Заблудшая тень чёрного завтра

***

      Напряжённое мгновение тянулось тёмной пеленой, раздаваясь тревожным эхом, который уже второй час не затихал в спутанном сознании писателя: он безжалостно заставлял прочувствовать каждую секунду пугающей неизвестности. Она таилась в глубине обеспокоенного сердца чёрным одеянием, скрывающим в себе душевную неуверенность.       Завороженно наблюдая, как солнце, такое яркое и до бесконечности тёмное, ослепляющим отблеском опадает на железные перила широкого балкона, Джон лишь тягостно вздыхал. В его мыслях кричала отчаянность: в этот миг всё то, что так радовало днями ранее, стало совершенно неважным. Он не чувствовал спокойствия, не представлял, как выбраться из омута волнующей проблемы.       — «И... Что теперь делать? — он устало выдохнул. — Я понятия не имею, где нужно искать причину всей этой чертовщины. С чем всё это может быть связано?»       Нервно сжав пальцами нагретые перила, Джон растерянно посмотрел в даль сияющего Чёрного моря, омывающего ласковыми потоками песчаный берег. Теперь оно казалось ему омерзительным, по-настоящему покрытым страшной чернотой, в глубине которой слышались хрипы угасающей надежды: веры в лучшее – в то, во что Джон сам минутами ранее упорно убежал Егора.       — Я пообещал ему, что мы обязательно найдём решение проблемы, но тогда я даже не подумал о том, как мы это сделаем... — потерянным шёпотом произнёс Джон, полностью погружаясь в себя. — Линч сейчас не в состоянии даже встать с постели: он словно чахнет на моих глазах, и я... просто не могу видеть его таким!       Чувствуя, как в венах закипает кровь, писатель с силой ударил крепким кулаком по железным перилам балкона. Боль отозвалась горькой волной, охватившей внезапно покрасневшую руку.       — Мне больно видеть его в таком состоянии, и помочь ему я ничем не могу! — его голос начал покрываться горькой дрожью. — С-сука, я даже не знаю, что делать дальше. Будто... будто всё обречено и уже ничего нельзя исправить, н-но почему всё так произошло? Когда, что и где мы упустили?       Задавая самому себе поток бесконечных вопросов, Джон старался найти среди растущей паники нужный ответ, однако натыкался лишь на собственное негодование: он до дрожи в теле злился на самого себя, презирал за жалкую беспомощность.       — Я-я боюсь, что это всё приведёт к тому что Егор... — он внезапно замолчал, крепко зажмурив глаза и сглотнув горький ком скопившихся эмоций.       Чувствуя, как обеспокоенное сердце сжимается болезненным криком в омуте удушающей тревоги, Джон в ту же секунду постарался отогнать прочь страшную мысль. Он неистово боялся увидеть бледное тело любимого человека, в котором больше неслышно ударов трепетного сердцебиения, – в котором таится гробовая тишина, несущая в себе страшное разрушение.       Однако он всеми силами старался заверить себя в том, что ничего плохого не случится, ведь Егору не становится хуже. Перед тем, как выйти на балкон, Джону всё же удалось его накормить и уговорить лечь спать, – так он успокаивал себя, что всё хорошо, что любимый человек находится в полной безопасности.       — Мне просто нужно успокоиться, нужно перестать поддаваться панике...       Как только тревога принялась медленно отступать назад, Джон отразил на лице слабую улыбку. Однако она вмиг сменилась холодным испугом: в голубых глазах неожиданно показался мужчина, неслышно вышедший на балкон. Он даже не взглянул в сторону писателя, спокойно вынимая из пачки сигарету и аккуратно поджигая её зажигалкой.       — Твою ж... — нервно прошипел Джон, судорожно выдыхая тёплый воздух.       Он хотел в тот же миг начать вываливать на постороннего человека собственное негодование, лишь бы заглушить внезапный приступ испуга, однако во время остановил себя, осознавая, что ни к чему хорошему это не приведёт. Бросив недовольный взгляд, он устало повернулся к выходу, желая как можно быстрее покинуть душный балкон.       — Видел я её прошлой ночью, — внезапно начал мужчина, задумчиво выдыхая едкий дым. — Жалко девку, никому такого не пожелал бы.       