрзала и осторожно его обняла, что он ещё смиренно стерпел, но стоило ей уснуть, как она вовсе прижалась к нему всем своим худеньким телом. А вот это уже оказалось невыносимо. Хуже того, это было настолько нежно и мило, что даже странно. Почему Грейнджер вообще ему доверяла? У него было ощущение, что он держал в руках маленького, пушистого птенца. Такого жёлтого, как кусочек сыра, который ты забыл на верхней полке холодильника, он там пролежал несколько месяцев, засох, чуть подгнил и покрылся серой плесенью… Хотя, может, засох и подгнил — это сам Теодор? Потому что это именно ему отчаянно хотелось сжать ладонь и почувствовать хруст тонких птичьих косточек в кулаке. Её беспомощность заводила и поднимала в нём волны мрачной похоти, настолько сильной и тягучей, что даже дрожали пальцы. Теодор еле сдерживался, чтобы не перейти красную черту, которую сам же себе и прочертил. Сначала, по плану, Грейнджер должна просто привыкнуть к его присутствию. Хотя, кажется, с этим всё уже решилось само собой. Нотт задумчиво обвёл пальцем горловину собственной пижамы, которую дал ей вместо пропахшей гарью одежды. Прохладная шёлковая ткань едва доставала до середины девичьего бедра, и сейчас, скинув одеяло с ног, она предстала перед ним в невероятно развратном виде. С этими голыми ногами и узкими щиколотками… На её бледной коже чётко вырисовывались маленькие тёмные пятна синяков. Хотелось надавить пальцем на каждый из них, чтобы она всхлипнула от боли и прекратила быть такой беспечной. Ты не должна так доверять мне, Грейнджер! В то же время Теодора порочно тянуло приподнять ткань, чтобы проверить, есть ли на ней сейчас трусики или нет. Посмела бы Гермиона лечь с ним рядом без белья? Вряд ли, это же правильная, чопорная Грейнджер, она скорее ляжет в мокром, чем позволит себе такое. Член болезненно пульсировал, и Тео аккуратно поправил штаны, чтобы шов не врезался так сильно. Как же он влип! А девочка всё спала, прижимаясь к нему горячим стройным телом. Её пушистые ресницы подрагивали, будто бы под закрытыми веками быстро-быстро мелькали картинки. И, конечно же, она совсем не замечала, как он гладил кончиками пальцев нежную шею, которую ему так отчаянно хотелось сжать… Тео вновь упёрся мрачным взглядом в потолок и мысленно прокрутил последние двадцать четыре часа. Требовалось представить что-то скучное и нудное, как сегодняшний день. Драко, пожар, долгое сидение с ней у дежурного аврора и бесконечный поток заявлений: на поиск поджигателя, на восстановление документов, на доступ к банковским счетам, запросы к страховой, на то, что, в конце концов, она — это она, а не единорог с радужным членом во лбу. Они сегодня отведали бюрократии во всей её красе. День был нудным, но при этом Тео и подумать не мог, что идея с поджогом окажется настолько удачной. Оказалось, это так упоительно — ощущать контроль над чужой жизнью. Хотя Грейнджер даже не сопротивлялась. Просто послушно вернулась с ним в квартиру, переоделась в ту одежду, что Тео ей дал, апатично поела вместе с ним разогретые на ужин консервы из кролика… Девочка была сильно подавлена и выбита из колеи. Всё шло так, как он и хотел, но удовлетворения почему-то это не принесло. Ему этого оказалось мало. Разрушительно хотелось ещё и ещё. До зуда на кончиках пальцев. Держать её, направлять каждый шаг и заставлять нуждаться в нём. Это было странное, тёмное желание. Просто так, потому что он хотел и мог. Нотт задумчиво очертил пальцем выступающую тонкую ключицу. Её близость сбивала, вновь и вновь возвращая его к мыслям о трусиках под рубашкой. Теодор взглянул в безмятежное, расслабленное лицо Гермионы и, не удержавшись, прижался к ней осторожным, коротким поцелуем. Легонько тронул языком… И всё же он привык брать то, что хотел. Нотт скользнул языком глубже, размыкая девичьи губы и прислушиваясь к её размеренному дыханию. Такая беспомощная, податливая. Ему бы даже хотелось, чтобы Грейнджер проснулась и оттолкнула, но та лишь крепче прижалась к нему, обвив рукой его талию. Будто плюшевого мишку. С таким мягким красным бантиком на шее и крепким стояком в штанах. Захотелось не просто задрать эту рубашку, захотелось связать ею руки за спиной Грейнджер… Чтобы она не смогла ни вырваться, ни убежать. Чёрная ткань его пижамы на молочно-бледной коже, закатанная до самых ключиц. Теодор представил себе эту возбуждающую картину и в следующую секунду сжался от омерзения… Неужели Алекто заразила своим безумием и его? Слишком это всё ему что-то напоминало — закатанная до шеи чёрная водолазка, запястья, туго стянутые за спиной, и чужие ладони, скользящие по телу… В отвращении Теодор скинул с себя её руки, резко вскочил и вышел в другую комнату. Он судорожно открыл один за другим кухонные ящики, с раздражением захлопывая пустые. Грег всегда держал одну-две бутылки вина в доме. Гойл любил его медленно попивать за просмотром какого-нибудь фильма, и Тео точно знал, что тот недавно пополнил свои запасы. Конечно же, бутылка нашлась в самом последнем ящике. Нотт плеснул себе ягодного вина в первый попавшийся стакан и уселся на подоконник. Собственные инферналы почти догнали его и дышали в затылок, совсем как… Он осушил первый бокал благородного красного одним залпом, словно дешёвое пойло в тавернах. Плевать. Просто ему требовалось чем-то заглушить хрип призрака из прошлого. Дрожащими пальцами Теодор извлёк из кармана сигареты и закурил, надеясь, что горький дым успокоит нервы. В комнате было темно, лишь горел маленький синий ночник в розетке. Малфой так и не появился, а Грега Тео сплавил ночевать вниз к Бруно, рассудив, что присутствие ещё одного скорее смутит и спугнёт Грейнджер, которую он отпускать вовсе не собирался. Возможно, Нотт действительно прогнил изнутри, но раз не мог вылечиться, то хотелось заразить собой всё вокруг. Пусть весь мир горит вместе с ним. Теодор вновь налил в стакан вина красивого тёмно-малинового цвета, совсем на донышке, просто чтобы посмаковать великолепный букет. Оно оказалось в меру терпким, пряным, с ароматом лесных ягод, чёрного перца и шоколада. Жидкое удовольствие. Тео перекатил вино во рту, зажмурив глаза. Навязчивое воспоминание никак не хотело уходить и постепенно отравляло вкус даже этого чудесного напитка, подменяя сладкие ягоды на горечь приворотного. Контроль. Ведь именно это и заводило Алекто? Даже два года спустя Тео никак не мог выкинуть её из головы. Но теперь он с ней был почти согласен — кому нужны эти приторные чувства, эти метания по поводу взаимности, когда у тебя есть контроль над всем человеком? Любить, страдать, переживать из-за кого-то… Зачем? Заставить человека нуждаться в тебе, добровольно подчинить его себе. Это же куда изящнее, чем приворотное, да, Алекто? Может, как раз это и есть настоящая любовь? Когда ты нужен кому-то, как воздух… — Знаешь, что такое жизнь под приворотным, любовь моя? — спросил он вслух и, горько усмехнувшись, сам же себе и ответил: — Это когда ты всё осознаёшь, понимаешь, но больше не принимаешь решений. Ты этого не хочешь, ты в ужасе, но твой мозг просто не может отдать команду «Стой!». Поэтому ты забиваешься в дальний угол своего сознания и просто наблюдаешь за происходящим… Воображаемая Алекто лишь покачала головой, словно он был желторотым птенцом, который совсем ничего не понимал. Тео сделал глоток вина и не мигая уставился в черноту окна. На самом деле он знал, что бы она ему ответила. — Ты всё такой же ветреный, глупый мальчишка, да, любовь моя? От воспоминания её голоса и того, самого последнего их свидания по коже пробежала холодная, липкая дрожь, слишком похожая на страх. То ли несколько дней пыток от Беллатрисы Лестрейндж тогда прочистили его разум, то ли это литры крововосполняющего зелья частично очистили его тело от воздействия приворотного… но в тот вечер Нотт смотрел на Алекто ясным, незатуманенным разумом. По-хорошему, ему вообще не следовало приходить к ней, и он все ещё должен был лежать в больничной постели, но она позвала, и Тео не мог ослушаться. Правда была в том, что к Алекто его тянуло глухо и беспрекословно. Поэтому Теодор просто стоял в спальне близнецов Кэрроу, апатично наблюдая, как её толстые пальцы с грязью под ногтями плавно скользили по пряжке его ремня. Запястья Тео были связаны за спиной. В паху постепенно тяжелело, но разум при этом содрогался от омерзения. Её ловкие пухлые руки подцепили край его тонкого свитера и закатали чёрную ткань до самых ключиц, обнажив израненную кожу. Ведьма точно знала, что искать, а значит, ей уже кто-то доложил, где он провёл последние дни. — И как ты мне это объяснишь? — тоном строгого преподавателя протянула Алекто, а Тео показалось, будто бы он вновь в Хогвартсе. От её дыхания пахло рыбой, луком и крепким алкоголем, да так сильно, что щипало в глазах. У него по рукам пробежали мурашки. Мордред, похоже, на ужин у неё была какая-то селёдка или другая варёная стерлядь… — Что именно, любовь моя? — Нотт лишь приподнял уголки губ, стараясь выглядеть спокойным. На самом деле, то, что он не мог взять под контроль хотя бы одну часть собственного тела, приводило его в панику. Теодор хотел бы заставить себя дышать ровно. Но не мог. Он хотел бы отдать приказ своим ногам, чтобы уйти отсюда, но не получалось. Он пошевелил связанными за спиной запястьями, надеясь, что удастся ослабить и снять ремешок, но руки оказались стянуты слишком туго. Тео нервничал от сложившейся ситуации, и Алекто это прекрасно видела. Ей всегда нравилось ощущать своё превосходство над ним. — Знаешь, такие, как ты, никогда не обращали на меня внимание в школе. — Палец Кэрроу мягко обвёл по контуру буквы слова «Милый», вырезанные на животе, и его дыхание вновь сбилось. — Вы были слишком хороши для меня, да, любовь моя? Посмеёмся над её зубами и лишним весом, пригласим на свидание и не придём… Красивые мальчики выбирают красивых девочек. Но ты мой! Мой! — Она с силой ущипнула его за сосок, и Теодор непроизвольно вздрогнул от боли. — Как ты мне теперь объяснишь это уродство на своём теле? Объяснять, почему его пытали? Или каких других слов она от него хотела? Тео прикрыл глаза, не желая её ни слушать, ни видеть. Малышка очень не любила, когда с телом любимого мальчика что-то происходило без её ведома: перелом, ранение, синяк — на это имела право только она сама. — Похоже, я ей понравился, — медленно произнёс он и слегка повёл уголком губ. Также его девочка не любила, когда на него кто-то смотрел. Сказать Кэрроу, что он кому-то нравился, было равносильно сочному плевку в лицо. И Теодор с нескрываемым удовольствием произнёс сейчас эти слова. Только возможные последствия он не просчитал. Потому что Алекто тут же взбеленилась, царапнула ногтями по незажившему воспалённому