туманные переулки

гаруспику кажется, что он едет по металлической жиле земли. отдающийся в кости перестук колес напоминает пульс, и он вслушивается, прикрыв глаза, чуть покачивается, сцепив руки между колен, и слушает пульсацию поезда, пульсацию самой земли. по привычке ищет и тех, в ком пульсация бьётся иначе; ещё с самого начала поездки заметил двух алломантов в соседнем вагоне. сейчас они вышли, и он остался наедине с землёй. кажется, что здесь, ближе к степи, даже воздух другой. гаруспик все ещё чувствует лёгкий отголосок дыма, долетающий до него от локомотива, и вспоминает запах пороха. это заставляет поморщиться, открыть глаза. стекло грязное. артемий смотрит на рыжеющее солнце в конце дороги; смотрит долго, словно соперничая или забыв, как перестать бороться. он всегда боролся. и, кажется, едет бороться и сейчас. бороться за то, каким должно стать его в этом мире место. отец ведь не просто так его вызвал — он никогда не делал ничего просто так или вполсилы. как и сейчас. вдали уже виднеется станция, маячит пока маленькой занозой, совсем крошечной, словно начало заражённого стежка, и артемий поднимается на ноги. он не хочет приезжать в город на этом механическом чудовище, хочет вернуться по степи, пешком. никто даже не спрашивает, если и видит его — всегда видят, сложно не заметить высокого, смуглого из-за террисийской крови нелюдимого мужчину. артемий иногда думает о том, какого на самом деле возраста его кровь. какого возраста сам террис, если уже его так и назвать нельзя. раньше он был в горах, теперь он — степи, и это непостоянство выбивает из колеи, пусть и прошло столько столетий. земля отдается ударом в колени, когда он спрыгивает, и гаруспик не сходит с места ещё несколько долгих минут, провожая взглядом поезд. где-то там есть спящий алломант, может, не очень сильный, но ещё не знающий о себе почти ничего. может, какой-то холёный юнец, ещё не пробудившийся в боли. гаруспик снимает сапоги, закидывает связанными за шнурки за спину и идёт в сторону дома. ему хватит времени подумать и послушать тишину вокруг, хватит времени снова найти линии и пульсацию подземной крови, и сгущающийся вокруг туман только поможет. он слушает кровь, слушает собственный пульс и слушает шорох твири, чувствует ее густой запах, не слабеющий даже вблизи рельс, врезанных в почву, словно когти, и все же решает вернуться в город через станцию. сердце бухает в груди, когда он подходит, уже обувшись, к вколотым в землю опорам тяжёлого здания, словно чуя, что и в него скоро врежется не один металлический коготь.