Василек

Они сидят на бревне, держась за руки, Арсений устраивает свою голову у Антона на плече, а тот, в свою очередь, прижимается ухом к его макушке. Им наконец-то хорошо, чувство правильности, завершенности навевает покой, однако, спокойствие это нельзя назвать полным. Внутри мерзким червячком копошится, не давая расслабиться, вопрос, который рано или поздно должен задать кто-то из них.        — И что мы теперь будем делать? — прерывает тишину Шаст и ловит вопросительно-испуганный взгляд Арса, которому хочется, чтобы эта тема не поднималась как можно дольше. — Ты же понимаешь, что это не продлится долго?        Арсений ссутуливается — он понимает.        — И что ты предлагаешь? — спрашивает он.        — Я? — Антон не ожидает, что его вопрос обернут против него же. — Ну, не знаю… А есть способ как-то вылечить тебя?        — Вылечить?        — Ну да. Сделать так, чтобы ты снова стал человеком.        Арсений не отвечает.        — Арс, ты что-то знаешь, — слова Антона звучат скорее как утверждение, нежели как вопрос.        — Да, — не отпирается тот.        — Что? — Антон наклоняется ближе, чтобы ничего не упустить.        — Есть один… способ, — неуверенно начинает Арс. — Ты должен пойти со мной в одно место и принести оттуда кое-что.        — Что именно? Я хоть щас готов.        — Видишь ли, я не знаю, как оно выглядит, — Арсений опускает глаза. — Но, я думаю, ты поймешь когда увидишь.        — Хорошо. Тогда пойдем, — Антон поднимается с места.        — Прямо сейчас?        — Да, — Шаст кивает. — Я же сказал, что готов.        — Ну, ладно, — Арсений встает следом за ним. Взяв Антона за руку, он ведет его к озеру и, дойдя до берега, останавливается.        — Нам теперь туда? — спрашивает Шаст, кивком указывая на воду.        — Да. Доверься мне, — Арсений старается говорить максимально уверенно. — Просто закрой глаза, сделай глубокий вдох и нырни. Главное не отпускай мою руку. Я все сделаю сам.        — Хорошо, — Антон нервно сглатывает и закрывает глаза.        Арсений ободряюще сжимает его ладонь.        — Готов? — спрашивает он, на что Антон кивает. — Раз, два, три!        Шаст делает глубокий вдох и прыгает. Тело сразу же обжигает холодом, ледяная вода мгновенно просачивается под одежду, проникает в уши и нос. Паника накрывает с головой, он кричит, но вместо звука изо рта идут пузыри, дергается наверх к воздуху, но его с силой тянут за руку, увлекая куда-то в черноту.