Услышанные слова раздались громким эхом в сознании писателя, заставив его вмиг остановиться и озадачено повернуться в сторону незнакомца.       — Мужик, ты о чём? — настороженным голосом произнёс Джон, с недоверием смотря в сторону плывущего серого дыма.       — Не знаешь ты её, — задумчиво протянул мужчина. — А тебе бы стоило об этом знать в первую очередь.       Продолжая с недоверием следить за странным незнакомцем, писатель лишь нервно поджал губы, пытаясь понять суть возникшего диалога. Ему казалось, словно мужчина вводит его в заблуждение, словно пытается сбить с собственной мысли.       — Слушай, мужик, херню не неси и без тебя проблем хватает, — грубым тоном выразился Джон, храня в глубине души нарастающее смятение.       — Вы же в 305-ом номере живёте, я прав? — с наигранной улыбкой спросил незнакомец, сбрасывая чёрный пепел в маленькую баночку.       Услышав до боли знакомую цифру, в голубых глазах отразилось нешуточное беспокойство, медленно перерастающее в неподдельный страх. Он невольно подумал о том, что стоящий перед ним человек может быть замешан во всём происходящем.       — Откуда... — в его голосе слышалась гневная растерянность. — Откуда ты знаешь?       — А теперь слушай меня внимательно, — твёрдо начал мужчина, выразив на лице небывалую серьёзность. — В том самом номере два года назад проживала девушка, Янкой её звали. Красивая была до невозможности, русоволосая, со светло-карими глазами. Она часто останавливалась в нашем отеле, чем мне и запомнилась. А потом как... а впрочем, неважно. Умерла она, причём внезапно так всё случилось. Весь отель тогда на ушах стоял. Вот шумиха-то была – это надо было видеть.       Внимательно вслушиваясь в каждое произнесённое слово, писатель чувствовал, как вновь становится неспокойно на душе: будто всё услышанное имело какую-то неразрывную связь со всем происходящим. Будто именно эта погибшая девушка – причина начавшегося ужаса.       — Не, мужик, если начал рассказывать, так выкладывай всё без «впрочем» и «неважно», — раздражённо протянул Джон, стараясь держать себя в руках.       Напряжённо посмотрев в сторону писателя, в голубых глазах которого сияла неподдельная заинтересованность, мужчина спешно затушил догорающую сигарету.       — Ну слушай, — в его голосе слышалось смятение, — моё дело было предупредить тебя о том, что вы живёте в номере с нехорошей историей.       Чувствуя, как от постепенного осознания в голове начинают связываться огненные нити, Джон вмиг перегородил собой путь уходящему незнакомцу. Он ощущал, как нечто острое и горячее призрачной тенью пробегается внутри встревоженной души.       — Я жду объяснений. Меня не волнует, что... — начал огрызаться Джон, поддаваясь пламенному гневу.       — Если хочешь узнать подробности всей этой шумихи, дуй к нашему главному администратору Алексею, понял? — более грубым тоном высказался мужчина. — Ты его сразу узнаешь: низенький такой, худой до невозможности. Поверь мне, он тебе всё расскажет. Только на него прикрикни – тут же рассыплется от страха и язык мгновенно развяжется.       Бросив в сторону помутневших глаз писателя неприятную насмешку, незнакомец слегка уклонился вбок и спокойно перешагнул порог балконной двери, углубляясь в даль светлых коридоров. Он растворился в объятиях солнечного свечения подобно прозрачной тени, внезапно затерявшейся среди яркой пелены.       Оставшись наедине с мыслями, которые принялись сгущаться в страшный ком кипящего гнева и холодного отчаяния, Джон тягостно выдохнул душный воздух, пытаясь переосмыслить услышанные слова. Чем больше он думал о человеке, спасшим ему жизнь, тем больше в его сердце разгоралось неистовое желание вновь увидеть его: он чувствовал, что парень точно знает, что здесь происходит; понимает, но намеренно молчит.       — У меня нет иного выхода, кроме того, как найти этого подонка и устроить ему допрос, — он чувствовал, как изнутри вскипает встревоженное сердце. — Я не позволю ему так просто улизнуть. Не в этот раз.

