Забытый отблеск бестолковой юности

Родная череда панелек встретила пугающим спокойствием и тишиной ночного города. Он бежал домой, прекрасно понимающий, что ой как задержался после положенных ему для гулянок часов. Также прекрасно понимал, что ему снова прилетит по шапке. От матери, минимум. Однако, к его удивлению, мать даже не посмотрела в его сторону. Просто открыла входную дверь, услышав стук, и также быстро ушла в спальню. Отец Вовки ругаться не умел от слова совсем, поэтому, чисто из-за уважения к нему, когда первый предпринял таки попытку достучаться до сына, что допоздна гулять ему не разрешается, молча опустил голову и слушал в пол уха. Тирада закончилась быстро, поэтому Смирнов младший, на последок ещё раз извинившись, побежал в комнату. День был насыщенный на события, и, на удивление, только на хорошие. Лёша всё ещё грустил, отказывался от общения, да и в целом гулять его не отпускали, а Витька шароебился в поисках своего любимого «Шипка». Он больше не завозился в их любимый ларёк у дома, вот Сидоров и поднял тревогу. —Может, это знак тебе свыше, что стоит перестать играть в гурмана и начать пробовать что-то новое?—Витя расценил это как личное оскорбление и ещё долго злился. Трио на время взяло перерыв, оттого Вовка и не отказался прогуляться с приятелями, с которыми не виделся ну уже несколько недель так точно. Ему они друзьями не приходились, так, побалагурить, да посмеяться вместе пару раз в месяц. А с друзьями надо каждый день, по другому никак. Только чего он уж точно не ожидал, так это встретить там Карину. По глазам её можно было догадаться, что с Вовой, в удивлении, она была солидарна. Буквально с самого утра и до самой ночи они провели вместе. Именно что вместе, пусть гуляли и целой компанией. Им было интересно вдвоём, потому упустить возможность познакомиться с ней поближе Вовка не мог. Она смеялась над каждой его историей, а когда шутил, шутила в ответ. И понимая, что её компанией искренне наслаждаются, смущалась и отводила взгляд, от нервов начиная поправлять подол юбки или теребить волосы. Смирнову такие реакции только льстили. С ней он ощущал себя как никогда уверенно и... Правильно? Он просто не мог отрицать, насколько же её внимание ему нравилось. Все остальные в группе быстро заметили это не скрываемое внимание друг к другу, вот и не стали доставать или отвлекать их. А вот когда, ближе к 10 вечера, Карину всей группой проводили до дома, Вовка включил обычного себя. Устроил настоящий цирк, чуть не нарвался на драку и в целом стал заводилой всей компании, вызывав у каждого уйму смешанных эмоций. В общем, лично для Смирнова день был наилучшим. Его окрыляло осознание того, что смелость его и с Кариной, и с приятелями, была искренней. Он даже подошёл к зеркалу в зале, словно бы не веря, что это на самом деле он. Рассматривал себя со всех сторон, улыбался и крутился как волчок. Даже зудящая боль в ногах от длинного дня и прогулки без перерыва казалась мелочной. Вот и не удивительно было, что уснуть он смог только через битые два часа- когда эмоций приубавилось. Будить его было не кому- родители на работе, а любимая кошка Сволочь спала под его ногами также крепко, как и он. Но после обеда заставить себя встать всё же пришлось- захотелось отлить и покурить. Сходив в туалет и, на скорую руку, умывшись, в голове всплыли воспоминания о прошлом вечере. Стало невероятно радостно. От завтрака сегодня пришлось отказаться, своими эмоциями слишком хотелось поделиться. В припрыжку побежав на 5 этаж, он не сразу понял, что так и не переоделся, но было всё равно. Душа буквально рвалась рассказать всё подчистую. Это уже привычкой стало: что не произошло- первым делом сразу хочется Вите в подробностях всё высказать. Открыли ему, как и хотелось, быстро. Но уж больно много радости было на лице хозяина квартиры. —Мы уж заждались тебя, Совушка наша, —Витька подмигнул ему, впуская в свои хоромы. —Ломились к тебе, ломились, а ты не сном, не духом. Думали, помер наконец. Вовка быстро догадался, кто же такие "мы" его ждали, но всё равно удивился, когда на незаправленной кровати Сидорова разложился Лёша, с головой укутанный в одеяло. По лицу было сложно понять, пришёл ли он в себя. —С самого утра достаёт. Выдели уж своей любимице ключ от квартиры, в конце концов, —Но внезапно Витьку осенило.