***

       Антон открывает глаза, кашляет, сплевывая воду. Придя в себя, оглядывается по сторонам, он сидит на траве на берегу, но на берегу чего не понятно — все вокруг покрыто туманом. Антон не видит ничего дальше десяти метров. Звенящая тишина, липкая белесая сырость, атмосфера мрачная, гнетущая, кажется, что в ней нет места ничему живому. Антон нервно передергивает плечами.        — Арс! — окликает он.        — Да, — слышится из-за спины.        Антон оборачивается, Арсений стоит, скрестив руки на груди, его одежда, как и он сам, абсолютно сухие. Антон ощупывает себя и обнаруживает, что на нем тоже нет ни капли. Какого черта?        — Где мы? — задает он один-единственный вопрос, хотя на языке их вертится превеликое множество.        — Там, где все начинается.        — Что это значит?        Арсений молчит.        — Пойдем, — он протягивает руку, помогая Шасту подняться.        Антон встает и идет следом за Арсением, надеясь, что тот знал, что делал, когда проигнорировал его вопрос. Липкий туман мгновенно окружает их и через пару минут Шаст, обернувшись, не видит берега, который, казалось, только что был совсем рядом. Стараясь не отставать, он идет, путаясь в высокой траве и спотыкаясь о кочки. Спустя некоторое время Арсений останавливается сам и жестом останавливает Антона.        — Мы пришли.        Антон осторожно выглядывает из-за его плеча, все по-прежнему окутано туманом, однако, теперь в нем можно что-то различить. Шаст прищуривается и открывает рот от изумления: перед ним, примерно в десяти шагах, из травы торчат два деревянных, метра под три высотой, столба, покрытые замысловатым геометрическим орнаментом. Антону кажется, что он видит лица в переплетении изъеденных временем линий. Судя по всему, эти столбы стоят здесь не один десяток лет. «Если не всегда» — думает Антон. Исчезая концами в завихрениях тумана, своим мрачным величием они напоминают ворота или, вернее, врата куда-то, но куда именно не понятно — мгла между ними клубится особенно плотно и напоминает сплошную белую стену, за которой ничего не видно. Эта неизвестность одновременно пугает и притягивает словно магнит железо.        — Дальше тебе придется идти самому, — Арсений делает шаг в сторону, пропуская Антона вперед.        — В смысле? — таращится на него Шаст.        — Я не смогу пройти дальше, как бы не хотел.        — И что мне там делать? — Антон переминается с ноги на на ногу, с опаской косясь на врата в неизвестность.        — Тебе нужно принести оттуда одну… вещь. Ты сам поймешь, что именно — просто почувствуешь.        Обалденно! Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю, что.        — Ладно. А потом что? — Антон в сотый раз ловит себя на мысли, что откладывает миллиард и один вопрос из-за их неуместности. Но ничего, в будущем он все компенсирует.        — Потом? Потом, если все пройдет хорошо, я стану человеком.        — Оке-ей, — неуверенно тянет Антон, он по-прежнему ничего не понимает, но ему очень хочется верить Арсению и он верит. Он выходит из-за его спины и делает несколько неуверенных шагов к вратам.        — Антон, — окликает его Арсений.        — Да? — Шаст оборачивается.        — Чтобы там с тобой не произошло — не обращай внимания, просто иди, не останавливайся, как бы не хотелось, — голос его дрожит, а в золотых глазах стоит просьба, которую Антон понимает без слов: «Главное, вернись».        Он кивает и отворачивается. Ради Арсения, именно ради него, даже не ради их возможного будущего, а именно из-за того, какой он сам по себе со своим необычным творческим мышлением, воображением невероятной силы, с неуемным желанием творить и радовать других людей, он готов пойти на риск.        Антон видел, как загораются его бледно-голубые глаза, когда ему удается рассмешить его или ввести в ступор очередным каламбуром-загадкой. Арсений, читавший ему по памяти отрывки из Шекспира. Арсений, на дух не переносящий табак, но позволявший ему курить рядом с собой. Арсений, приносивший ему раннюю землянику в благодарность за новости внешнего мира. Арсений, заботившийся об озере, что держало его на привязи. Арсений, не убивший его, хотя ему ничего не стоило это сделать. Арсений, не утративший человечности после стольких лет одиночества.        Именно сам Арсений, а не их туманное будущее стоит всего. Антон расправляет плечи, собирает в кулак остатки смелости, и делает шаг.

***

       Туман, влажный и холодный, как только что постиранная простыня, оседает на коже липкой паутиной, которую хочется снять. Первое время Антон не видит ничего, кроме сплошной белой стены и потому идет практически на ощупь, молясь не упасть в какую-нибудь яму. Однако постепенно мгла вокруг редеет и меньше, чем через несколько минут он выходит на открытое пространство.        Антон оглядывается: перед ним, куда хватает глаз, простирается поле, высоко в небе весит полная луна, заливая все холодным мертвенным светом. Вокруг тихо, как на кладбище, и это сравнение подходит как нельзя лучше. Место кажется неживым, воздух затхлый, нигде не слышно ни звука, не видно движения, только темные силуэты растений на фоне освещенного луной темно-синего неба.        Антон делает несколько шагов и ноги его по щиколотку утопают в мокром мху.        — Бля-ять! — раздосадовано тянет он — поле оказывается заболоченным.        Шаст оглядывается вокруг, куда ему теперь идти он не знает. Ему нужно просто принести что-то, но что именно? Антон опускает взгляд, ища наиболее удачное место чтобы поставить ногу, и замечает то, чего не видел ранее — вся земля усеяна цветами. Абсолютно разные: полевые и садовые, маленькие и большие, растущие по одиночке и кучками, в ямках и на кочках. Ландыши, бархотки, люпины, маки, розы, ромашки, пастушья сумка: все они, даже те, которые, казалось, не цветут в это время года и не растут в этой местности, мерно покачивают своими лепестками среди мха и травы и едва заметно светятся. Светятся? Ладно, Шаст уже устал удивляться. Осторожно наступая, стараясь не раздавить цветы, он идет вперед.        Антон садится на землю и вытягивает ноги, он прошел уже не один десяток метров и все безрезультатно. Шаст чувствует себя слепым котенком, который тычется мордочкой в разные стороны в поисках молока, которого нет и в помине. В любой другой ситуации он бы уже покрыл происходящее не одним десятком крепких выражений, но сейчас на это просто нет сил, да и мрачная атмосфера как-то не располагает к звукам, она вообще будто противится всему живому.        Несмотря на высокий рост, его голова едва виднеется над травой. Антон решает, что небольшая передышка ему не повредит и устало откидывается на спину, небо над ним ясное, но напрочь лишенное звезд. Что-то касается его щеки и он, вздрогнув, оборачивается. Рядом с ним из земли торчит маленький василек, его нежно-голубой цветок своим тусклым свечением напоминает маленькую горелку газовой плиты. Антон протягивает руку и касается лепестков, свечение усиливается. Он удивленно округляет глаза, и, поддавшись внезапному порыву, сжимает пальцы на стебельке и срывает цветок, и тут же мир вокруг него проваливается в темноту

