Куст фиалки

1965 г. Нет, она точно не будет это читать. Конечно, «Три товарища» книга хорошая, но ей никогда не была понятна такая одержимость этой работой. Всё одно: потерянное поколение и попытка утопить тоску в водке. Гюстав Флобер… она это уже читала. Ну что же такие она думает за глупости! Всем девочкам госпожу Бовари да Анну Каренину жалко, а ей жалко обманутых мужей. Бедные мужья! Ей особенно было жалко Шарля, такого милого мужчину, что жену любил до смерти и всех её любовничков простил. Да будь они прокляты! Нет, она не собиралась сейчас выплёскивать всю бурю эмоций, которые остались у неё после недавнего прочтения. Хм, а это что… «Крейцерова соната». Ей всегда нравился Толстой. И почему она ещё это не читала? Надо глянуть… Яша Страничкин ненавидел ровным образом всех своих знакомых. Мало того, что они вечно издевались над его внешним видом (ему казалось, что шарфик, завязанный бережно на шее, ему беспрекословно шёл), так ещё и заставили идти в эту грёбанную библиотеку только потому, что Ване захотелось почитать какого-то Ремарка. И почему именно его? Конечно, у Яши было полно дел. Заигрывать с девушками из общежития, брынчать на гитаре и вступать в заумные философские споры, из которых, однако, он никогда не выходил победителем. Но теперь хотя бы в библиотеке было совсем не много людей — всё-таки был понедельник — и Яша мог надеяться, что не увидит никого знакомого и очень быстро выпорхнет на улицу. В потных ладонях он сжимал старый «Зенит». Яша бредил фотографией со старших классов. И этот мамин подарок он носил с собой каждую минуту в этом дивном, чудном для себя городе, таким непохожим на суетную Москву. Он прошёлся вдоль узеньких стеллажей, доверху забитых книгами, здание библиотеки было слишком мало, и старался как можно быстрее найти заветную букву «Р». Стоял сильный запах затхлости, который перемешивался с ароматом горького миндаля, мокрого картона и старой бумаги, окутывавший всё вокруг, и железные полки, и стены, и проходы. Яша, захваченный вихрем ещё молодой, не пропитой фантазии, представил себя учёным, нет алхимиком, что роется в магических книгах ради одного-единственного философского камня. И юный чернокнижник медленно перебирал корешки загадочных томиков, новых и потёртых, толстых и тонких. Иногда он открывал их, будь это десятый том сочинений Ленина или Декамерон. И вот Яша уже совсем забыл чего хотел и зачем пришёл и раскрывал уже книги совсем разные, чьи названия его больше интересовали. Он не больно уж и любил читать, но воспоминания о давних детских днях, когда он больной, с ангиной, глотал главу за главой Жюля Верна и Ивана Ефремова, у него становилось на душе по-настоящему тепло. В узком проходе негде было развернуться. Яша подумал, что совсем застрял, так ещё и стеллажи закрывали солнечный свет. Его паника нарастала, хоть была она и нелогичной, стихийной. В попытке развернуться он свалил пару крайних книг, наделал много шума, в общем боялся, как бы не пришёл по его душу смотритель. Но всё вдруг затихло. Яша слышал только своё частое-частое от страха дыхание и шелест страниц где-то рядом. А шелест был этот совсем близко. Он заглянул в ближайший пролёт. Там была только одна стена. Нет, где-то впереди. Яша сделал шаг. В следующем пролёте, у стены, поджав ноги, сидела девушка. Её фигура, немного сгорбленная, с большими коленками, обтянутыми капроновыми колготками, выделялась на фоне книжных полок. Это был солнечный удар. Да, как у Бунина, солнечный удар! Яша не мог сделать и шага. Девушка приковала его к себе. Всё в ней было прекрасно: и очки, соскользнувшие на кончик носа, и белые тонкие