рубцу и, кажется, пустила кровь. Кожу сразу же защипало. Нотт стиснул зубы и отвёл взгляд в окно, уставившись на крупные капли дождя, стекающие по стеклу. Рана болела, но всё же это было ничто по сравнению с тем, что творила с ним Белла в последние дни. Вытерпит. — Эта Лестрейндж испортила твоё прекрасное тело! — Алекто, словно одержимая, пробежала пальцами по его шее и до боли сдавила ногтями щёки, заставив посмотреть себе в глаза. — Она всё у меня всегда забирала! Но не тебя! Ты слышишь? Тебя я никому не отдам! Глаза у неё были карие, круглые, совсем как у коровы, с такими же пышными чёрными ресницами и абсолютно пустым и тупым рыбьим взглядом. Тео ничего не мог с собой поделать, он смотрел на неё и видел перед собой голову варёной рыбины. С таким же беспомощно, беззвучно открывающимся ртом, который яростно хотелось трахнуть. Да что с ним не так-то? Нотт поёжился, осознавая, что именно так и поступит, как только Кэрроу развяжет ему руки. Незамутненное зельем сознание молилось, чтобы она никогда этого не сделала. — Почему ты на меня так смотришь? — подозрительно прошептала она. — Ты меня больше не любишь? — её интонация приобрела угрожающие нотки, а глаза округлились, сделавшись ещё больше и страшнее. — А может, ты трахал эту шлюху Беллатрису? Тео её даже не слушал, он слегка склонил голову набок, наблюдая, как рыба-Алекто надувала жабры, открывала зубастую пасть, и всё боролся с диким желанием повалить её на пол и присунуть за щёку. Рот у неё был широкий, но вполне умелый. Стерва всегда вылизывала его так, будто бы он — самое вкусное, что она пробовала в жизни. Хотя, может, так оно и было. Кэрроу оттолкнула его и нервно заходила из стороны в сторону, перейдя на какой-то нечленораздельный визг. Она несла что-то про любовь, взаимность, верность… Тео вяло подумал, что отдал бы руку за маховик времени или какой-нибудь убавитель громкости, чтобы нажать на кнопку и избавить себя от звука её голоса. Нотт пошевелил руками, пытаясь разогнать кровь в затекших запястьях. Зачем она вообще его связала? Зачем он ей это позволил сделать? Ах да. Забыл. Всё, что делала с ним Алекто, казалось ему милым. Но только не сегодня. Сегодня Тео пребывал в своём уме, потому милым все происходящее ему точно не казалось. Нотт с тоской взглянул в окно, ощущая себя запертой в клетке птицей. Вот она, свобода, рядом, можно даже протянуть руку, но сквозь прутья ему не пройти. Хотя кому он врал? Теодор был заперт не в клетке, а в собственном теле, как в самой страшной и надежной тюрьме, из которой ему не выбраться живым. От этой мысли стало жутко, и по шее пробежал холодок. Алекто, видимо, недовольная его рассеянностью, вновь подошла и стиснула пальцами подбородок, вынудив обратить на неё внимание. Её тонкие волосы выбились из пучка и теперь топорщились во все стороны, как у ощерившейся дворовой суки. — Признайся, ты трахал девок Гринграсс? — прорычала она, и Тео чуть не подавился слюной от такой наивности. Ага, конечно, любовь моя, я под приворотным, а не под зельем правды. Вместо ответа он просто сфокусировался на чёрных широких порах на её крупном носу, решив пересчитать каждую, и упрямо сжал губы. Если мысль о том, что он спал с кем-то другим, могла причинить ей боль, то кто он такой, чтобы отказывать себе в подобной маленькой радости? Это даже было весело. Уголки его губ непроизвольно дрогнули, и Теодор еле сдержал улыбку, но разъярённая ведьма всё же заметила. — Улыбаешься, значит? — ядовито прошипела она, опасно сузив глаза, и Тео почувствовал, как по виску стекла крупная капля пота. Вот теперь, похоже, он доигрался. Он ненавидел этот её взгляд. — Ты всегда всем улыбаешься! Думаешь, что это невинные дружеские улыбочки, но ты хоть понимаешь, как все эти голодные шлюхи смотрят на тебя?! Для пущей убедительности она вновь больно сжала пальцами его сосок, и Теодор недовольно поморщился — что-то левая сторона ей сегодня особенно приглянулась. Ведь могла же быть нежнее, ведьма. Нотт крепко стиснул зубы, чтобы не выдать неуместный комментарий. В этой ситуации было бы разумнее хранить молчание и не злить её ещё больше. Алекто медленно приблизила своё лицо и встала на носочки, но даже так эта женщина смотрела на него снизу вверх. Губы Тео вновь дрогнули в усмешке. Ага, ростом ты не вышла, любовь моя, как и всей внешностью. Алекто понизила голос и угрожающе тихо проговорила: — Просто признайся. Нотт устало прикрыл глаза и закусил губу. Обойдёшься. Хотелось побыстрее закончить этот нудный разговор. Он мысленно помолился богам, идолам, покровителям, пообещал, что будет самым хорошим и примерным сыном, станет святым, добрым человеком, лишь бы просто обрести свободу. Но никто не откликнулся. Вторая молитва была о том, чтобы Алекто побыстрее закрыла рот и задрала юбку. Его тело горело и пульсировало. Теодору казалось, если она не дотронется до него сейчас, то его всего разорвёт на кровавые ошмётки. Просто возьмёт и лопнет, как переспелый арбуз, голова, надуются, как воздушные шарики-сосиски, пальцы, остановится и взорвётся сердце… Зато наконец-то станет тихо и свободно. А почему бы и нет? Из мыслей Тео вывел протяжный гнусавый крик: — Амикус! О, да. Амикус. Только его тут и не хватало. Братца она вызывала по особым, самым важным случаям, которые, к слову сказать, происходили через раз: не так посмотрел, не так ответил, вложил слишком мало любви в интонацию. Видимо, любимая не простила сейчас ему этих маленьких усмешек, и теперь его ждало наказание. Теодор переступил с ноги на ногу. Вот так стоять и ждать, когда Алекто уже закончит прелюдию, было утомительно, но и Амикус вряд ли мог разрядить обстановку. Споткнулся бы он там где-нибудь по дороге и свернул бы уже свою кривую шею. Протяжно скрипнула дубовая дверь. Теодор не сдержал разочарованного стона. В его возрасте можно уже было бы и оглохнуть для разнообразия, но урод всегда чутко слышал, когда сестричка звала его. — Сестра, моя любимая? — В спальню вошёл высокий, долговязый силуэт. Нотт проследил за перемещающейся по полу тенью, не желая смотреть на его лицо. Амикус сильно напоминал свою сестру, но действие приворотного на него не распространялось, и от внешности мужчины Теодора откровенно тошнило. Отвращение без единой капли притяжения. Его сальные волосы непонятного цвета, такая же лоснящаяся жиром кожа на лбу и подбородке, мерзкая косолапая походка… — Тео мысленно перебирал, что ненавидел в нём больше всего, когда почувствовал его горячее дыхание на своём затылке. Определённо, больше всего Теодор ненавидел в нём извращённую страсть к наблюдению за играми своей сестрички. Нотт не стал оборачиваться, но по ощущениям расстояния между ними оставалось не больше дюйма. К счастью, руки этот ублюдок пока держал при себе, но запах… Блядь, они вдвоём ели селёдку? Ну конечно, семейный ужин. От него несло ещё хуже, чем от Алекто. — Мальчик тебя обидел? — скрипучий, отвратный голос у самого уха. Теодор мог поспорить, что урод за его спиной предвкушающе улыбался. — Ты посмотри! — взвизгнула его сестрица и больно ткнула ногтем в кровоточащую рану на животе. Кожу неприятно защипало. Мерлин, да с чего такие возмущения? Почему надпись на спине у неё не вызывала таких эмоций? Теодор повёл плечами, ощутив собранную ткань водолазки. Ах да, просто там Алекто поленилась закатать одежду так же сильно, как на груди. Вскоре её ждал второй сюрприз от Беллатрисы. Но, в отличие от сестры, Амикус всегда соображал быстрее. — Ты его всего осмотрела? — вкрадчиво прошептал он. Ледяные пальцы мужчины скользнули вдоль позвоночника, медленно очерчивая каждую выступающую косточку. Нотт в отвращении сжал зубы. Началось. Лишь бы суметь промолчать. Амикус положил подбородок ему на плечо и провёл сухими, как пергаментная бумага, ладонями по его животу. Тео напряг все мышцы, словно готовясь к удару. Алекто хоть делиться и не любила, но трогать свою игрушку не запрещала, и никто во всём белом свете не знал, когда она решит остановить эту игру. А пока длинные, с крупными распухшими суставами пальцы Амикуса проскользили по рельефу раны на животе, очерчивая каждую буковку и медленно собирая слово целиком. — Так ты у нас милый? — прохрипел он, сползая рукой ниже. Алекто при этом хмурила брови, а её глаза уже были все мокрые и красные, словно у болезного молочного поросёнка. Такого только добить из жалости. Того и гляди заплачет. Нотт ощутил, как мерзкие паучьи пальцы её брата медленно спустились по обнажённой коже живота к поясу брюк, и то, как Амикус очертил ими контур ширинки. Тео судорожно сглотнул. Где твои мозги, любимая? Ты злишься, что меня трогал кто-то чужой, но при этом смотришь, как руки твоего брата гладят мой член поверх брюк? Алекто смахнула шёлковым платочком слезу. Теодор стиснул зубы, глуша в себе желание переломать её брату каждую кость в теле, одну за другой. Вместо этого он гордо выпрямил спину, смерил ублюдка презрительным взглядом и пренебрежительно стряхнул с себя его руки. Пора было всё заканчивать и побыстрее, пока игры Амикуса не зашли слишком далеко. Нотт сделал несколько шагов к Алекто, приблизившись к ней вплотную, чуть склонился, провёл кончиком носа по влажной от слёз щеке и, заглядывая ей в глаза, произнёс: — Я люблю только тебя, — Теодор старался, чтобы его голос звучал как можно убедительнее. Кэрроу мокро шмыгнула носом и вытерлась рукавом нарядного бархатного платья, благополучно забыв про платочек в руке. — Ты врёшь мне! — недоверчиво протянула она. И Тео ласково ей улыбнулся. Ну конечно, вру. Что мне делать-то ещё? Но меньше всего Нотту хотелось, чтобы она поняла, что влияние приворотного ослабло, и он снова стал соображать. Ему требовалось как-то продержаться один этот вечер и попросить о помощи. Поэтому Теодор склонился совсем близко и поймал её тонкие губы своими. Алекто моментально обхватила его жёсткой хваткой и впилась голодным, жадным поцелуем, словно только этого и ждала. Мерлин, кажется, она даже втолкнула ему в рот частички не пережёванной рыбы. Тео судорожно сглотнул и попытался подавить тошнотворный спазм. — Ты сделаешь всё ради меня? — заискивающе глядя ему в глаза, спросила Алекто, а он подумал, что будет весело, если сейчас его вырвет прямо на её чудесное красное платье. — Конечно, любовь моя, — искренне соврал Тео. На самом деле Нотт надеялся, что любимая сейчас задерёт повыше юбку, оголив свои пухлые розовые ляжки, и они по-быстрому закончат со всем этим допросом. Он спустит в неё и наконец-то сможет почувствовать себя нормальным человеком, а не одержимым одной Алекто голодным псом. Теодор был заперт в собственном теле, как в Азкабане, а она стала его личным дементором. Но, как и всем дементорам, ей отдавал команды кто-то со