***

— Василек, василек, мой любимый цветок, — приятный женский голос разносится над полем, растворяясь в бездонном голубом небе. — Скоро ль ты мне скажи, засинеешь во ржи.        — Мама, мамочка! — черноволосый мальчик лет пяти подбегает к сидящей в траве женщине и протягивает ей несколько голубых цветков.        — Ух-ты! — женщина улыбается. — Какие красивые! Это мне?        — Да, — мальчик гордо вздергивает маленький подбородок.        — Спасибо тебе большое! — женщина раскрывает руки и обнимает сына.        Мальчик, жмурясь от удовольствия, прижимается к матери. В ее объятьях он чувствует себя защищенным.

***

— Мама, мамочка! — подросток лет пятнадцати вскакивает на ноги и подается вперед, когда бледная женщина на больничной койке приоткрывает глаза и сдавленно стонет, попытавшись подняться. — Лежи-лежи, доктор сказал, тебе не надо вставать, — голос парня дрожит как и его руки, которыми он поправляет сбившееся одеяло. — Мы с тобой попали в аварию и ты немного пострадала, — приговаривает он тоном, каким обычно общаются с маленькими детьми, сжимая тонкие, бледные пальцы в своей руке, — но это не страшно. Доктор сказал, что с тобой все будет хорошо, надо только…        — Василек, — тихим, ласковым голосом обрывает его женщина.        — Да, что такое мама? — он наклоняется ближе.        — Василек, мне пора, — говорит она, ее глаза смотрят сквозь сына, куда-то в одной ей видимую даль. — Меня там ждут…        — Нет-нет, что ты такое говоришь?! — парень испуганно распахивает большие голубые глаза.        — Да-да, пора, — женщина слабо улыбается. — Ты не бойся, там со мной все в порядке будет.        — А я? А как же я? — слезы, не слушаясь, текут из глаз и мокрыми пятнами расплываются на пододеяльнике.        — А ты у меня со всем справишься, — женщина хмурит брови, взгляд ее становится более осмысленным. Она переводит глаза на сына, отмечая какой же он у нее все-таки красивый — взял все самое лучшее от них с мужем. — Ты у меня уже большой и сильный мужчина, Василек. Вы с папой справитесь… — голос срывается на шепот, — со всем справитесь… Ох, как я устала… — говорит она совсем тихо, прикрывая глаза. — Поспать. Поспать мне надо, Василек…        — Да-да, конечно, — суетится он, порываясь подняться с постели. — Давай я поправлю подушку. Может принести тебе попить?        — Нет, не надо, — обрывает она. — Просто останься, — просит женщина и слабо сжимает его пальцы.        — Хорошо, — парень садится обратно на кровать.        Несколько минут проходят в напряженной тишине, а потом женщина слабым, едва слышным голосом зовет:        — Василек…        — Да, мама?        — Спой мне, пожалуйста… — просит она. — Нашу с тобой любимую…        — Да, конечно, — едва заметно улыбается парень и делает глубокий вдох, набирая воздух.        Это дается ему с трудом — в груди как будто застрял невидимый ком, который сжимает легкие, не давая вдохнуть. Он бы сейчас лучше помолчал, подождал, пока напряжение уйдет куда-нибудь, но он не может отказать матери.        Голос разносится по пустой палате, эхом отдаваясь от стен:        — Василек, василек, мой любимый цветок, — женщина расслабленно прикрывает глаза, на ее губах играет легкая полуулыбка, лицо впервые за долгое время безмятежно. — Скоро ль ты мне скажи, — ее дыхание с каждым звуком становится все тише и тише, а пальцы все слабее сжимают руку сына. — Засинеешь во ржи, — уже не пропевает, а прошептывает он. И, будто издеваясь, в унисон с последней нотой раздается противный, ножом по сердцу режущий писк кардиографа.        Арсений поднимает глаза и его жизнь разделяется на «до» и «после» голубой прямой, протянувшейся через экран.