пальцы, прижатые к губам, и лаковые прелестные туфельки. Но глаза! Что были за глаза! Как две бездонные чаши, они светились в темноте. Светло-голубые, они были похожи на глаза с иконы, что стояла всё время у матери Яши на тумбочке, миндалевидные и большие. Юноша не мог оторвать от них взгляда. Она совсем не обращала на него внимания, книга слишком поглотила её. Девушка водила пальчиком по странице. Губы её чуть шевелились, а чёрные, непослушные кудри падали на белый лоб. Яша сжал в руках «Зенит». Он часто дышал теперь не из-за страха, а из-за какого-то возбуждения, волнения и благоговения перед этим небесным существом. Она стала для него в эту минуту самой чудесной женщиной на свете. Он не видел больше ничего перед собой. Только её лицо стояло перед глазами. Яша поднёс фотоаппарат к лицу. Вспышка озарила тёмные полки. Девушка дрожала от страха. Ужасные картины ревности и злости представали перед нею глава за главой. Крейцерова соната уже била по ушам, распаляя бурное воображение. Тая в себе боль и ужас, она перелистывала страницы, укрывавшие в себе убийство, нравственные рассуждения и агрессивное отторжение от плотской любви. Девушка стеснялась об этом думать, но она была совсем не согласна с Толстым (или только чуточку). Что значит жить без детей? Как это? Разве может человечество добровольно закончить свой род? И… разве совокупление мужчины и женщины так плохо? Как хорошо, что она ничего об этом не знает! Девушка не знала сколько просидела. Она читала быстро, и было так тихо, будто вся библиотека застыла в немом сумраке. Но вдруг хлопок! Свет озарил уютный уголок девушки. Она слабо вскрикнула, воображая, что уже пришли и по её душу. Но реальность оказалась гораздо прозаичнее бурного воображения. Перед ней стоял парень. Обычный вполне парень. Он, побледневший, стоял с фотоаппаратом, как статуя. Его взгляд был прикован к ней. Глаза, жёлтоватые с зелёным ободком, были широко распахнуты, так что были хорошо видны припухлости под ними. Девушке вдруг сделалось жутко от этого растерянного, испуганного взгляда, от этого молчания, возникшего между ними. -Здравствуйте, — пролепетала она тихо. -Здравствуй, — ответил так же тихо парень. -П-простите, что я тут всё перевернула. Я уже ухожу. -Нет, не уходи! — воскликнул вдруг Яша. -Прошу. Девушка встала, но остановилась на минуту. Её коротко стриженные волосы смешно колыхнулись от резкого движения. -Хорошо… — ответила она задумчиво. И зачем она это сказала? Девушка сама себя не понимала. Но чем дольше она смотрела на своего нового знакомого, тем больше он ей нравился, завораживал её. У него были мягкие, овальные черты лица, длинный нос, налитые губы, а особенно нижняя, и чёрные короткие волосы, по-модному зачёсанные, с чёлкой, закрывавшей правый глаз. Он заправлял локоны за уши и завязывал на шее белый, полупрозрачный шарфик, вторивший цветом его узкой футболке. -Как тебя зовут? — спросил парень, мягко улыбаясь. -Виола… Виолетта. Ты покажешь мне фотографию? -Да, да, конечно, когда она ммм… проявится, — раскрасневшись, сказал он, почёсывая от волнения голову. -А меня Яша зовут. -Яша? Хорошо. Почему ты здесь стоишь? Тебе нужна какая-то книга? -Нет-нет, просто ты… чудесна. Его слова заставили Виолу вперить глаза в пол и краснеть от неведомого ей раньше смущения. Ей мало говорили комплиментов, если говорили вообще. Мама называла её всю жизнь страшилой, маленькой евреечкой из-за вечно грустных миндалевидных глаз, длинного носа, чёрных кудрей. Виолетта никогда не считала себя красивой, к тому же это мнение поддерживалось отсутствием внимания у мужчин и насмешливыми замечаниями и взглядами знакомых ей