стороны. Кэрроу перевела нерешительный взгляд на своего брата, поджала губы, подумала мгновение, кивнула и вновь мокро всхлипнула. — Как ты допустил, что Беллатриса изуродовала твоё тело?! Теодор устало закатил глаза. Опять двадцать пять. Что ж её так заклинило-то? Сзади снова незаметно подкрался Амикус, и Нотт вздрогнул от прикосновения холодных пальцев к своему телу. Безмолвно сжал зубы. Как же он ненавидел, когда его трогали! Глухая, неистовая ярость подобно бурлящему потоку затопила его от макушки до пяток. Теодор с силой натянул ремешок, связывающий руки за спиной, но тот никак не хотел рваться. Амикус вновь заскользил ладонями по его груди, и он подумал, что всё-таки правильно, что связан, потому что иначе уже давно повалил бы этого урода и впечатал свой кулак в его нос. Мерзкий картофелеобразный носище. До хруста, до алых брызг. Нос. Амикус нежно провёл им по его шее и запустил в ухо свой слюнявый язык-щупальце. Нотта скрутило от омерзения, он не удержался и лягнул тяжёлым ботинком этого похотливого ублюдка. Тот неуклюже отшатнулся и что-то прошипел. Время на разговоры заканчивалось. Нужно было быстро убедить Алекто, чтобы она отозвала свою мерзкую пиявку и скомандовала ему сесть в уголок, на его любимое мягкое кресло, плотно покрытое засохшей спермой и разводами вина. — Алекто! Я люблю только тебя, — проговорил Теодор, отходя от её братца как можно дальше. Его девочка совсем по-старчески пожевала нижнюю губу и положила руку на серебряный нож для бумаги, лежавший на столе. И Теодору это совсем не понравилось. Варёная рыбина определённо что-то задумала. — Твоё тело принадлежит только мне? — тихо спросила она, крепко сжимая в ладошке рукоять. — Только тебе, — оглядываясь через плечо на ухмыляющегося Амикуса, напряжённо процедил Нотт, и это было правдой. Даже ему самому оно не принадлежало. — И ты никогда не изменял мне? — Она быстрым шагом приблизилась к нему. У Теодора в желудке словно закопошился клубок змей. Её коровье-рыбьи глаза блеснули нездоровым огоньком. — Признайся, любимый, и я всё прощу. Обещаю. Кэрроу прижалась своим липким от пота лбом к его обнажённой груди и нежно погладила края раны. У Тео промелькнула обречённая мысль, что это всё никогда не закончится. — Алекто, прекрати, — он вложил в голос всю свою уверенность, но замешкался лишь на долю секунды, прежде чем продолжить: — Мне кроме тебя никто не нужен. Она резко, с размаху влепила ему звонкую пощёчину. Голова дёрнулась, одно ухо оглохло, в голове зашумело — у этой женщины была тяжёлая рука. Ей смело можно было выходить врукопашную против оборотня. — Ты врёшь мне, врёшь, врёшь! — словно одержимая демонами, запричитала она, глядя на него безумным взглядом. Тео облизал губы, почувствовав металлический вкус крови, и холодно взглянул на истерящую женщину. Да какое право Алекто имела поднимать на него руку, связывать, что-то требовать и так оглушительно визжать? Тварь, которая весь год вливала в него Приворотное просто потому, что только так могла рассчитывать на взаимность. Его это всё достало, Тео вновь покрутил руками, пытаясь ослабить путы, и, не сдерживая свою ярость, медленно, чётко произнёс: — Конечно, вру, любовь моя. Ты посмотри на себя. Да у меня б в жизни на тебя не встал, — и, оценив расширившиеся от ужаса глаза женщины, едко повторил её же слова: — Красивые мальчики выбирают красивых девочек, а на таких, как ты, никогда не посмотрят. Тео всегда любил играть с огнём. Даже очень. И, похоже, сегодня он доигрался. Потому что Кэрроу широко распахнула рот и пронзительно закричала: — Амикус! Тот только того и ждал. Он грубо схватил его за шею и прошептал на ухо: — Это было глупо, пацан. И Тео с ним мысленно согласился. Подставился, как идиот, но слушать нытьё его сестрички оказалось выше сил. Нотт дёрнулся и попытался вырваться, но связанные руки не оставляли никаких шансов. Алекто протиснула горлышко бутылька сквозь плотно сомкнутые губы и влила в него горькое, словно сера, зелье. Он постарался сплюнуть, какая-то часть стекла по подбородку, но во рту всё равно осталось достаточно много. Амикус надавил пальцами на челюсть, не позволяя разомкнуть, и зажал нос. Тео несколько мгновений яростно сопротивлялся и брыкался, но вскоре почувствовал обволакивающее, умиротворяющее тепло, лишающее его даже этой крошечной свободы — думать. Его сознание погружалось в сон. Последняя мысль была о том, что самому с этим не справиться. Нужно показать Драко… Зачем ему добровольно подставлять голову под легилименцию Малфоя, он не знал, просто где-то на подкорке тонким жужжанием гудело — пусть он увидит. Что увидит? Нотт перестал бороться, выпрямил спину, расправил плечи и взглянул на свою прекрасную возлюбленную. Алекто, грациозно приподняв подол, подошла поближе. — Твоё тело принадлежит только мне, — она потянула за ремешок, освобождая его руки, — да, любимый? — Да, — безжизненно ответил он, глядя в её чудесные глаза цвета сладкого шоколада. На ресничках застыли прозрачные слёзки, и так отчаянно захотелось собрать их губами, успокоить её, забрать всю печаль. Он неуверенно протянул руку, убирая выбившуюся прядь за ушко. Алекто всегда носила старинные объёмные серьги, и от их веса дырочки в ушах уже заметно растянулись. Такая глупышка. Так старалась ради него, но она была прекрасна и без украшений. — Белла мне всё рассказала, любимый. Я знаю, что ты трахался с ней, — она взглянула ему за спину и едва заметно кивнула. Тео почувствовал, как на горло лёг кожаный ремешок, которым раньше были стянуты его руки. Он слегка натянулся, перекрыв ему воздух, придушив буквально на мгновенье, и скользнул по шее вверх. Амикус грубо натянул этот ремешок между зубами и закрепил на затылке. Значит, говорить ему больше было не позволено. — Мне его подержать? — Нет, он примет всё от меня сам. Правда, любовь моя? Нотт коротко и послушно кивнул. — Тогда ложись, — она указала взглядом на свою постель. Амикус отошёл к бару и налил себе бокал вина. Тео улёгся на кровать, безразлично глядя в потолок. Ему было всё равно, что произойдёт с ним дальше. Он её расстроил, а значит, заслужил всё. Алекто села рядом, взяла его правую руку и закатала рукав водолазки почти до плеча. — Ты никогда меня не любил и никогда на меня не смотрел. Даже сейчас ты сказал мне все эти ужасные вещи… — всхлипнула она, а в её руке опасно блеснуло лезвие ножа. — Я тебя так люблю, ты мой единственный, именно тебе я подарила свою чистоту, и как ты теперь со мной поступаешь? Ведьма вдавила холодную сталь в тонкую кожу на внутренней стороне руки, и Тео вздрогнул от острой боли. Нет, это не боль. Больно сейчас ей, его девочке. Пусть лучше льётся его кровь, чем её слёзы. — Сколько раз ты мне изменял, мой милый, нежный мальчик? Сколько девок пробовало тебя на вкус? Сколько губ ты целовал? Нотт повернул голову в её сторону и с удивлением всмотрелся в лицо любимой. Его рот был плотно зажат ремешком, поэтому ответить ей ничего Тео не мог. Какие измены, любимая? Он никогда никого так в жизни не желал, как её одну. Алекто горько плакала, старательно вырезая ножом на его руке какие-то узоры. Слёзы крупными каплями скатывались по щекам и падали на красный бархатный лиф её платья, оставляя тёмные пятна. Он сам во всём виноват. Он недостаточно доказал ей свою любовь. В месте порезов кожа отекла и слегка потеряла чувствительность, поэтому было почти не больно. Ей намного больнее. — Ты это заслужил, — печально произнесла она, закончив узор. Тео перевёл взгляд на свою руку — «Шлюха». Что ж, он будет носить этот подарок с честью и положит всю свою жизнь, чтобы доказать ей свою любовь и верность. К кровати неслышно подошёл Амикус и провёл пальцем по его ране. Тео безразлично вернул взгляд в потолок. Он был сам виноват во всём. — Ну вот, ты его испортила. — Амикус спустил ремешок на шею и приложил к губам Теодора свой бокал. Вино неаккуратно разлилось по подбородку и стекло на простыню. Нотт сделал безразличный глоток, совсем не ощущая вкуса. Кажется, это было что-то ягодное… Мужчина влажно лизнул его шею, слизав расплескавшуюся жидкость, поднялся губами к челюсти и слегка прикусил зубами. Дрожь омерзения пробежала по всему телу Тео, но благоразумнее было стерпеть. Ему не хотелось расстраивать Алекто очередной ссорой с её братом. — Не смей говорить так! — Зато Алекто сама оттолкнула близнеца от своего возлюбленного, не забыв пнуть его ногой напоследок. И вновь обратила жадный взор на Тео. — Мой любимый, прекрасный мальчик. Улыбнись мне, у тебя такая чудесная улыбка… — лихорадочно-ласково шептала она, аккуратно усаживаясь на него сверху и плотно придавливая своим весом к кровати. Теодор послушно улыбнулся, за что был вознаграждён коротким, больше похожим на укус, поцелуем. — Ты же никогда больше не произнесёшь этих грязных слов? Ты же будешь всегда мне улыбаться, да, любовь моя? — с сомнением спросила она и провела короткую линию ножом по груди. Алекто не вкладывала в это движение никакой силы, и холодный металл приятно проскользил по разгорячённой коже Теодора, отчего тот измождённо простонал. Ему казалось, что кровь нагрелась до состояния кипения и скоро прорвётся крупными волдырями по всему телу. Только она одна могла унять эту лихорадку. Кэрроу обвела острым лезвием круг у сердца, будто размышляя, вонзить или нет. Тео с радостью принял бы и этот её дар. — Клянусь. — Больше всего хотелось припасть губами к её коже, слизать солоноватый пот и почувствовать тяжёлый мускусный запах её волос и репейного масла, которым она их всегда укладывала. Но любимая лишь покровительственно улыбнулась и с силой вдавила кончик ножа в место под левой ключицей. Нотт непроизвольно дёрнулся от боли, и Амикус плотно прижал его плечи к кровати. Тео стиснул зубы, принимая каждый новый порез как благословение своего прекрасного ангела. Он сохранит их все. Алекто пыхтела и корпела, вырезая какие-то полосы. Теодор старался не дёргаться, чтобы не мешать ей. Ладонь Амикуса на плече сжала его сильнее, и он услышал, как звонко щёлкнула пряжка его ремня, а следом звук расстёгивающейся ширинки. Ну да, ты прав, братец, самое время немного подрочить. А как же кресло? Или ты решил здесь устроиться? Судя по раздавшемуся в десятке дюймов стону, Амикус занял первые места в зрительном зале. Тео не стал поднимать голову, лицезреть чужой член совсем не хотелось, поэтому он просто лежал и ждал, когда это всё закончится, отстранённо пытаясь угадать, что в этот раз подарит ему любовь. — Теперь ты точно его изуродовала, сестра, — сказал Амикус, когда та закончила своё творчество и отложила нож. Мужчина провёл пальцем от горла Тео до его сердца, смочил в крови самый кончик и очертил им сосок. Нотт безразлично стерпел и это прикосновение. Алекто