***

Ему приходится приложить все усилия чтобы не расплакаться, когда подходит его очередь вслед за отцом бросить горсть земли в разверзнутую пасть могилы. Комья с глухим стуком ударяются о крышку гроба и Арсений сжимает губы в тонкую линию: нет, он ни за что не заплачет, он вообще больше никогда не будет плакать. Горсть за горстью могила покрывается землей, и в стуке комьев Арсению слышится мамина песня. Арсений не плачет. Никто и ничто больше не сделает ему больно, потому что для этого необходимо всего ничего — нужно просто больше никого никогда не впускать в свое сердце. Он не произносит ни слова, но внутри рождается крик, и за ним мамина песня становится почти неразличима.

***

Антон открывает глаза, странное видение закончиватся также быстро, как и началось. Цветок в его руке пульсирует синим огоньком, и то как он то вспыхивает, то потухает напоминает биение человеческого сердца. Оно. Антон просто знает это. Этот маленький василек и есть то, за чем он сюда пришел. Он поднимается на ноги и идет, прижимая мерцающий огонек к груди.        Дорога назад кажется ему адом. Налетевший невесть откуда ветер пригоняет черные тучи, которые заволакивают небо, скрывая луну. Тропинка, которую он протоптал, когда шел, оказывается почти неразличима в темноте, ноги то и дело с чавканьем увязают в мокром мху, с каждым шагом проваливаясь все глубже. Холодный ветер усиливается, дует прямо в лицо, мешая идти, тело с трудом подчиняется. Что-то тянет Антона назад. Шаг, еще шаг — каждый следующий в разы труднее предыдущего.        — Сука! — он спотыкается и падает лицом вниз.        «Все, больше не могу» — проносится в голове, он укладывается щекой на мягкий мох. «Как же хорошо» — Антон втягивает носом приятный травянистый запах и закрывает глаза. «Сейчас бы поспать». Он утыкается лицом в мох, сладкая дрема медленно одолевает его, утаскивая в темноту, туда, где нет усталости, где нет ноющей боли в ногах и хлюпающей в кроссовках воды, туда, где все так хорошо…        Перед глазами пятнами проступает картинка. Он сидит у себя на кухне и медленно потягивает кофе из любимой кружки. Антон даже чувствует его сливочный вкус и терпковатый запах, теплые стенки приятно греют руки.        А может, это и не сон? Да, скорее всего все это реальность — простая, привычная жизнь, вон даже телефон как всегда разряжен — опять забыл поставить на ночь. Кстати, а почему это он хлебает кофе без всего? Непорядок! Надо найти что-то вприкуску.        Шаст ставит кружку на стол и подходит к холодильнику, внутри, как и во всей кухне, он не обнаруживает практически ничего. Осознав, что у него не только к кофе, но и к обеду, ужину и завтраку нет ничего, он с сожалением допивает кофе и, закинув в карман кошелек, выходит из дома. К тому моменту, как перед ним открываются двери лифта, он не помнит ничего.