женщин. Она никогда не ходила на танцы, не любила знакомиться с новыми людьми и редко когда становилась душой компании. Она молчала. Ей внушили молчание. «Молчание дороже золота,» — твердила мама Виоле с самого детства. -Спасибо, Яша, — девушка прятала взгляд. -Т-ты мне поможешь кое-что найти? Мне нужен Ремарк. -Конечно! — когда заговорили о книгах, глаза Виолы оживились весёлым, умным блеском. Она, в порыве непонятной радости, взяла своего друга (это был уже друг, Виолетта это точно знала) за руку и повела его по узкому коридору. Её кожа была мягкой и нежной, наверняка очень тонкой. Яша взял её руку легко, будто пытался ненароком её сломать, как хрупкое стекло. Но её рука отнюдь не была хрупкой. Крепкая хватка выдавала незаурядную силу, что в себе таило это тело. Виола вела его уверенно, притормаживая только чтобы посмотреть, правда ли он идёт? Но Яша улыбался, да так благодарно и добро, что у девушки захватывало дыхание. -Тебе что? Что-то конкретное или… -О, это не мне, это другу. Он мне не говорил названия. -Тогда «На Западном фронте без перемен», хорошо? -Да, да, конечно, Виола. На лице её сияла улыбка, а голубые глаза светились теплом и благодарностью. Яша не понимал, за что она благодарила его, зачем и почему, но он не мог не радоваться, когда радуется она. -А ты не знаешь, здесь можно брать книги иногородним? Я просто не местный, не знаю как мне и быть. -Ах, конечно! Я так и подумала, что ты нездешний. На слёт молодёжи? Яша просиял. -Да. А ты? -Я тоже! Завтра мы будем университетской командой играть в волейбол, в девять, придёшь? -Приду. -Так, что тут у нас… Ах, книга! Я могу взять на своё имя, у меня есть запись. -Ты здесь живёшь? -Жила… но теперь нет. Но у меня живёт дядя тут. Не прямо здесь, в Пятигорске, а в Иноземцево. Полчаса на электричке. -Тогда ты, наверное, у него живёшь. -Да, мне комнату в общежитии не дали. Слишком богатая. Они рассмеялись и пожали друг другу руки. Яша нежно, Виолетта с силой и чувством. -Мы увидимся… -Увидимся, — сказала девушка убеждённо. Извилистые, узкие улочки петляли по городу, то поднимаясь, то спускаясь с холмов. Аляповатые домики разрастались вширь и вкось, блестя окнами длинных лоджий и балконов, готовых было рухнуть от любого дуновения ветра. Не спасали даже деревянные подпорки, казавшиеся хрупкими и гнилыми. Старый город жил своей жизнью, скандалами и событиями, что делили жители между собой. Родион не знал, что он делал здесь. После этого странного разговора он чувствовал себя униженным и оскорблённым, глупым и инфантильным. Пользуясь старой уловкой, к какой прибегают обычно стеснительные люди, он убеждал себя, что выглядел хорошо, совсем не смешно. Но это не помогало. Волнение оказалось выше убеждения. Родя петлял по переулкам, забывая о времени и других делах. Он делал круги, выходил на более большие улицы, но всё равно город выбросил его у полного людей вокзала. Родион не мог не усмехнуться. Он был молод, но не глуп и дурашлив, и смутно понимал, что так его тревожит. Роде было трудно не думать о ней. Он никогда не был близок с девушками, шарахался от одноклассниц, не разговаривал с сокурсницами. Мама его строго учила, что они коварны, расчётливы и тупы, и не смогут никогда оценить его тонкую натуру. Родя, конечно, не мог сказать, что Виолетта ценила его натуру. Они толком друг друга не знали. Но он по какой-то причине её уже любил. Может это была потребность? Может заиграли гормоны? Родя не знал. Но он точно знал, что никогда не влюблялся так быстро, скоропалительно и горячо. Он только сейчас понял, как сильно её ревновал. И Яша становился уже совсем не другом. Нет, Родя Яшу