в спешке нащупала молнию и стянула с Теодора брюки сразу вместе с бельём, высвобождая крепкий стояк. Его тело всегда было готово для неё… Штаны стекли по ногам, повиснув где-то в районе щиколоток, и теперь Теодор был словно дополнительно связан в ногах. Амикус судорожно раскачивал матрас где-то с краю кровати, и у него, видимо, никак не получалось финишировать, но Теодору было плевать, что там происходило с братцем, лишь бы любимая побыстрее оказалась рядом. Алекто активно копошилась под юбкой, в спешке стягивая с себя бельё. Она нетерпеливо швырнула широкие трусики в сторону, и Тео проследил траекторию их полёта взглядом. Красные, как платье. Малышка готовилась к их свиданию. Амикус громко, болезненно застонал, и Нотт вздрогнул от ощущения чужого тёплого семени на коже. Вот урод. Он откинул голову и с яростью взглянул ему в глаза, но тот расслабленно откинулся на спинку кровати и ухмыльнулся в бокал. Его сестра в это время безуспешно пыталась стянуть с себя платье, но, видимо, заклинило молнию, поэтому она просто раздражённо закатала подол до живота и уселась на Тео сверху. — Я же говорила, чтобы ты его не пачкал! — недовольно взвизгнула она. Её пухлая ладошка обхватила член Тео и провела несколько раз вверх-вниз. Орган радостно дёрнулся. Но это не ощущалось приятно, скорее даже больно: от чрезмерного напряжения, от долгого ожидания её ласк, от чувства нереальности происходящего. Алекто устроилась поудобнее, согнулась и лизнула мокрым язычком головку, пощекотав юрким кончиком уздечку. Под её ласками кровь вскипала и приливала к члену, тот болезненно пульсировал, и казалось, что вот-вот лопнет. Это всё напоминало агонию. Тео попытался двинуться, чтобы ей помочь, но жёсткая ладонь Амикуса прижала его к кровати. — Лежи, не двигайся, у тебя кровь идёт, — посоветовал он и размазал свою остывшую сперму по его плечу. И Тео пообещал себе, что когда-нибудь убьёт его. — Лежи, любимый, я сама, — согласилась Алекто, с чавкающим звуком оторвавшись от его члена, но вновь насадилась ртом до самого основания, и Теодор почувствовал, как головка упёрлась в тесное, горячее горло. Раны на груди и руке саднили, однако это было ничто по сравнению с тем ощущением облегчения, который дарил ему скользкий, горячий язычок Алекто. Нотт подался бёдрами вверх, распаляясь и желая от неё более активных движений. — Тебе больно, да? Сейчас я сделаю всё хорошо, — всполошилась та. Тео хотел что-то промычать про «сильнее, глубже, быстрее», но Алекто выпрямилась, придвинулась бёдрами поближе и одним резким движением насадилась на его член. До красных вспышек под опущенными веками. Не сдержавшись, он простонал и зажмурился — вид снизу на второй подбородок и бездонные дыры ноздрей как-то отвлекал. Но Кэрроу неплохо натренировалась в искусстве любви и знала, как правильно привставать, в какой момент нужно поменять темп и обхватить рукой яички. Единственное, чего она не знала, — это когда вовремя заткнуться. — Любимый, тебе хорошо? — её мерзкий скрипучий голос. Тео удивлённо поморгал, не понимая, всегда ли она так отвратительно тянула буквы или ему сейчас показалось? Алекто весила в полтора раза больше него. Она ритмично привставала, не забывая при этом ладонью нажимать на рану у сердца. Как же больно. Нотт сжал зубы, но всё равно болезненный вздох вырвался сквозь плотно сомкнутые губы. Секс с ней был не хуже пыток Беллатрисы. Мерлин, как не вовремя к нему начало возвращаться сознание, лучше бы он выпил всё зелье Амикуса до дна. Он прикрыл глаза, желая, чтобы она поскорее попользовалась им и уже отпустила. Чувствовал Теодор себя и вправду шлюхой: готовый, вечно услужливый мальчик для Алекто Кэрроу. Его тело покачивалось вместе с размеренными движениями женщины. Фрикции не приносили никакого удовольствия. Будто у неё под юбкой сидела голодная змея, которая решила проглотить Тео целиком и теперь засасывала в глотку его член, давилась, выплёвывала и снова пыталась заглотить. Вроде горячо и узко, но абсолютное ощущение противоестественности. Пусто, бессмысленно и хочется сдохнуть. Нотт с трудом сглотнул вязкую, как клей, слюну. Нет, так они оба никогда не кончат. А значит, это будет длиться вечно… Вечно… Вечно. Ему казалось, что в скрипе пружин отчётливо слышится это слово. Или он уже совсем спятил? Теодор протянул не раненую руку к Алекто под юбку, нашёл на ощупь лобок и очертил пальцем влажный, скользкий клитор. Та застонала и подалась ближе. Он откинул голову вверх, взглядом встретился с попивающим из своего бокала Амикусом. Алекто ускорилась и теперь скакала на Тео так, будто пыталась раздробить своими бёдрами его таз или сломать член. Дышать получалось через раз, потому что когда она опускалась вниз, то из лёгких выбивало весь воздух. Рубиновое вино в бокале Амикуса покачивалось вместе с ними в такт движениям. Алкоголь красиво кружил по стенкам бокала, оставляя размытые, полупрозрачные разводы. Это, видимо, было очень хорошее вино. — Что она на мне написала? — из-за размазанной крови на груди ничего не получалось прочесть. Алекто громко и шумно выдохнула, извещая о скором финале, и Нотт сильнее надавил ей на клитор, усилив трение. На пороге оргазма она всегда теряла чувствительность и приходилось жать так, будто пытаешься раздавить слизняка пальцем. Амикус поднял руку, салютуя бокалом: — Улыбайся. И вновь его сознание будто бы провалилось в сон. Тео вновь накрыло волной сладкого тепла и счастья — его девочка написала «Улыбайся»… Она любит его улыбку. Малышка так сильно любит его! Теодор перевёл взгляд на прекрасную, чудесную Алекто. Она была всегда так изумительна в первые секунды после оргазма, с этим лёгким румянцем на щеках и довольным блеском в глазах… Это делало его отупляюще счастливым на пару мгновений… А на следующий день всегда хотелось просто сдохнуть.

***

Теодор болтнул тёмно-красное вино в своём бокале. Секс — это просто фрикции, не Алекто, так кто-то другой, всё равно кто. Несколько минут удовольствия, а потом гаснет свет и прекрасные актёры на сцене становятся серыми, скучными людишками в изъеденных молью париках. И с Грейнджер будет так же. Зачем всё портить, когда можно сполна насладиться актёрской игрой? На его плечо неожиданно легла узкая ладонь, и Теодор вздрогнул, еле сдержавшись, чтобы рефлекторно не ударить в ответ. Тень Амикуса вечно мерещилась ему за спиной. Чёрт, он стал слишком часто терять бдительность рядом с ней. Гермиона встала рядом, и её взгляд замер на его руках. Тео только сейчас вспомнил, что закатал рукава, но опускать их уже было бессмысленно, она наверняка всё успела разглядеть. — Шлюха, — прочитала Гермиона вслух, и в её взгляде промелькнула жалость. Жалость? Ты серьёзно, Грейнджер? Девушка с клеймом грязнокровки, оставшаяся без дома, без родителей, без поддержки… И эта маленькая испуганная птичка жалела его? Её сочувствие ему точно не было нужно, оно только злило и вызывало раздражение. Нотт приподнял брови и смерил Золотую девочку недовольным взглядом. — Чужие слова нас не определяют, — печально произнесла она, видимо, приняв его выражение лица за ещё больший повод для жалости. Ну да, давай сейчас расскажем грустные истории из жизни и поплачем солёными, крупными слезами в жилетки друг друга. Теодор криво усмехнулся, не слишком желая поддерживать этот разговор, и Грейнджер неловко замолчала. Нотт часто за ней наблюдал в последнее время, даже начал немного понимать её, и сейчас хватило всего одного взгляда, чтобы догадаться, что она подошла не просто так. Ей определённо что-то от него нужно. Гермиона неловко теребила край чёрной рубахи, и Тео с любопытством проследил за её тонкими пальцами. Сквозь шелковую ткань отчётливо виднелись торчащие соски. В комнате действительно было прохладно, но холод это или другое напряжение? Девочка всё молчала. Она явно колебалась и собиралась с мыслями. Грейнджер даже пару раз тяжело вздохнула и приоткрыла рот, будто бы желая что-то произнести, но слова никак не срывались с губ. Нотт прикусил изнутри щеку, стараясь сдержать ухмылку — сомнения оппонента всегда хорошая почва для торга. Ну что, поторгуемся, Грейнджер? Только в чём твой интерес? — Я почувствовала, как ты меня поцеловал, — наконец медленно произнесла она, и Нотт подумал, что девочка закатит сейчас истерику, поэтому устало перевёл взгляд в окно, абсолютно не желая её слушать и мысленно обещая себе когда-нибудь создать универсальный приглушитель звуков. Но Грейнджер удивила. Немного помолчав и вновь собравшись с духом, она добавила: — Почему ты остановился? Почему он что? Тео подумал, что ему померещилось. Плавно, словно боясь спугнуть, Нотт развернулся и взглянул на неё по-новому. Что именно он упустил в самом начале? Грейнджер как-то странно на него смотрела, её лицо было полностью серьёзным, только карие глаза лихорадочно блестели в полумраке комнаты, словно там, в черепной коробке, полыхал пожар. Он улыбнулся — ощущение, что горишь заживо изнутри, было ему прекрасно знакомо. Что ж, видимо, Теодор ошибся, не за грустными историями в жилетку Гермиона сейчас пришла. А за чем именно? — Ты бы хотела, чтобы я продолжил? — уточнил он с нескрываемым любопытством, побуждая её высказать мысли вслух. Гермиона заметно смутилась и отвела глаза в пол. Наверняка не привыкла говорить такие вещи прямо, но Теодор решил, что и пальцем не пошевелит, пока она не попросит его о чём-то сама. Грейнджер очертила ногтем трещинку на деревянном подоконнике и всё так же, не поднимая глаз, прошептала: — Я натворила столько глупостей, хотя всегда думала, что поступаю верно, но всё, к чему пришла, — вот это сейчас. — Грейнджер немного помолчала. Видно было, как сложно ей даются слова. — Мне так одиноко и страшно, Тео. Очень. Я не хочу оставаться одна. Хотя бы не сегодня… — Она вновь затихла, но, тяжело вздохнув, через мгновенье продолжила: — Может быть, для этого мне пора перестать пытаться поступать правильно? И Гермиона взглянула ему в глаза, словно ожидая одобрения. Но Теодор лишь покачал головой. Погладить по головке и сказать, что ты молодец, пришла в этой задачке к правильному выводу? Повзрослей и принимай решения сама, Грейнджер. Но как же это ему было знакомо. Тео сам именно так и поступал — использовал других, чтобы заткнуть чёрную пустоту внутри себя. И в эту игру с ней играть не хотелось. — Это даст лишь кратковременное облегчение, — медленно произнёс Нотт, усилием воли заставляя себя хоть на секунду открыться ей и побыть искренним, девочка очень сейчас ошибалась. — А потом ты почувствуешь себя грязной. Теодор не знал, почему пытался её сейчас переубедить, в конце концов, все его игры всегда сводились к тому, чтобы трахнуть и потерять интерес. И с ней у них это когда-нибудь