***

Выйдя из магазина и перехватив поудобнее увесистую сумку с продуктами, Антон, щурясь от яркого солнца, окидывает улицу взглядом. Как же все-таки спокойно и хорошо. Его любимый дом, его любимый двор, тихая и счастливая жизнь, как он и хотел. Второй курс завершен, а значит, не за горами и окончание самого университета, а там можно подумать и женитьбе. Ира из их компании, красивая, уверенная в себе и к тому же проявляюшая к нему интерес, кажется неплохим вариантом. Надо поговорить на этот счет с родителями.        — Антон, — раздается откуда-то снизу, — ты чаво это тут делаешь? — Шаст, прерывает свои размышления, опускает глаза и несколько, будем честны, охуевает: перед ним стоит, теребя в руке уголок цветастой косынки, старенькая баба Катя, соседка его матери. Вернее как соседка, баба Катя умерла пять лет назад. — Я тебя спрашиваю, что ты здесь делаешь? — повторяет старушка свой вопрос и сердито упирает руки в боки.        — Я? — Антон все еще пытается уложить в голове тот факт, что с ним разговаривает человек, давно ушедший в мир иной. — Я… продукты вот купил, — он приподнимает руку с пакетом.        — Это-то я вижу, — не сменяет тона баба Катя. — А почему ты здесь-то это делаешь, а? Не для живых это место, Тошенька, а для тех, кто на тот свет уже отправился.        — В смысле на тот свет?!        — А так, — отзывается старушка и разводит руками. — Не видишь, кто с тобой разговаривает? — спрашивает она. — Меня уж много лет как нету, или вон — Олег, Петровны сын, — она указывает пальцем на мужчину в кепке, копающегося в капоте старой газели. — Его еще в девяностых машина сбила. Или вон — Сашка, сосед твой по тамбуру, который на лавочке сидит, — год назад скончался от короны. Все мы здесь, — она вздыхает. — Такая доля наша. А вот ты, что тут забыл?        — Я?        Антон все еще ничего не понимает, однако теперь у него как будто открываются глаза. Он начинает замечать то, чего не видел ранее. Все вокруг какое-то блеклое, словно кто-то выкрутил серость в программе для обработки фото. Люди, животные, автомобили двигаются медленно, будто сквозь масло, привычный шум улицы кажется глухим, как если бы уши заложили ватой. Откуда-то слышится слабое мяуканье, Шаст наклоняется, об его ноги трется, мурча, полосатая кошка. Антон садится на корточки и проводит пальцами по мягкой шерсти.        — Это же Аленка? — он поднимает глаза на бабу Катю. — Та, которая умерла, когда мне было восемь? — старушка кивает.        — Ну вот, как меня увидел — не поверил, а как кошару эту, так сразу. Вот ведь молодежь пошла, страшно как вы там еще все не развалили, — вздыхает она, качая головой.        — И что теперь мне делать? — спрашивает Антон, выпрямляясь. Кошка, получив свою порцию ласки, вальяжно удаляется прочь, гордо подняв хвост.        — Что тебе делать? — повторяет его вопрос старушка, он кивает. — Идти туда, откуда ты пришел, — она прищуривает глаза.        — А если я не помню?        — Как это не помнишь?!        — Ну вот так, — Антон пожимает плечами и виновато тупит взгляд.        — И откуда это у тебя тоже? — баба Катя тыкает морщинистым пальцем ему в подбородок.        — Что «это»? — не понимает Шаст.        — А ты посмотрись в витрину и увидишь, — хитро улыбается старушка, скрещивая руки на груди.        Антон решает послушаться и, поставив пакет с продуктами на землю, подходит к стеклу.        На том месте, куда указала баба Катя, обнаруживается странный след: бледно-фиолетовое пятнышко, напоминающее почти заживший засос. Странно, как он его до сих пор не заметил? Антон подносит руку к лицу и касается кожи.        Внезапный приступ головной боли ножом режет по мозгу, перед глазами все плывет, а потом как в ускоренной съемке начинают вспышками мелькать картинки. Лес, озеро, поляна, странные деревянные столбы, цветок в руке, туман, холодное прикосновение и золотые глаза.        «Чтобы там с тобой не произошло — не обращай внимания, просто иди, не останавливайся, как бы не хотелось»        — Арсений, — едва слышно выдыхает Антон и закусывает губу, чтобы сдержать рвущиеся наружу слезы. Подбородок предательски дрожит, на смену секундной радости от обретенной памяти жгучей волной приходит стыд. — Арсений, прости меня… — Шаст закрывает лицо руками.        — Ну будет тебе надрываться, — баба Катя подходит и встает за его спиной. — Вспомнил и слава богу, чего уж тут рыдать. Катись-ка ты отсюда, милый мой, — говорит она и толкает его в спину.        Старушечья рука оказывается неожиданно сильной. Антон, не ожидавший такой подставы, неловко взмахивает конечностями и летит вперед, прямо на стеклянную витрину.