любил особой, дружеской любовью, но почему-то не мог простить ему близость с Виолеттой. У Роди не было доказательств, ровно как и права в чём-то его обвинять, но его мысли постоянно крутились вокруг этого, он никак не мог перестать думать о чужой близости или, может быть, даже дружбе. Нет, эта женщина была недосягаема. Она его старше на четыре года, так загадочна и неразговорчива. Родя ничего о ней не знал. Не о прошлом, не об настоящем. Но он точно знал, что у Вани и Яшей было одно перед ним преимущество, и это его раздражало. На вокзале было шумно, толпились люди. Толкучка продолжалась на перроне и возле касс. Приезжали туристы с огромными чемоданами и авоськами, рабочие в форме, бабки цыганки и армянки на рынок с тюками клубники и яблок. Вся эта пёстрая, разношёрстная куча, как единый организм, двигалась куда-то лавинами: кто-то на Курортный бульвар, кто-то на базар, кто-то в промзону. Кисловодск был конечной станцией, поэтому здесь всегда высаживалось много людей. Родя наблюдал за ними с другой стороны улицы. Он сидел на скамейке, приложив голову к каменной стене и старался ничего не думать. Слишком устал от бесконечных рассуждений. Перед ним проплывали автомобили: Волги, Москвичи, Запорожцы. Его сознание погружалось в медленную дремоту, уныние захватило его. Он не был человеком, готовым яро за что-то бороться. Родя не был на такое способен. За него всё решали мама, папа, тёти и дяди, преподаватели и сокурсники. Поехать в этот город было, наверное, единственное его самостоятельное решение. Но теперь Родя был и ему не рад. Он не хотел себе нравственных страданий. Но уже получил, что же. На стоянке перед мужчиной блестела хромом решётки, белой краской двадцать первая Волга. Родя не обращал на неё внимания, пока не вернулся её хозяин. У Родиона отвисла челюсть. Быстро открывая дверь, Виолетта готова была сесть в салон из искусственной кожи. Родя подскочил, будто от этого зависела вся его жизнь, и подбежал к машине. -Здравствуй! — крикнул он, не пытаясь даже скрыть дрожь в голосе. Девушка встрепенулась и с беспокойством огляделась. Она увидела Родю и будто вся сжалась. Виолетта точно не хотела, чтобы кто-то её видел теперь, а особенно этот мальчик с красным от волнения лицом. -Привет, Родя. Что ты тут делаешь? -Я-я… я просто гулял. -Без Яши? -А, он не любит ходить днём. Ему жарко. -Что же… кто любит жару, правда? — Виолетта попыталась закончить на этом неловкий разговор и ретироваться, правда Родя ей помешал. Схватил за руку. -Отвезёшь меня? -Куда же? — её глаза излучали беспокойство. -А куда ты едешь? -В Иноземцево. Хотя я могу тебя довести до Пятигорска. Но ты взял деньги? Обратно будешь ехать на электричке. В глазах девушки заиграли смешливые огоньки, и она улыбалась ему так дерзко, вызывающе, игриво, что у Роди в душе всё переворачивалось странным образом и деформировалось. Он чувствовал отторжение от этой чисто женской манеры, но его так влекло к ней, страшно влекло, что всё существо дрожало от возбуждения. -Да, да, у меня есть немного… Я сяду? -Конечно. Что-то мужское и совсем чуждое Родиону, проснулось где-то внутри него. Он с большей уверенностью уселся в салон, откидывая голову на неудобное, похожее на скамеечку, сидение. Виолетта, будто забыв о своём пассажире, хлопнула дверью и с деловитым видом завела машину. Та заревела, как трактор, и тяжело двинулась на оживлённую улицу. Родя следил за каждым её движением. Будь это малое покачивание головой или лёгкая улыбка, пробегавшая быстро по губам. Стёкла её толстых очков поблёскивали на свету, и солнечные зайчики мелькали на панели приборов. Её белые пальцы ритмично