случится, но сейчас, в самом начале, он просто ещё не хотел её отпускать. Потому что иногда, в редкие моменты, ему казалось, что Гермиона — это тот человек, который способен показать ему свет в кромешной тьме. Сегодня им обоим стоило быть сдержаннее. Теодор раздражённо взглянул на неё, прикидывая, как бы уложить её спать. Щёки Грейнджер пылали алым болезненным румянцем, но она смотрела прямо ему в глаза, словно бросая вызов. В этом противостоянии взглядов ему даже показалось, что они поменялись ролями, и теперь она — злой и страшный Пожиратель, а он — правильная девочка-отличница. — А вдруг я хочу испачкаться? — упрямо проговорила она, грозно нахмурила брови и свела губы в тонкую линию. И, видя её боевой настрой, Теодор даже всерьёз испугался, что это его сейчас завалят на диванчик, как изнеженную жеманную леди, а он будет краснеть и глупо хихикать, уворачиваясь от её поцелуев. Тео криво усмехнулся и затянул потуже шнурок на поясе пижамных штанов. На всякий случай. С другой стороны, Грейнджер была… миленькой? К тому же, вчерашний вечер в парке не на шутку разжёг его самого и оставил мерзкое ощущение незаконченности. И какую такую невинность он из себя сейчас строил? Просто делай что хочешь. Потому что можешь. Потому что хочешь. На этой мысли его правильность и закончилась. Возможность отпустить себя на свободу казалась весьма заманчивой. Нотт с сожалением подумал, что не продержался в правильном амплуа и трёх минут, но он поработает над этим в следующий раз… с кем-нибудь другим. Тео провёл кончиком языка по нижней губе и плавно отставил стакан на подоконник. В тишине было отчётливо слышно, как глухо проскользило стекло по дереву. Гермиона сосредоточенно следила за каждым его движением. Теодор ловко спрыгнул и не спеша, словно крадущийся хищник, обошёл Грейнджер со спины, встав сбоку. Он остановился в жалком дюйме, намеренно вторгаясь в её личное пространство и выдерживая долгую паузу. Стоял настолько близко, что видел, как беззащитно пульсирует жилка на шее и как блестят капельки пота в тусклом свете ночника. — Бу! — внезапно выдохнул ей на ушко, и её губы дрогнули. Но Гермиона не отшатнулась и не отступила ни на шаг. Теодор улыбнулся и медленно обошёл миниатюрную фигурку по кругу, осматривая с ног до головы, словно товар на чёрном рынке. Это же так унизительно, Грейнджер, когда на тебя смотрят, как на игрушку, правда? Девочка глядела ровно перед собой, часто дышала и сжимала в кулак край чёрной рубашки. Напряжённая и собранная, словно собралась в последний бой. Пускай. Наверное, сейчас наступило время, чтобы узнать ответ на главный вопрос этого вечера? Теодор двумя пальцами медленно приподнял шёлковый край рубахи, обнажив бледное стройное бедро. Он ожидал, что она его остановит, но Гермиона даже не посмотрела в сторону Тео, упрямо уперев взгляд в темноту за окном… На ней не было белья. Он несколько секунд молча разглядывал гладкую кожу, казавшуюся в полутьме белой, словно сливки, затем недовольно цокнул языком и с пренебрежением отпустил ткань. Мрачная, голодная похоть затопила его. Всё это время на ней не было белья? Ночевать в таком виде с мужчиной. Немыслимо. У этих гриффиндорцев абсолютно нет стыда. Она провоцировала его с самого начала? И кто из них пушистый наивный птенец, а кто шлюха? Ему мстительно захотелось отыграться. Мысль, что кто-то тоже мог с ним играть, разозлила до глубины души. Ты хотела испачкаться, Грейнджер? Теодор вновь обошёл по кругу и замер у неё за спиной. Не касаясь, намеренно выдерживая паузу и предоставляя шанс передумать. Она же, похоже, отступать не собиралась. Стояла, высоко вздёрнув подбородок, но было заметно, как сильно она нервничала. Её выдавали подрагивающие пальцы, которые Грейнджер не знала, куда спрятать, напряжённая ровная спина, искусанные губы… И это её состояние пробуждало в нём больной азарт. Ощущение власти над другим человеком пьянило и раззадоривало. Теодор немного придвинулся, наслаждаясь тем, как Грейнджер вздрогнула, и втянул носом запах её волос — цитрусовый шампунь и едва уловимый миндаль, такой тёплый, одурманивающе пряный. А как она поведёт себя, если он сделает так? Нотт прислонился к её спине своим твёрдым стояком и грубо обхватил за бёдра, крепко прижимая и лишая возможности отпрянуть. Услышал, как Гермиона шумно выдохнула, ощутил ладонями, как напряглись её мышцы. И следом же, не давая ей возможности возразить, его рука задрала ткань рубашки. Всё это время на тебе не было трусиков, да? Гермиона попыталась развернуться всем телом, но он ей этого не позволил, крепко прижав здоровой рукой к своей груди. Кончиками пальцев второй он погладил обнажённую кожу, нагло пройдясь от бедра к животу, а затем вниз, к лобку, уверенно обведя по кругу клитор, но не проникая внутрь. Она вся напряглась и сжалась. Неприятно, когда чужой, незнакомый человек делает с тобой так? Но ты же хотела испачкаться? — Не… — Грейнджер тихо всхлипнула. — Тебе придётся слушаться, — не дожидаясь возражений, Теодор озвучил своё единственное условие и отошёл к подоконнику. — Или можешь идти, — бросил он, не оборачиваясь и пряча от неё свою довольную улыбку. В тёмном отражении стекла Нотт видел, как она закусила губу и в смятении посмотрела на дверь. Наверняка Грейнджер уже сейчас чувствовала себя испачканной, а он ещё даже не начал. — Хорошо, — наконец произнесла Гермиона, и в этом голосе звучало какое-то обречённое спокойствие висельника. Зажигательный настрой, ничего не скажешь. А с другой стороны, на её чувства ему было плевать. Ему хотелось собственной свободы. Поэтому, повинуясь странному порыву, Теодор потянул за ворот и снял с себя футболку, обнажая торс полностью и наслаждаясь ощущением прохладного воздуха на коже. Тело горело. Когда только ему успело стать так жарко? На самом деле он никогда ни перед кем из партнёрш не обнажался настолько. Постоянно прятать шрамы магией было неудобно, поэтому Теодор взял в привычку носить одежду с длинными рукавами, разрешая девушкам максимум расстегнуть пуговицы на груди. Но здесь и сейчас хотелось не только испачкать её всю, но и очиститься самому. Словно на исповеди. Вот он я, Грейнджер, отпусти мои грехи и пусти уже в рай. Он плавно развернулся, предоставляя Гермионе возможность хорошенько разглядеть его всего. Нотт так часто ловил её любопытные взгляды, что было интересно, как же она теперь себя поведёт, когда всё буквы его кроссворда раскрыты. Несколько мгновений Грейнджер блуждала взглядом по его груди, животу, руке, затем закусила нижнюю губу, и её брови жалостливо поползли вниз. Серьёзно? Тео провёл пальцами по шраму у сердца и снисходительно улыбнулся. Всё ещё жалеешь меня? Он тоже свёл брови и выпятил нижнюю губу, повторяя её жалостливое выражение лица. Давай, пожалей меня хорошенько, Гермиона. Пошло облизал верхнюю губу, задержав на ней кончик языка. А потом я хорошенько пожалею тебя. С головы до ног смерил её голодным взглядом и вздёрнул бровь. Грейнджер моментально нахмурилась, уловив его похотливый намёк. Тео хохотнул и в два шага приблизился к ней. — Держи руки за спиной, — свой неискренний смех он оборвал резко, в контраст произнеся эту фразу с такой отстранённой интонацией, какой он разговаривал со всеми, кто был ниже его по статусу. Чем окончательно смутил её. Гермиона растерянно на него взглянула, и Нотт ответил ей долгим холодным взглядом, будто бы перед ним стоял грязный, оборванный эльф-домовик. Правильно, Грейнджер, ты понятия не имеешь, с кем связалась. И не забывай об этом. Так и не дождавшись, когда она выполнит приказ, Тео грубо обхватил пальцами узкие запястья и властно завёл ей их за спину. Он старался не касаться её руками больше необходимого. Это тоже была игра. В пренебрежение. И если он сорвётся, если она вдруг почувствует его интерес, то он проиграл. В паху ныло и пульсировало, а пальцы дрожали от нетерпения. Ему уже хотелось ощутить, как она будет крепко сжимать его, сидя сверху или лёжа под ним и широко расставив ноги… Теодор ещё не решил, как всё у них произойдёт, но вариантов была масса. Возможно, он попробует их все. Нотт медленно пошевелил запястьем, пытаясь отвлечься на боль в руке, и в голове возникла заманчивая идея. Кажется, он придумал, как обойти рамки своей же выдуманной игры и ничего не нарушить. Специально громко щёлкнув замочком кобуры, Тео вытащил из-под штанины любимый нож и, поигрывая им, встал напротив Грейнджер. Та нахмурилась и напряжённо проследила, как он перекатил Матильду между пальцами. Теодор изогнул бровь. — Боишься, Цветочек? — с иронией спросил он и сбалансировал клинок на двух пальцах. — Нет, — твёрдо ответила она и упрямо поджала губы. Кончиком лезвия Нотт приподнял её подбородок, с любопытством заглядывая в глаза. Они у неё были карие, красивые и глубокие, словно дремучая дубовая чаща, но теперь в дополнение ко всему прочему в них медленно расцветала растерянность, даже страх. И это его устраивало больше, чем жалость. Теодор мрачно улыбнулся одними уголками губ, перехватил поудобнее нож и резко, грубо распорол рубашку прямо на ней. Она испуганно вздрогнула, но Тео не обладал великим запасом терпения, чтобы медленно расстёгивать каждую пуговичку. Одним коротким движением он сдёрнул остатки ткани с её плеч, и Грейнджер неловко попыталась прикрыть себя руками. Теодор не позволил. — Ты держишь руки за спиной, — медленно и отчётливо повторил он, словно она его плохо расслышала в первый раз. Затем отрезал от ткани шёлковую полосу и связал ей запястья. Его тело и каждая мышца ныли от скапливающегося напряжения, хотелось направить руки Гермионы на себя, или коснуться её самому, но кроме этого вынужденного действия он до неё больше не дотронулся. Наоборот, боясь не сдержаться, Теодор немного отстранился и скрестил руки на груди, разглядывая её обнажённое тело, её небольшую красивую грудь, родинки, тонкие полоски белых шрамов, впадинку пупка и полное отсутствие волос внизу. Грейнджер выглядела даже лучше, чем он предполагал. Беспомощная. Связанная. Тео жадно рассмотрел её всю, прежде чем вновь вернуть взгляд к лицу, но Гермиона смущённо отвела глаза в сторону. Её щёки порозовели настолько, будто бы она только что полчаса бегала в тридцатиградусный мороз, и Нотт подумал, что покраснеть сильнее просто невозможно. А ещё, помимо румянца, на её лице, как искорки пламени, полыхали веснушки и алели искусанные губы. Ему отчаянно захотелось прижаться к ней глубоким, голодным поцелуем, но всё, что он позволил себе, — это ласково, изучающе провести пальцами по щеке вниз к шее и ключицам. Теодор попытался представить, как это было бы, если б он её любил? Но на этот вопрос в душе ничего не откликнулось. Будто бы Нотт кинул камешек в бездонный колодец