***

Удара о стекло не следует. Вместо него в лицо бьет запах сырости. Антон резко вдыхает, с трудом разлепляет тяжелые веки и поднимает голову, он лежит на мху, на который, казалось, только что упал, виски неприятно пульсируют, сердце бешено колотится, наровя сломать ребра.        Поморщившись, он встает на ноги и первым делом смотрит на василек, цветок продолжает мерцать, но это едва различимо. «Значит, времени у меня почти не осталось» — понимает Антон. Он оглядывается, оказывается, он не дошел совсем чуть-чуть, пелена тумана белеет всего метрах в ста справа от него. Антон собирает последние силы и направляется туда.        Ноги по-прежнему, и даже глубже, утопают во мху, ветер дует сильнее, сбивая с ног, и в его завываниях Шасту чудятся голоса. Тело, будто налитое свинцом, болью отзывается на каждое движение, сопротивляясь. Но он, сжав зубы, идет. Шаг за шагом, с трудом вытаскивая ноги из мерзкой чавкающей почвы, стараясь не упасть, прижимая цветок к груди.        Туман смыкается за его спиной противными влажными объятьями. В любой другой момент Антон бы запаниковал, ведь теперь совсем непонятно куда идти, но сейчас всего его наполняет странная решимость — он делает это не ради себя, — ради Арсения. И не просто выполняет просьбу, а спасает, правда не совсем понятно как, жизнь этому невероятному человеку с заразительным теплым смехом, солнечной улыбкой и такими печальными глазами. Антон стискивает зубы. Вперед и только вперед, не давая страху завладеть рассудком.        Антон не помнит, в какой момент в тумане показываются заветные столбы-ворота. В полубреду он проходит сквозь них и падает, теряя сознание.        — Антон! — Арсений на лету подхватывает безвольное тело. — Боже мой, Антон! — прикладывает холодные пальцы к шее — пульс есть. — Слава богу, — выдыхает он. Взвалив парня к себе на плечо он быстро, насколько это возможно, тащит его в сторону берега.