стучали по рулю легко, будто он был с гидроусилителем. Её мышцы напрягались, вздымалась грудь, натягивая ткань на чёрном платье. Новое беспокойное чувство охватило Родю всего, без остатка, и он не мог оторвать ставших любопытными и хищными глаз. Ему было как-то неуютно, чуждо, некомфортно, но Роде не хотелось выйти. Ему хотелось теперь только одного, и он это точно знал. -Твоя машина? -Ах, нет. Я взяла у дяди, — врала, не краснея, Виолетта. Правда в таких случаях уж точно ни к чему. -Он в партии? — спросил Родя ненароком и почему-то покраснел. Он знал, что люди не любили его из-за отцовой удачной карьеры. У них было всё: и квартира в сталинке, и машина, и телевизор, и телефон, и хрусталь. Но одного у Роди не было — верного товарища и чувства комфорта и понимания. -Нет. Разве у человека не может быть ещё заслуг, кроме партии? Виолетта легко рассмеялась, журя так юношу. Он не смог, отвёл глаза и стыдливо уставился в окно. -Нет, я просто… Просто у моего папы тоже «Волга». Только чёрная. Но лучше бы был «Москвич». -А что же? Многие мечтают хотя бы встать в очередь на такую машину. -Когда едешь, все так смотрят, будто прокажённый ты или ещё хуже. Так «Волга»… она совсем как трактор! Тарахтит так, словно кувалдой бьют о пустое ведро. Девушка захохотала и дружески толкнула Родю в плечо, от чего он совсем растерялся. -Так ещё и магнитола перестала работать. Мужчина только заметил, что радио не играло. Скорее на месте магнитолы была одна дыра. Он с немым вопросом посмотрел на Виолетту. -Я вытащила, чтоб не мешала. Никогда не слушаю радио. Лучше самому что-нибудь напеть, правда? -Конечно… Взгляд Виолетты на мгновение просветлился, будто она что-то вспомнила. -Куда тебя отвезти? Может в «Цветник»? Поднимишься в Китайскую беседку, — она сделала долгую паузу, будто какие-то воспоминания вдруг восстали перед ней. Глаза её заволоклись туманом, и дальше они ехали молча, думая каждый о своём, и их мысли ни на долю не пересекались. -Привет? Варюша? Да, я дома. Как Снежок? Спит… Конечно, что же ещё делать коту? В отпуске Виолетта могла почувствовать себя человеком. В течении этой жизни она барахталась как могла, понимая, что её проблемы никому не нужны. Дядя Иося понимал её и жалел, за что она его любила без меры, почти так же сильно, как и отца. Если бы её кто-нибудь ещё так любил, она бы отдала всю себя, всю душу свою! Чужая симпатия её пугала. Когда она влюблялась в кого-то, это никогда не заканчивалось ничем хорошим. Виола знала, что нравится Роде, но не могла с этим ничего сделать. Нет, этот мальчик был достоин лучшего, не её. Нет, он был добрым, обходительным, краснел по любому поводу так мило. Родя был ещё ребёнком, и Виолетта из-за этого не могла о нём думать никак, кроме как о друге. А Яша… что Яша? Яша был так откровенен с ней, говорил с почтением и лаской и будто хотел касаться её больше, говорить с ней больше, быть рядом. Виолетте льстило его внимание, ей нравилось, как звучит его голос, как смотрят его зеленоватые глаза. Это была болезнь, да, болезнь, с которой она пыталась бороться все эти пять лет, но, кажется, так и не смогла побороть. Виола думала, что не заглядывая в кошелёк, она могла забыть о его фотографии там, спрятав фотоальбомы, забыть об общих улыбках и пережитом вместе счастье. И отчего так тяжело? Она уже и забыла почему его так ненавидела. Полупустая ложка застыла в холодном борще, разбухал хлеб от густой сметаны. Виолетте не хотелось ни есть, ни пить. Маленькая Варюша с копной чёрных кудрей звонко чмокнула её в щёку. Нет, она уже вспомнила почему. Но любовь, таившаяся всё это время в груди всё горела, горела, горела…