и так и не услышал, как тот приземлился на дно. Тео почувствовал колючую досаду. Он раздражённо отдёрнул руку, постоял, поглаживая себя по низу живота и хмурясь. Почему вообще люди любят друг друга? За идеальное тело? При взгляде на обнажённую Грейнджер член бодро дёрнулся в штанах. О да, тело Гермионы ему определённо нравилось. Теодор вновь медленно провёл лезвием по её животу, наблюдая, как подрагивают напряжённые мышцы. Золотая девочка судорожно втянула в себя воздух, но не произнесла ни звука. Умница. Говорить он ей тоже не разрешал. Её обнажённое тело и нож, на лезвии которого красиво отражался синий свет ночника… Это было почти как поэзия. Не прикладывая силы, Тео провёл сталью по её коже, плавно и медленно очерчивая каждую родинку, наслаждаясь её мягкостью, беспомощностью. У груди, рядом с сердцем, слегка надавил и перевернул клинок остриём, намеренно пугая. Карие глаза Гермионы влажно блестели, будто бы вот-вот на них появятся слёзы. Кровь стучала в висках Тео от вида холодного, острого лезвия, скользящего по её груди. Кончик замер у соска, и Теодор нажал сильнее, отчего Грейнджер беспомощно дёрнулась, но, очертив полукруг, он просто опустил нож, еле сдержавшись, чтобы не припасть губами. Все мышцы в его теле будто бы скрутились в тугую пружину. Нотт вгляделся в её лицо: серьёзное, собранное, как перед прыжком в холодную воду Чёрного озера. Задумчиво упёрся языком во внутреннюю сторону щеки, ухмыляясь. Такая послушная. А может, люди любят друг друга за послушание и удобство? Или просто сильный ломает слабого, подчиняет себе, а потом прячется за словами о любви? Удобно же. Однако Грейнджер послушной не была. Видимо, восприняв его долгий взгляд за сигнал, что теперь её черёд действовать, она подалась вперёд и прижалась к нему голой грудью. Теодор почувствовал, как твёрдые соски соприкоснулись с его разгорячённой кожей, и в следующий миг ощутил мягкие девичьи губы на своих. Её поцелуй был влажным и слегка неуверенным. Гермиона так аккуратно ласкала его своим упругим языком, что захотелось задохнуться от умиления. Ты такая милая и очаровательная, Цветочек. Наверняка щёки уже пылают огнём. Он обхватил пальцами её подбородок, слегка наклонил и развязно лизнул, оставляя на коже мокрый след. Хотелось слизать весь её стыд и невинность. Его палец пробежался по губам Гермионы. Наблюдая, как они приоткрываются, Теодор безмолвно покачал головой — всё же ты проиграла, Грейнджер. Ты сдалась первая, и приз теперь мой. — Я не разрешал тебе касаться меня, — его низкий голос нарушил тишину и эхом прокатился по маленькой комнате. Золотая девочка растерянно нахмурилась. Ты думала, я отвечу тебе нежностью на нежность? Как мило. Но нет, Грейнджер, все вокруг только используют друг друга. Любви не существует. Пора бы уже и тебе это показать. — Возьми мой член в рот, — медленно, отчётливо произнёс он и потянул за полоску ткани за её спиной, развязав руки. Золотая девочка на секунду замешкалась, пытаясь осознать, чего именно он от неё хотел. Видимо, это требование никак не укладывалось в её картину мира. Все сомнения Гермионы буквально были написаны на лице: вот она тревожно нахмурилась, следом сжала губы и наверняка подумала, что, может, ей это послышалось. Теодор не стал повторять. Всё ты прекрасно расслышала. Её растерянный взгляд скользнул по его груди, вниз к животу и задержался на шраме «Милый». Он видел, как беззвучно шевельнулись её губы, когда она тихо прочитала это слово, и не сдержал улыбки. Милый, милый, не сомневайся. Беллатриса плохого не посоветует. Грейнджер растерянно оглянулась, явно продумывая пути отхода, и Тео подчёркнуто равнодушно кивнул, соглашаясь с тем, что она может уйти в любой момент. В конце концов, сама пришла к нему, пусть сдаётся и испуганно бежит. Плевать. Но вместо ожидаемого побега он неожиданно ощутил тёплую узкую ладонь на своих рёбрах. Девочка на мгновенье замерла, словно сама не ожидала от себя этого, затем неуверенно очертила кончиками пальцев его пресс, следом осторожно ослабила шнурок на пижамных штанах. Тео свёл губы в трубочку, тихонько присвистнул и легко рассмеялся. Какая храбрая. Но при этом не стал подсказывать или направлять, лишь склонил голову набок, жадно впитывая малейшие проявления её эмоций. Он видел, как сильно она колебалась, и ему это нравилось. Развязав шнурок, Грейнджер опять засомневалась и решила просто потянуть время. Она нерешительно прижалась губами к его шее, кончиками пальцев проводя по ключицам. Влажно поцеловала. Теодор стиснул зубы. Ему до безумия хотелось прижаться к ней самому, сжать до болезненного стона, впиться в её хрупкое тело, чтобы она задыхалась и дышала им. Нотту стоило большого усилия просто стоять и не двигаться, пока та изучала его, но он решил ей позволить это. Пусть соберётся с мыслями. Она невесомо водила пальцами по рукам, мышцам, пробежалась по шрамам… Наконец, наигравшись с его телом, Гермиона нерешительно погладила сквозь ткань болезненно возбуждённый член и плавно опустилась к ногам. Один этот её вид на коленях завёл его не на шутку. Грейнджер вновь замерла, ошарашенно разглядывая выпуклость у своего лица. Подняла на него растерянный взгляд. Но Тео промолчал. Он не торопил и не подгонял, а просто склонил голову, наблюдая за тем, что же Цветочек будет делать дальше. Гермиона осторожно дотронулась кончиками пальцев до резинки трусов и медленно потянула вниз, высвобождая пульсирующий стояк. По его чувствительной коже прошёлся холодный сквозняк, поднимая волну мурашек на руках и шее. Она аккуратно спустила с него бельё к самым щиколоткам и вновь замерла, разглядывая его, полностью обнажённого. Член задорно торчал, влажно поблёскивая сочащейся смазкой. «Ну теперь точно сбежит», — подумал Теодор, но Гермиона скользнула руками по его бёдрам и нерешительно провела пальцами по выступающей венке, словно раздумывая, как подступиться. Нервные рецепторы послали в мозг сладкое, тёмное чувство предвкушения. Она аккуратно сжала основание кольцом пальцев, провела рукой по всей длине и обратно, размазав большим пальцем выступившую смазку, и неуверенно прикоснулась губами к обострённо-чувствительной головке. Так нежно… Тео застонал и до боли прикусил губы. — Смелее. — Он мягко погладил её по волосам. Гермиона нежно обхватила член всей ладонью, скользнула влажным языком по венкам, оставляя прохладный мокрый след, и принялась осторожно касаться головки самым кончиком, очерчивать её по краю и несмело посасывать губами… Она делала это как-то неловко и неумело, что даже раздражало. Тео начал терять терпение и поэтому просто надавил ладонью на затылок. — Возьми его, — вновь повторил он. Пот стекал по вискам, кудри мешали и лезли в глаза. Теодор зачесал ладонью волосы на затылок, но они вновь рассыпались по лбу. Чрезмерное напряжение начало перерастать в жгучее раздражение. Нотт нетерпеливо двинул бёдрами ей навстречу, и Гермиона слегка втянула в рот тонкую кожу. Лучше, но недостаточно. Он погладил её по волосам, еле сдерживаясь, чтобы не собрать копну в кулак и просто не вдолбиться в неё самому. — Смелее, — прошипел сквозь зубы. Придерживая рукой у основания, она крепко сомкнула губы и старательно вобрала его член глубже. Внутри неё было влажно и тесно. Головка упёрлась в рельефное нёбо, и ему захотелось толкнуться дальше, прямо в горячее горло. Но она, судорожно вздохнув, отстранилась и посмотрела на его член так озадаченно, словно это было уравнение. Дать тебе учебник? Тео закусил губу, чтобы не засмеяться вслух. Подсказывать ей ничего не хотелось. После небольшой паузы Гермиона вновь дотронулась губами, обвела языком каждую венку, уретру и приласкала уздечку. Грейнджер делала это так старательно и выверено, будто прокручивала в голове план-схему по анатомии. Три секунды на одно действие, три секунды на другое… Но ему даже нравилось. Наконец она начала осторожно насаживаться ртом на член, пытаясь с каждым разом взять чуть больше и помогая себе мокрыми от слюны пальцами. И это ощущалось прекрасно. Теодор запустил свою руку в её волосы, простонав что-то между «не останавливайся» и «охуеть». Грейнджер послушно двигала головой, и Теодор в изнеможении прикусил губу. Нет, это не был самый техничный минет в его жизни, он даже не был самым страстным в его истории. Неуверенный, осторожный — да. Но это было больше, чем простое физическое возбуждение. Теодор хотел именно её. И поэтому чувствовать полные, мягкие губы Гермионы, аккуратно скользящие по его члену, было восхитительно. Он со стоном откинул голову, не совсем веря в то, что происходило прямо сейчас. Проститутка уже давно бы заглатывала, влажно чмокая, но Грейнджер оказалась такой нежной и старательной, что можно было кончить только от осознания того, кто стоял сейчас перед ним на коленях. И с каким усердием она вбирала в рот его член! Нарастающее возбуждение сбило тонкое, неприятное, царапающее ощущение. Его словно резко вернули с небес на землю. Ну конечно, мог бы и догадаться, что так произойдёт. — Зубы, — недовольно процедил он, потеряв всякое терпение. — Спрячь их и хорошенько используй свой язык. И, не дожидаясь её реакции, толкнулся внутрь, сжав пальцами кудри и в блаженстве застонав, когда Гермиона вновь насадилась ртом на член. В этот раз инициативу решил взять он сам, покачивая бёдрами и стараясь не проникать совсем глубоко. Тео сильно сомневался, что девочка обрадуется, если он начнёт её жёстко долбить в самое горло. Поэтому его движения были плавными и аккуратными. Время замедлилось и превратилось в тягучую патоку. Он ощущал всё до мельчайших деталей: её мокрый упругий язык, гладкую полость рта, полные мягкие губы, сомкнутые вокруг скользящего члена. Но когда она, стоя на коленях, встретилась с ним своим затуманенным взглядом, у его внутренней пружины будто отпустили спусковой крючок. И Тео понял, что пропал. Захотелось больше, глубже и сильнее. Ждать и растягивать сил больше не оставалось. Поэтому Нотт жадно подался вперёд, надавив ей рукой на затылок, и почувствовал, как кончик её носа уткнулся в волосы в низу его живота, а следом услышал её шумный вздох. Его движения сбились с ритма, став более глубокими. Грейнджер что-то возмущённо мычала. Теодор почувствовал, как головка упёрлась в тесное горло. Он уже не мог и не хотел останавливаться. Плавный, мягкий секс превратился в рваные, грубые толчки. Он двинулся ещё несколько раз и остро, бурно кончил прямо в её тугой, жаркий рот. Его накрыло чувство онемения, свободы и бессмертия. Просветление снизошло на каждую клеточку его тела, он стал лёгким и невесомым, словно ангел, воспаривший на сильных белоснежных крыльях в небо. — Глотай, — благословил он, опустил руку, позволяя своему члену выскользнуть из