***

             Быстрым шагом мелькая мимо закрытых комнат, задевая собой слабые лучики жаркого солнца, Джон мчался в сторону широкой лестницы, желая как можно скорее столкнуться лицом к лицу с худощавым парнем. Он явственно представлял, как начнёт грубо допрашивать его о наслышанной истории, как пригрозит в случае, если из дрожащих уст послышится ненавистное отрицание.       — «Пусть этот ублюдок только попробует начать врать, пусть только попробует распустить нюни, — он нервно перевёл дыхание. — Ему точно не поздоровится, если я сорвусь на него»       Разъяренные мысли огненным одеянием проблескивали в сознании писателя, заставляя почувствовать, как неприятно дрожит его сердце: в этот миг оно словно превратилось в нечто похожее на догорающий пепел, в котором читалось глубокое отчаяние и страшная злость. Он сильно переживал за состояние Егора, испытывал гнетущую ненависть к своему спасителю: он считал, что во всём виновата тайна, скрытая низеньким парнем.       Как только светлые оттенки старых дверей остались позади, Джон торопливым шагом подошёл к широкой лестнице: на этот раз он видел в ней «душевное спасение», понимая, что именно она сможет привести его к нужному человеку. Однако, как только его решительный взгляд повернулся в сторону до боли знакомого номера, в голубых глазах вмиг засияла растерянность, смешанная с животным страхом непонимания.       — К-какого чёрта? — встревоженно выругался Джон. — Мать его, я же закрывал... Я точно закрывал на ключ эту грёбаную дверь!       Настороженно всматриваясь в приоткрытый дверной проём, Джон нехотя ощутил, как всё тело вновь окунулось в омут холодного волнения: оно заставило его невольно сжать плечи, почувствовать тяжёлые удары собственного сердца и нервно глотнуть душный воздух. Ему казалось, словно всё в округе внезапно почернело, сделалось жестоким и до боли пугающим от одной мысли, что Егор вновь мог испытать удушливый приступ.       — Я же его оставил только на несколько минут... — с злостью на самого себя обеспокоенно пробормотал Джон.       Испытывая неприятную душевную дрожь, писатель спешно отворил старую дверь, позволяя поглотить себя огненным лучам яркого солнца: он с замиранием сердца слышал, как противно скрипят ржавые петли, разрывая изнутри его встревоженную душу. Он до помутнения в растерянных глазах боялся увидеть перед собой пустоту – такую до бесконечности ненавистную, способную поселить в душе беспроглядный мрак.       Его бешено бьющееся сердце со страшным стоном разлетелось вдребезги, как только в голубых глазах отразилась пугающая картина нежеланной пустоты. Егора не оказалось в комнате – он словно внезапно исчез, оставив после себя лишь звенящую тишину и тёмно-алые капли крови на светлом ламинате.       — Что за нахрен? — в его голосе слышалось пронзительное ошеломление.       В этот миг ему показалось, словно земля начала медленно уходить из-под ног, позволяя ощутить под собой бесконечную пустоту: она безжалостно погружала его на дно самых страшных мыслей, пронизанных небывалой тревогой. Она заставила его почувствовать холодное покалывание в груди, уловить лёгкое неприятное головокружение, пронести сквозь себя груз тяжёлого переживания.       Обессиленно оперевшись спиной о холодную стену, Джон тягостно вдохнул давящий воздух. Продолжая потерянным взглядом осматривать одинокую комнату, он внезапно уловил среди редких пятен крови порванную серебристую цепочку. Половинка белого сердца была глубоко и безжалостно надтреснута.       — Что... что здесь могло произойти? П-почему Линч... и кровь... — он разрывался в нервном шёпоте. — Чья эта кровь?       Теряясь в помутневшем сознании, Джон невольно вспоминал безмятежную ночь в свете фонарей просторной набережной: он ясно помнил тот самый миг, когда подарил Егору символ их нежной любви. Теперь он был полностью уничтожен, жестоко сломлен и пронизан жгучей болью, вонзаясь в сердце острыми осколками.       Однако разбитая напрочь цепочка не тревожила писателя так мучительно и болезненно, как непонимание того, куда мог уйти журналист. Он честно признавался сам себе, что неистово беспокоился за состояние Егора, боялся, что тот находится в серьёзной опасности. Эти мысли перехватывали тёмный разум, заставляя затаить тяжёлое дыхание.       — Г-где мне теперь его искать? Я даже понятия не имею, с какой целью он вышел из номера, в каком он состоянии, откуда здесь кровь и... — его дрожащий голос внезапно смолк, как только в глазах отразился открытый рюкзак, стоящий рядом с пятнами крови.       В тот самый миг в его сознании заиграло страшное воспоминание: на дне походного рюкзака был припрятан складной нож, о котором Джон едва не проговорился Егору ещё перед вылетом из родного города. Он честно признавался себе, что совершенно позабыл об опасной детали.       — Вот же дерьмо, — с его губ сорвалась нервная дрожь. — К-как я мог забыть об этом?       Он с глубоким презрением самого себя быстро подошёл к раскрытому рюкзаку, казавшемуся источником страшной неизвестности. Тяжело выдыхая воздух, Джон старался дать себе хрупкую надежду, что всё, что жутким одеянием промелькнуло в его голове, – это всего лишь глупое беспричинное волнение.       Дрожащей рукой вынимая из нутра сложенные вещи, которые были небрежно смяты, Джон с каждой секундой неумолимо терял надежду, чувствуя, как она превращается в тягостный ком. Он отчаянно перебирал пальцами каждый миллиметр, пристально осматривал каждую вынутую вещь, но неизменно осознавал горькую правду – рюкзак пуст, а его главное содержимое теперь находится в холодных руках Егора.       — Ч-чёрт возьми тебя, Линч! — досадно прокричал Джон. — Ты же... Ты в таком состоянии можешь натворить всё, что угодно, — он внезапно помрачнел, оглядывая капли крови. — Что если он уже пытался убить или... Ранить самого себя?       От каждой мрачной мысли писатель с холодом ощущал, как паника жестокой хваткой давит на грудную клетку: он всем сердцем боялся, что Егор полностью потерял самого себя и смог сотворить роковую ошибку. Он с замиранием собственного дыхания боялся увидеть его в чужой крови, боялся уловить в былых ласковых глазах страшную жестокость.

***

      Этажи небольшого отеля спешно пролетали перед встревоженным взглядом, оставляя после себя чёрный одурманивающий туман, который, подобно яростной бури, сеял в душе мучительное волнение. Оно безжалостно поглощало сознание, не позволяя восстановить напрочь сбившееся дыхание.       — Я уже обошёл два этажа, но ни в одном из них я не нашёл Линча, — с его губ сорвался нервный шёпот. — Куда его могло занести? Я... я даже ни разу не наткнулся на пятна крови, никаких следов, просто ничего.       Стараясь найти журналиста среди бесконечных коридоров, Джон ни на секунду не сбавлял быстрые шаги, полностью наплевав на собственное недомогание. Он чувствовал, как от усталости неприятно гудит голова, в глазах временами проплывает пелена, а пол под ногами секундами становится непривычно мягким. Постоянная тревога и недосып изнуряли писателя, оставляя после себя неумолимое желание свалиться с ног.       Однако Джон не позволял себе просто так сдаться, понимая, как его поддержка и присутствие рядом сейчас важны для Егора: было важно как можно скорее найти его. Он осознавал всю опасность сложившейся ситуации и неуклонно корил себя за свою невнимательность.       — Я должен был вспомнить об этом чёртовом ноже и убрать его куда подальше, но нет: я же напрочь позабыл о нём, — его голос искрил необъятным раздражением.       Судорожно пробегаясь взглядом по пустым коридорам, Джон не переставал думать о том, зачем ему понадобилось класть в рюкзак острый предмет. Он лишь знал, что взял его с собой по старой привычке: опасная работа научила его всегда носить при себе средство самообороны даже тогда, когда опасности никакой нет.       Полностью впав в туманные мысли, Джон не заметил как внезапно столкнулся лицом к лицу с человеком, который вмиг заставил его остановиться. Неожиданное столкновение вызвало бурю пламенного раздражения, которое вмиг помутнело и вновь заиграло искрами горящей ненависти.       — И-извините, мне очень жаль, я не хотел вас толкнуть, — взволнованно пробормотал знакомый голос.       Увидев перед собой худощавого парня, смотрящего на него испуганными тёмно-карими глазами, Джон в ту же секунду почувствовал растущую огненную злость. Он понимал, что на этот раз не сможет сдержать рвущиеся наружу эмоции, не сможет сломить в себе острые слова.       — Какого хрена? Ты не видишь куда идёшь? — гневно выразился Джон, прожигая того взглядом. — Тебе бы стоило разуть глаза пошире, а потом уже идти туда, где люди ходят.       