***

Небо медленно светлеет на востоке, и постепенно тихий ночной лес оживает, наполняясь шорохами и звуками. Маленькая букашка, смешно мотыляясь в воздухе, пролетает несколько метров над землей и приземляется на лицо лежащего на траве Антона. Ресницы вздрагивают, он смешно морщится и бормочет что-то сквозь сон. Повернувшись на бок, он открывает глаза, трава наполовину закрывает обзор, но все равно, того, что он видит оказывается достаточно.        Антон не может поверить, что он здесь. Мягкая, тонкая, трава, поросшая мхом кора на поваленном стволе, где-то близко слышится плеск воды, Шаст приподнимается на локте и окидывает все возбужденно-неверящим взглядом. Он снова здесь на той самой, чуть ли не заветной, поляне. Стоп, если он здесь, то где…        — Антон! — раздается из-за спины взволнованный голос и от эмоций в нем рвет душу так, что Антону хочется заплакать.        Арсений подбегает к нему, падает рядом на колени, берет в свои руки его лицо, проводит холодными пальцами по щекам, шепча что-то невнятное.        — Живой! Живой! — как мантру повторяет он, сам не веря тому, что говорит.        — Ну живой я, живой… — смущенно отмахивается Антон, пытаясь вырваться и, выпрямившись, сесть, но ему не дают. Арсений, продолжая держать его лицо в своих руках, притягивает его к себе и накрывает его губы своими, и в этом холодном касании столько отчаянной нежности, столько плавящей душу любви, что Антону кажется, что он сейчас второй раз за сутки потеряет сознание.        Арсений целует щеки, нос, уголок губ, мажет по линии челюсти, а под конец просто прижимается своим холодным лбом ко лбу Антона и так и замирает, порывисто дыша, а по щекам его текут слезы. Он поднимает голову и смотрит, Антон тоже смотрит. Луна уже зашла и потому Арсений снова обычный, с обычными губами, глазами, кожей.        — Как я здесь оказался? — спрашивает Антон.        — Я тебя притащил.        — Оттуда? — кивок в сторону воды.        — Да.        — А как…        — Зажал нос и рот и вытащил на себе, — опережает его Арсений.        — А-а, спасибо, — произносит Антон и замолкает. Любые другие слова сейчас кажутся ему излишними. Арсений, видимо, тоже придерживается схожего мнения, потому что некоторое время они просто сидят молча, каждый уйдя в свои мысли.        У Антона наконец появляется возможность разложить произошедшее по полочкам. В его голове, в связи с катастрофическим количеством событий за последние сутки, царит настоящий хаос, слишком многое требует объяснения или хотя бы уточнений. Для начала Антон просто сваливает в кучу воспоминания о путешествии в… иной мир? Шаст мысленно пожимает плечами — он так и не понял, что это, а Арсений так и не объяснил, но общее впечатление под это определение вполне подходит, так что он принимает решение все так и оставить.        Антон собирается было опереться на руку чтобы сесть немного иначе, но обнаруживает, что до сих пор зачем-то сжимает ее в кулак. Он раскрывает затекшие пальцы и лицо его мгновенно утрачивает всякие признаки задумчивости.        — Арс, — окликает он.        — Да? — отзывается тот.        — Я тебе кое-что принес.        — Что? — Арсений резко поворачивается к нему, и его глаза лихорадочно блестят в предрассветных сумерках. — Оттуда? — тихий настрой окончательно растворяется, сменяясь судорожным волнением.        — Да, — состояние Арса передается Антону, он вытягивает вперед трясущуюся ладонь, в которой мерцает смятый василек. Арсений протягивает руку, неуверенно касается лепестка и цветок загорается ярче, окрашивая лица в нежно-голубой.        — Не верю, что ты смог его достать, — шепчет он.        — А что это? — также тихо спрашивает Антон.        — Это? — Арсений поднимает на него свои блеклые, с отблесками голубого света глаза. — Это мое сердце.        — Твое что?!        — Сердце, — Арсений улыбается.        — Ладно, — Антон устало трет переносицу. — Сейчас я не в состоянии разбираться еще и с этим. Но потом, — он чуть повышает голос, — я устрою тебе допрос с пристрастием.        — Я весь к твоим услугам, но только после, — кивает Арсений. — Как ты справедливо заметил, у нас сейчас есть проблема куда важнее, — он садится на пятки, скидывает рубашку и под ошарашенный взгляд Антона стягивает футболку.        — Арс, скажи мне пожалуйста, нахуя…        — Это не то, о чем ты подумал, — Арсений избавляется от одежды, кладет ее на траву рядом с собой и ухмыляется, когда замечает, что Антон залип, а залипать там есть на что.        Бледная, местами украшенная синеватыми переплетениями вен кожа, делает тело с рельефными, хорошо проработанными мышцами похожим на античную скульптуру. Эта мертвенная, неживая красота произведения искусства приковывает взгляд, заставляя горло пересохнуть, а рот наполниться слюной.        — Дай мне свою руку, — просит Арсений. — Да не эту, с цветком, — одергивает он Шаста, когда тот, все еще пребывая в небольшой прострации от увиденного, протягивает ему ладонь. — Вот, отлично. А теперь приложи ее поверх цветка к моей груди, там, где сердце. Ну же, смелей! — подбадривает он, видя, что Антон не решается. — Не бойся, — улыбается мягко.        Антон, зажав цветок в пальцах, прикладывает его к холодной коже, а затем накрывает ладонью, прижимая. Арсений кладет свою руку поверх его и чуть склоняет голову, прикрывая глаза. Сначала ничего не происходит, а потом Шаст вдруг чувствует, что цветок под его рукой постепенно проваливается куда-то под кожу, а потом и вовсе исчезает, его ладонь теперь лежит на оголенной груди Арсения и он чувствует как кожа под ней теплееет. По мраморно-бледной поверхности рестекается нежно-персиковый, телесный цвет, темные полосы вен исчезают, будто растворяясь, то тут, то там появляются созвездия родинок. Антон поднимает на Арсения удивленные глаза, а потом чувствует то, что заставляет его вздрогнуть. В груди, прямо под его ладонью, раздается удар, потом еще один и еще.        — Арсений, твое сердце…        — Снова бьется, — Арсений поднимает голову и открывает горящие ярким огнем, голубые глаза, и в этот момент небо пронзает первый луч солнца.        Антон не знает, что двигало им в тот момент, но потом, вспоминая об этом, не жалеет, что поступил так, а не иначе. Он медленно, изучающе проводит рукой вниз по груди Арсения, пробуя на ощупь тепло чужого тела, а потом порывисто обнимает его и притягивает к себе, падая спиной на мягкую траву. Он не знает, кто первый целует, он только чувствует, что сейчас расплавится от того какие у Арсения горячие, живые губы. Ему хочется только одного — ближе, ближе, ближе, ему до одури хочется касаться этого нового живого Арсения. И он касается — много-много, сильно, до боли сжимая чужое тело пальцами, стремясь почувствовать как можно больше этой теплой жизни, боясь, что все это не взаправду.        Самый холодный час — перед рассветом, когда солнце только показывает над горизонтом свой край. Но им обоим жарко, слишком жарко. Арсений забирается пальцами под толстовку Антона, ведет ими по коже, не прерывая поцелуев, наслаждаясь тем, как Антон, реагируя на его прикосновения, изгибается в спине и шумно дышит, глухо постанывая. Он спускается, оставляя дорожку из поцелуев, вниз по шее, чуть прикусывая кожу, опаляя ее теплым, живым дыханием, втягивает носом его запах и радуется, что сейчас ощущает только одно горячее желание, приятной истомой отдающееся в паху. Мозг неосознанно отвлекается, хайлайтером отмечает новые-старые, уже забытые ощущения живого тела, которые в десятки, нет, в сотни раз ярче прежних. Они оба понимают, что ни о каком сексе в таких условиях речи идти не может, но им обоим, слишком много пережившим за последнее время, просто нужна разрядка.        Антон помогает Арсению стянуть с себя толстовку и чуть морщится от мурашек, когда тело касается прохладной травы. Арс не дает ему отвлечься, утягивает в новый, еще более глубокий, поцелуй, языком ведет по зубам, исследует, закусывает и оттягивает нижнюю губу, наслаждается, прислушивается к непривычному быстрому биению сердца, которое стучит в унисон с сердцем Антона. И от того, как это ново, их ведет еще больше, еще сильнее сносит крышу, оставляя только чувства и ощущения, которые у них теперь тоже одни на двоих эндорфином в мозгу.        Антон царапает короткими ногтями спину Арсения, притягивает его к себе, ловя очередной приступ мурашек при соприкосновении кожи с кожей. Тот не сопротивляется — подаётся вперед, ластится, трется носом о шею, нежно-нежно, втягивая носом запах, вдавливает в землю своим весом, стремясь, как и Шаст, быть еще ближе, но потом вдруг неожиданно отстраняется. Антон открывает глаза и смотрит непонимающе-удивленно.        — Спасибо, — с благодарностью произносит Арс, хриплым, дрожащим голосом и Антону кажется, что тот сейчас опять заплачет. — Боже, просто спасибо тебе за это, — слеза все-таки скатывается по щеке и падает Антону на грудь, растекаясь маленькой теплой лужицей, которая мгновенно стынет на оголенной коже.        Шаст поднимается с земли, вынуждая Арсения сесть на пятки, смотрит внимательно в такие живые, ярко-голубые глаза, изучает новое, но такое же прекрасное лицо напротив, с тускло блестящей дорожкой от слезинки и россыпью родинок на щеках.        — Для тебя — все, что угодно, — заверяет он искренне, смотря в блестящие от подступивших слез глаза. Арсений в ответ мелко моргает, пытаясь не расплакаться окончательно, но это ему не удается. Когда горячие капли прокатываются по коже и падают на колени, он вздрагивает и зябко поводит плечами. Антон, расценив это по-своему, обнимает его и прижимает к себе. — Ты весь замерз, — говорит он, поглаживая руками предплечья. Арсений прижимается щекой к теплой груди и с удивлением понимает, что правда — он весь продрог на утреннем холоде. Надо же, он уже и забыл, что так бывает. — Полагаю, нам пора идти, — спустя время замечает Антон, Арсений поднимает на него глаза и едва заметно кивает. Выбираться из теплых объятий не хочется, но он понимает, что находиться здесь дальше нет смысла.        Они поднимаются на ноги, одеваются, периодически обмениваясь прикосновениями-взглядами, и медленно бредут по траве в сторону леса. У деревьев Арсений останавливается и бросает на поляну долгий прощальный взгляд. Антон молча ждет, никак не вмешиваясь в этот беззвучный диалог — понимает, что это место, хоть и держало Арсения на привязи, все-же было ему домом долгие пять лет и было бы преступлением не дать ему попрощаться.        Проходит около минуты, Арсений поворачивается к нему и молча кивает. Антон понимает, что прощание окончено и кивает в ответ. Какое-то время они просто идут рядом, оба слишком устали чтобы о чем-то говорить, но потом постепенно оказываются все ближе друг к другу и наконец сплетают пальцы. Антон едва заметно улыбается, с высоты своего роста наблюдая за темноволосой макушкой.        Дорога назад оказывается на удивление легкой, трава не путает ноги, кусты не хлещут противными ветками по рукам и лицу, не видно ни мошкары, ни комаров. Лес будто благодарит Арсения, позволяя им с Антоном беспрепятственно покинуть свои пределы.