её рта, и потрепал по волосам. Только Гермиона отчего-то благодатью не прониклась. Она с силой оттолкнулась от его ног и зашлась то ли в кашле, то ли в рвотном позыве. Но Теодор блаженно улыбнулся и прикрыл веки. Священный поток нервных импульсов перегрузил организм, отключив слух, зрение и осязание, оставив только шум от тока крови в ушах. Секунда-две, и его словно окатило холодной водой. Он широко распахнул глаза, сфокусировав взгляд на кудрявых локонах и ссутулившейся фигурке, жадными глотками осушавшей вино прямо из бутылки. Блядь. Сорвался и просто грубо трахнул её в рот. А планов-то было! Стало немного неловко. Поступил как всегда — использовать и забыть, одноразовый секс, одноразовые девушки… Нет, он же хотел попробовать что-то новое. Ладно, с чувством влюблённости у него было туго, но как вообще поступают влюблённые мальчики? Теодор, наверное, должен ей что-то сказать, что-то ободряющее? Например, твоя мама могла бы тобой гордиться, Грейнджер. Или, может, спасибо? Ага, и отсчитать премию за отличную работу. Во рту пересохло, в голове оглушающе звенела тишина. Где все дельные мысли, когда они так нужны? Тео с трудом двинул разбухшим, словно губка, языком и облизал сухие губы. В голове крутилось только то, что нужно было что-то срочно сказать. — Достаточно испачкалась? — возможно, не лучший выбор фразы, только слова вырвались сами собой. Но Теодор посчитал, что это даже лучше, чем сообщить ей, как она прекрасно смотрелась на коленях с его членом во рту. Хотя воспоминание об этом было весьма и весьма возбуждающим, и, по его мнению, это могло стать вполне достойным комплиментом. — Н-не знаю. — Гермиона села и попыталась выровнять дыхание. — Это было странно. На самом деле, мне не с чем сравнить. Тео особенно отметил последнюю фразу. Не с чем сравнить? Его губы непроизвольно растянулись в довольной ухмылке. Да он сдохнет тут сейчас от умиления. Я забрал твою оральную девственность, да, девочка? Как знал, что стоило с ней быть понежнее. Нотт с сомнением посмотрел в её сторону. А ведь для первого раза совсем неплохо. Грейнджер сидела на полу, оперевшись о диван, и размеренно дышала. Он мог поспорить, что там, в кудрявой голове, она прогоняла какую-нибудь мантру, что-то вроде «Я никогда больше не буду брать всякую гадость в рот, особенно член Теодора Нотта…». Мягкие локоны растрепались и каштановым хаосом лежали на плечах… Тео опустился рядом и намотал одну прядь на палец, свет ночника пробивался сквозь её волосы, окрашивая их в таинственный синий. Ему нравилось. — Ты такая прелесть, Цветочек, — улыбнулся ей беззаботной мальчишеской улыбкой и со всей своей аристократичностью поднёс её руку к своим губам. — У меня есть имя! — как-то внезапно вспыхнула она и слабо замахнулась, чтобы то ли оттолкнуть, то ли шлёпнуть его по плечу… Теодор быстро поймал её руку в воздухе, болезненно поморщившись от боли в пальцах. Она всегда так агрессивно реагирует на комплименты? Ладно, ей действительно было за что злиться. Нотт мягко опустил её запястье и пробежал пальцам вверх до самого плеча. Знаю, знаю, что задолжал. Поддел её подбородок, разворачивая поудобней лицом к себе, и прижался губами, позволив своему языку скользнуть к ней в рот. Он видел, как широко Гермиона распахнула глаза и оцепенела. Наверняка думала, что после того, как он кончил туда, должен был теперь избегать поцелуев с ней, но на самом деле ему было плевать. Тео не был брезглив. При этом её губы имели приятный вкус ягодного вина, которое она пила минуту назад, и лишь где-то на грани ощущался лёгкий солоноватый оттенок. Ему всё нравилось. Он мягко сжал здоровой рукой её грудь, невесомо очертил пальцами сосок, нагнулся и со вкусом всосал. Получилось абсолютно развратное причмокивание. Теодор проследил взглядом, как влажно блестит от его слюны кожа, затем провёл носом от одной груди к другой и так же мокро поцеловал второй сосок, невесомо пощекотав языком. Гермиона слегка подалась вперёд. Он улыбнулся и подул, прекрасно понимая, какое ощущение оставляет холодный воздух на разгорячённой коже. Девочку хотелось ещё немного подразнить, да и самому требовалось время, чтобы восстановить силы. Что она там говорила про своё имя? Нотт довольно посмотрел ей в глаза и лениво протянул: — Ты так прекрасна с моим членом во рту… Уитни? — и изогнул бровь, задумчиво постучав пальцем по губам, будто всерьёз не мог вспомнить, кто же сейчас сидит перед ним. Гермиона нахмурилась и, судя по гневному взгляду, правильно уловила ход его мыслей, потому что следующим, что он сказал, было: — У тебя такого охуительного цвета соски, Стефани. Идеальная форма, очень удобная, между прочим. Грейнджер возмущённо выдохнула, прикрыла руками грудь и отвернулась, перекинув копну волос через плечо, видимо, пытаясь таким образом сильнее спрятаться от него. Даже по кудрявому затылку было видно насколько сильно она разозлилась. — Прекрати… Виктор! — вяло парировала она. Виктор? Теодор со смехом фыркнул. Какое банальное имя. Его взгляд замер на паре тонких прядей волос, что прилипли к шее, и он нежно коснулся подушечками пальцев её плеча, чтобы осторожно их убрать к остальным. — Шея у тебя тоже очень красивая, Маргарита… — произнёс Тео и провёл кончиком носа по мягкой коже, а уже через секунду прижался к ней губами. При этом Нотт внезапно для себя осознал, что ему действительно нравилось её касаться. Поэтому, не став останавливаться, скользнул носом выше, к самому уху, и втянул её аромат. Запах секса и пота — всё как он любил. Гермиона слегка отклонилась назад, касаясь лопатками его груди, и немного расслабилась. Теодор обнял её и положил подбородок на плечо, прислушиваясь к их общему дыханию. На душе почему-то было спокойно и хорошо. Может, люди как раз и любят друг друга за это? Когда можно просто молчать рядом и ощущать себя свободным, даже тесно прижавшись к другому? Они оба были обнажены, но ни одну, ни второго это не смущало. Нотт ласково обвёл кончиками пальцев впадинку пупка, наблюдая, как её кожа покрывается мурашками. Почему-то это казалось таким естественным: сидеть сейчас голыми на деревянном полу и просто прижиматься друг к другу. Тео удивлённо подумал, что ни с кем раньше не находился настолько действительно близко. Интимно. Гермиона откинула голову, взглянув ему прямо в глаза, и Нотт, не сдержавшись, прижался губами, жадно и страстно её целуя. На удивление, девочка с не меньшим жаром ответила. Сколько они так просидели, сплетаясь языками, он не знал. Время перестало существовать. Они развратно целовались и гладили друг друга, откровенно лаская, с пошлыми влажными звуками посасывали губы, кусались и вжимались обнажёнными телами. А когда Гермиона отстранилась, то её взгляд был горячим и дразнящим, будто бы там, в темноте карих глаз плясали искры Адского пламени. — У тебя красивые руки… Драко, — прошептала она и, не сдержав серьёзного выражения лица, озорно улыбнулась. Бам! На голову Тео словно надели чугунную кастрюлю и звонко ударили металлической поварёшкой. Он недобро сощурился и замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. Так-так. Стало неприятно. Драко? Эти пять букв внезапно пробудили в нём какую-то дикую жажду обладания. Захотелось её сжать и не отпускать, чтобы она выучила каждую букву его грёбаного имени наизусть. На секунду ему даже показалось, что он ощутил ревность. Хотя вряд ли, это чувство ему не было знакомо. Просто какое-то острое, жалящее ощущение. Такое, словно хлестнули кожаным чёрным ремнём по лицу и по губам, разбивая всё в кровь. Неприятное и возбуждающее. Он облизал солоноватые от пота губы и обхватив ладонями её за талию, заставив приподняться. Кажется, есть один неплохой способ выбить это из головы Грейнджер, к тому же, он ей сильно задолжал. Недолго поразмыслив над следующими своими действиями, Теодор нагнул девочку к дивану, почти насильно раздвинув коленом ноги и встал между ними, чтобы не посмела сжать. Задержался на несколько мгновений, разглядывая её в таком виде: аккуратная женская фигурка, покорно расставившая ноги и выставившая себя ему напоказ. Розовая, влажная, чуть раскрытая… Идеальный вид. Теодор сглотнул подступившую к горлу слюну, поймав себя на том, что залюбовался и слишком надолго остановился. Нотт видел, как она до побеления костяшек сжала край диванной подушки — видимо, из-за этой заминки девочка сильно нервничала. — Ты не двигаешься и не говоришь, — мрачно произнёс он интонацией, не терпящей возражений. В противовес своему голосу Тео успокаивающе погладил обнажённую кожу, с нажимом проведя пальцем между влажных складок, очертил клитор, и Гермиона еле слышно выдохнула, стараясь расслабиться. —Так кто я, Цветочек? — мягко спросил он. Грейнджер упрямо промолчала и приподнялась на локтях в попытке взглянуть ему в глаза. Но Тео надавил широкой ладонью ей на поясницу, заставляя сильнее прогнуться и лечь всем животом на сиденье дивана. Вновь провёл пальцем по набухшим половым губам, нашёл пальцем клитор и начал массировать, продемонстрировав ей, что будет в случае, если она станет его слушаться. Судя по тому, насколько влажной была Гермиона, всё происходящее её тоже заводило, и пусть она не строит ему тут невинные глазки. Интересно, Грейнджер так возбудилась, когда он играл с ножом или когда грубо заставил её себе отсасывать? Но вслух произнёс другой важный вопрос: — Кто я, Гермиона? Правой рукой Нотт выводил узоры внизу живота, лаская клитор, дразня и очерчивая контур влагалища, но не проникая внутрь. Грейнджер подалась бёдрами навстречу, но Тео вновь вдавил её в диван. Ему хотелось довести девочку до исступления, до спутанных мыслей и болезненного напряжения мышц. Но пальцы на правой плохо слушались и повязка мешалась, так что Теодор не был совсем уверен, что у него получится достигнуть большого успеха. — Не знаю… Я ничего о тебе не знаю! — Гермиона что-то тихонько проговорила, поёрзала, подставляясь поудобней под его движения… — Ты и сам в себе потерялся! И он звонко, со вкусом шлёпнул широкой ладонью по ягодице, наслаждаясь звуком и наблюдая, как проявляется красный отпечаток на её коже. В общем-то, ответ был правильным, но ему просто захотелось это сделать. — Ты не двигаешься, — с лёгкой угрозой в голосе произнёс Тео, нажал на клитор, и Гермиона прерывисто выдохнула, но послушно осталась стоять на месте ровно в той же позиции, в которую он её поставил. Нотт погладил её ягодицы, слегка их раздвинув. Припухшие половые губы блестели от смазки, он развёл их и подразнил пальцем влажный вход. Может, попробовать языком? — И как же мне найтись, раз я потерялся? — не особенно вдумываясь в свои слова, произнёс он. От мысли прижаться к ней ртом и хорошенько вылизать, его член приободрился и