Выплескивая отчаянную агрессию, в его сознании внезапно всплыло воспоминание о словах незнакомого мужчины: оно породило в его душе необъятное смятение, которое запылало искрящим желании здесь и сейчас выяснить тайную историю. Он отчетливо осознавал: всё происходящее тесно связано с погибшей девушкой, о которой знает Алексей.       — М-мне нужно идти, — нервно прошептал парень, переведя судорожный взгляд в сторону широкой лестницы: он словно куда-то торопился, боялся не успеть вовремя оказаться в нужном месте.       — Стой и не рыпайся! — напористым голосом процедил Джон, грубо схватив того за плечо. — На этот раз я не позволю тебе так просто улизнуть, ты понял меня?       Ощутив на себе болезненную грубость, Алексей медленно повернулся в сторону разъяренного писателя, храня во взгляде животный страх. Его тело судорожно затряслось, словно внезапно окунувшись в ледяную воду.       — Я н-ничего не знаю, отпустите меня, — он попытался вырваться из мёртвой хватки. — Я здесь не причём, н-не причём!       — Я знаю о погибшей девушке. Пока не доложишь мне всё «от» и «до» даже не рассчитывай на то, что я тебя отпущу, — угрожающим голосом выражался Джон, сгорая от душевного раздражения. — А если решишь внезапно вырваться, я втащу тебе и тогда мало не покажется, понял?       Произнося каждое грубое слово, он даже не задумывался о том, что таким образом делает только хуже: он полностью поддавался бушующим эмоциям, игнорируя пристальные взгляды проходящих мимо людей. В такие моменты Егор всегда останавливал его, не позволял переступать всевозможные рамки, однако сейчас его не оказалось рядом, и Джон мог поступать так, как ему хотелось.       — Как бы вы мне не угрожали я всё равно, — он судорожно выдохнул. — Я н-ничего вам не расскажу.       Упорство ненавистного парня каждую секунду лишь больше раздражало писателя, разнося в нём яркий пылающий огонь: он полностью прожигал собой всё, оставляя непоколебимое желание применить физическую агрессию. Однако прежняя тревога за Егора не давала осуществить это желание – она делала его слабее, блуждая в душе тёмным одеянием.       — Подонок, да пойми же ты меня, — его грубость переменилась отчаянным криком. — Я не понимаю, что происходит с Егором, откуда берутся эти проклятые приступы. Я переживаю за него: я не знаю, что мне делать, не знаю, где мне сейчас его искать. Его нет в номере, в моём рюкзаке нет ножа, на полу капли крови, а рядом разорванная цепочка, — его голос начал медленно сходить на шёпот. — Я боюсь, что он сделает что-то плохое. А ты... Ты, чёртов ублюдок, знаешь, что здесь происходит, но упорно молчишь. В чём твоя выгода? Что ты скрываешь, мать твою?       Слушая тревожные возгласы, Алексей лишь нервно поджимал губы, не позволяя себе посмотреть в голубые глаза, пронизанные слепой усталостью и ноющей болью.       — Я... я не могу, — дрожащим голосом повторил парень, тяжело выдыхая воздух.       — У тебя нет другого выбора! Раскалывайся сейчас же!       Утопая в отчаянном крике, Джон внезапно почувствовал, как голос начинает постепенно ослабевать, отдаваясь в горле неприятной болью. Однако он готов был продолжать разрываться в громком крике, пока не добьётся нужного ответа, собирая вокруг себя непонимающие взгляды.       — Если ты сейчас же не сознаешься, то я... — он резко занёс сжатый кулак над лицом парня, готовясь нанести болезненный удар.       — Вы разбили её! — из уст послышался громкий всхлип. — Вы разбили эту чёртовую вазу! К ней нельзя было даже прикасаться, а вы уничтожили её!       Громкие слова в тот же миг заставили Джона замолчать, отражаясь в его сердце горячим ударом, медленно переходящим в тревожную дрожь: он чувствовал, как всё тело пронзило необъятным холодом, заставляя вспомнить тот самый день, когда светло-голубая керамическая ваза со страшным треском разбилась на острые осколки. Он помнил, что именно в тот день что-то начало меняться, будто в сердце Егора поселилась бездонная темнота.       — Что ты говоришь? — потерянно произнёс Джон, смотря застывшим взглядом на заслезившиеся глаза Алексея.       — Если бы вы не разбили её в тот день, то всего этого бы не произошло, — надрывисто выразился парень, сжимая в левой руке припрятанный под толстовкой предмет.       Казалось, в тот самый миг всё стало совершенно неважным: весь пережитый ужас теперь ощущался подобно бесконечному ночному кошмару, в котором сиял лишь жгучий страх неизвестности. Эхо разбившейся вазы, хранящей в себе страшную тайну, с каждой секундой становилось громче, разнося вдребезги хрупкую надежду.