привстал. О, здравствуй, друг, давно не виделись! Гермиона всё же приподнялась на локтях и обернулась, заглядывая ему в глаза со всей своей серьёзностью. Видимо, даже в такой позиции она решила подсказать ему, как исправиться. — Просто вспомни, что тебе приносило удовольствие, радость… Тебе надо… — слова перешли в тихий стон, когда Тео согнулся и провёл кончиком языка по нежным складкам, слизывая её возбуждение и ощущая её вкус. Удовольствие, радость, ага, именно этим он сейчас и займётся. Девочка была приятной, горячей, так сладко пахнущей цветочным мылом, что он не удержался и жадно впился в неё ртом, продолжая делать языком то, что секунду назад творил с нею пальцами. Гермиона шумно, со стоном выдохнула. И Теодор, довольный собой, повторил движение. Вновь и вновь. Его член налился кровью и потяжелел, хотелось прикоснуться к нему, чтобы снять напряжение, но он запрещал себе это, целиком сосредотачиваясь на одной Грейнджер. Только его язык и её клитор. Он лизал алчно, настойчиво, проникая внутрь, всовывая его глубже, буквально трахая её им. Ему нравилось, как она реагировала на него — страстно, не сдерживая стонов и не зажимаясь. Даже наоборот, девочка развратно ёрзала на его лице, сильнее подставляясь, но сбивая со всякого ритма. Так что в какой-то момент Тео даже пришлось держать руками её бёдра. В конце концов, Нотт настолько увлёкся, что не проконтролировал момент её оргазма. Грейнджер просто как-то неожиданно напряглась, сжалась и кончила, стекая всем телом на пол, словно вязкая каша. Он провёл пальцами по своим мокрым губам, вытирая смазку, и недовольно посмотрел в сторону Гермионы. И это всё? Почувствовав, что её больше не держат, та как-то неуклюже попыталась отползти от него подальше, и было видно, что руки её плохо слушались. Тео звонко цокнул языком и проследил за ней голодным взглядом. Ну уж нет. Он не планировал давать ей разрядку так рано, но это ничего не отменяло. Теодор притянул её за бёдра к себе, прижав спиной к своей груди, и потёрся о гладкую кожу крепким стояком, пачкая в сочащейся из члена смазке. Только девочка почему-то не вдохновилась, она как-то поникла и спряталась за волосами. — Я, кажется, всё. — Грейнджер явно боялась взглянуть ему в глаза, тихий голос забавно дрожал, будто бы ей было неловко. Гермиона подалась вперёд и попыталась на ощупь найти остатки рубашки, но Тео прижался ещё крепче, не давая выскользнуть. — Эй-эй, а как же «найди свой путь» и прочее? — нежно прошептал ей на ушко, убирая длинную прядь и целуя в плечо. — Я только начал искать! Она, конечно же, идеей не прониклась, снова попытавшись уползти, только Теодор совсем не планировал отпускать её от себя. Поэтому он просто поймал Грейнджер и нагнул к полу. — Вот так всегда, — он с осуждением цокнул языком, глазами блуждая по хорошенькой попке и влажной промежности. — Сначала давай я покажу тебе мир, а потом иди и броди в темноте сам. Так нельзя, Гермиона. Придерживая одной рукой, Теодор провёл головкой вдоль от ануса до клитора, раскрывая её набухшие половые губы и собирая обильную влагу. Грейнджер неуклюже ёрзала, пытаясь развернуться, но была надёжно прижата к полу его рукой. — Так поступают только очень плохие люди, а ты же у нас хорошая девочка… Теодор приставил член к её входу и слегка толкнулся, войдя внутрь всего на дюйм, но лишь для того, чтобы, звонко шлёпнув кожей о кожу, резко толкнуться на всю длину. Гермиона всхлипнула и так сильно сжалась, испугавшись его грубого толчка, что у Теодора перехватило дыхание. Он откинул голову, ловя под веками яркие белые вспышки и наслаждаясь ощущениями. Узко, тесно. Какая же она была узкая. Он мучительно медленно отстранился и снова со шлепком погрузился в неё, наблюдая, как влажный от их общей смазки член проскользил внутрь. Гермиона сладко всхлипнула и сжалась сильнее. Её мышцы были ещё напряжены, когда он вновь резко качнулся и снова глубоко вошёл внутрь. Тео делал это нарочно грубо, ему хотелось, чтобы девочка как следует почувствовала его напряжение, ощутила, насколько сильно он сейчас в ней нуждался, и больше не пыталась сбежать, оставив его в таком виде. Но при этом всё же Гермиону стоило расслабить, поэтому Нотт перестал прижимать её к полу и, перенеся вес на колени, вновь нашёл пальцем клитор. — Тео, я больше не могу… — пискнула она и жалобно посмотрела на него через плечо. Её руки дрожали, и она слабо упиралась ими в пол. Но Гермиона неплохо поработала вначале, поэтому Нотт был совсем не против, если б она просто прилегла и полежала, не двигаясь. Таким тёплым, почти горячим трупиком. В конце концов, он предлагал ей вернуться к дивану, сама не захотела. Поэтому вместо жалости он двинулся внутри неё членом вверх-вниз и услышал, как Грейнджер судорожно, будто задыхаясь, заглотнула воздух и странно застонала. Тео на мгновенье замер, не вынимая из неё член и прислушиваясь — это был хороший знак, или она действительно там собралась умереть? К счастью, девочка дышала. Нотт мог бы даже сказать, что это было вполне возбуждённое дыхание. — Спорим? — усмехнулся он, принимая «не могу» за вызов. Одну руку Теодор положил на бедро, направляя её на себя, а второй продолжил ласкать в той манере, в которой ей понравилось в самом начале. И в этот раз она уже громко, томно простонала. Нотт самодовольно усмехнулся — вот это то, что надо! Его бёдра быстрыми толчками ударялись о неё снова и снова, громко шлёпаясь и влажно хлюпая. В тишине комнаты это всё было так отчётливо, что ему показалось, будто их пошлые стоны мог слышать весь дом. И ему всё нравилось. Тео обожал все эти звуки. Он любил, чтобы было громко, мокро и развязно. Опять и опять. Теодор двигался в ней, чувствуя упоительный пряный запах их общего возбуждения, и это окончательно сводило его с ума. Нужно было сдержаться. Поэтому Нотт ещё несколько раз с силой толкнулся в неё и задержался внутри, прислушиваясь к собственной сумасшедшей пульсации. Сердце колотилось так быстро, будто бы это были последние секунды его жизни, и оно должно было отстучать весь свой неизрасходованный запас за минуту. Теодор прерывисто выпустил воздух сквозь зубы, пытаясь сдержаться и не кончить здесь и сейчас… Ему казалось, что каждая вена в теле натянута, словно струна. Было отчаянно сложно держать себя в руках. Тео старался не двигаться, сосредоточившись на том, чтобы Гермиона тоже горела и сходила с ума вместе с ним. Он ласкал пальцами, нажимал, сжимал, кусал за плечо и балансировал на грани собственного максимального напряжения, удовольствия и боли. Почти агония. Безумно хотелось подвести к этому и её. Девочка же оказалась более стойкой, чем он. Её, видимо, не устроила внезапная остановка, поэтому Гермиона, постояв неподвижно совсем немного, решила взять всё в свои руки и начала потихоньку двигаться сама, медленно насаживаясь на его член. Теперь пришла очередь самого Теодора жалобно стонать. Ему казалось, что он вот-вот готов взорваться, лопнуть от возбуждения, но её медленного темпа было недостаточно. Не хватало какого-то невесомого касания, и Тео был готов стонать, унижаться и умолять её о нём. Давай уже, сожми меня! Грейнджер кусала костяшки пальцев и сама пыталась сдерживать сдавленные крики. Видя, как она впивается зубами в собственные пальцы, Теодор усмехнулся и в отместку за свои мучения усилил давление на клитор. Её тихие стоны сменились звонким, жалобным поскуливанием. Ему тоже казалось, что вот-вот — и можно умереть. Возьмёт и лопнет от давления крови голова, надуются и треснут неловкие пальцы-сосиски, которые почему-то совсем перестали слушаться… Грейнджер всё продолжала и продолжала самостоятельно насаживаться на его пульсирующий член. Тео испуганно подумал, что если сейчас его бедное сердечко не выдержит напряжения и он случайно здесь откинется, то это её не остановит. Она даже не заметит. Нотт в ужасе широко распахнул глаза, наблюдая, как та сочно насаживалась на всю длину и с силой ударялась о его бёдра своей круглой, упругой попкой. Грёбаные, развратные тихони. Теодор выпустил весь воздух из лёгких и, мысленно попрощавшись с жизнью, тоже начал хаотично толкаться в её тело. Выходило как-то странно, потому что Грейнджер инициативу не уступила и они никак не могли попасть в общий ритм. Поэтому Тео просто пару раз дёрнулся и прижался к её спине, обхватив ладонью мягкую грудь, млея от нарастающего удовольствия и кончая глубоко внутрь неё. Вот и всё. Он умер. Вся жизнь вытекала из него тугой, горячей струёй. Может, люди любят друг друга за то, что именно вместе обретают свободу? Помогают высвободить свои мысли, страхи и тайные желания? Даже если ты грязный, испорченный, слабый… тебя любят, тебя принимают, и это дарит тебе крылья? В изнеможении Теодор навалился на девичье тело, придавив её бёдрами к полу, чудом балансируя на дрожащих руках и чувствуя, как толчками отступает последнее напряжение. Кажется, при этом он громко и несдержанно стонал, словно раненный грифон, но было плевать, в ушах всё равно шумело, и собственного позора он не слышал. Зато следом Тео ощутил, как дрожала и сжималась на ещё не опавшем члене сама Гермиона, и её нежный, сладкий стон он расслышал прекрасно. Девочка догнала его в оргазме практически следом. Да у нас с тобой почти идиллия, да, Цветочек? Сквозь туман его вновь накрыло волной сладкого тепла и умиротворения. Сил не было. Они оба обмякли, как клубничный кисель, замерли и замолчали. — Мне когда-то тоже было страшно, — тихо проговорил он вслух. В голове ощущалась легкая пустота. Хотелось сбросить последний камень, лежавший на душе, и воспарить ввысь. — Знаешь, когда собственное тело становится твоей тюрьмой. Я думал, что никогда не выберусь из этого кошмара, и даже смирился, но мне все равно было очень страшно. Зато с тех пор я не боюсь чудовищ. Гермиона лежала, прикрыв глаза, и, кажется, вовсе его не слушала. Теодор нежно убрал с её лица прядь и еле слышно добавил: — Я теперь сам стал таким. Её расслабленное тело блестело от пота, она медленно и ровно дышала, будто спала, и Тео подумал, что она вовсе не слышала его исповеди. — Оставь всё в прошлом, — не открывая глаз, ответила она, и было слышно, насколько ей сейчас сложно разговаривать. Но Гермиона подавила широкий зевок и продолжила. — Просто нужно идти вперёд. Нам всем это нужно. Нотт неуклюже помог ей встать и перебраться в комнату. Абсолютно голые, мокрые друг от друга, укрывшись одним пледом, они наконец-то заснули. Не чувствуя ни холодного ветра, дующего сквозь щели в окнах, ни тревоги прошлого вечера, ни дикого воя прошлого, только лишь обычное простое умиротворение. А Теодор бы ещё добавил что-то про странное ощущение свободы, но на этой мысли его сознание погрузилось в тёплый, обволакивающий сон.