—Опа, кстати о «твоей любимице»... —Подожди, кого ты имеешь в виду? —Смирнов быстро запутался в аббревиатурах друга. —С которой ты тискался весь вчерашний вечер, конечно, —Он подошёл к кровати, сев в районе ног Быкова и с упоением наблюдая, как лицо одного человека выдает полнейшее недоумение, а второго искреннюю радость, пусть и скрытую за смущением. —Да я сам не ожидал её встретить. Она очень интересная оказалась, тоже историей увлекается,—Вова сел на пол, поближе к друзьям. —И не тискались мы. —Ой да конечно, не тискались они. Костян своими глазами видел, а врать мне он точно не будет. Так что не бзди. —Да почему сразу тискались? Я с тобой и Лёхой времени провожу больше в сотню раз. Но это же не значит, что мы тискаемся, —Смирнов буквально нутром ощущал, как Лёша закипает под одеялом. —Это другое. Витька, даже не осознавая этого, своими словами полностью убил настрой, с которым Вовка пришел к нему изначально. Энергия из всех щелей больше не сочилась, рассказать обо всём не хотелось, да и в целом разговор зашёл вообще не в то русло. Это смущало в самом плохом смысле этого слова. А осознание того, что быстро взрывающийся Лёша сейчас лежит рядом и, сука, просто молчит, вызывало лишь муки совести. Вова ведь понимает, что возразить словам Вити друг не сможет- рассказать о том, что они творят, было бы сравнимо с самоубийством. Не известно, поймет их вообще комсомолец, или нет. Вот ему и приходилось просто слушать, не имея возможности возразить. —Вить, хорош в свахи делаться, серьёзно. Я не буду врать и говорить, что она вообще мне вот ну нисколько не нравится. Но как-то дальше в отношениях с ней... У меня это даже в голове не укладывается. —А зря. Такую красоту упускаешь. —Кто бы говорил, —Вовка попытался сменить тему, или хотя бы отвести стрелки от себя. —Вокруг самого то, столько девок вертится, а ни с одной не встречаешься. —А никто и не говорил, что мне нравятся девочки. —Чё- Юноша вскочил с кровати, выглядя ещё хуже и злее обычного. С головы до пят он был весь красный, и вот пойми от чего- от того что под одеялом было жарко, или от злости? Без слов тот решил выйти из комнаты, а возможно даже из квартиры- оставшиеся на местах не сразу поняли выходку друга. А с мест подскочили, только когда звякнула входная дверь. —Барби, ты чего? —Витька попытался взять друга за руку, но тот уже вышел из помещения, нарочно хлопнув дверью.—Я его обидел? —Обращался он уже к единственному, помимо него, человеку в квартире. Очевидно было, что Сидоров нисколько не пытался сыграть на чьих-либо эмоциях, но почему-то тот всё равно сейчас выглядел взволнованным, может даже напуганным. Открытые ставни окна на кухне громко скрипнули, заставив обоих вздрогнуть. —По моему, он просто всё еще не пришёл в себя после той ситуации. Не бери в голову, Вить, ты не сделал ничего дурного. —Точно? —Да отвечаю. Я поговорю с ним в любом случае, —Злость друга была беспричинная, как ему казалось, поэтому волноваться Вовка даже не думал. —Ты, кстати, нашёл, где сиги покупать? --- Стыдно признавать, но без Лёши разговор быстро перешел в нужное направление, и они спокойно всё обсудили. Без привычных для них издевок и шуток- просто разговор. Ноль эмоций, только логика. Сейчас Вове это было необходимо, как воздух. —Значит, она всё же тебе не нравится? —Витя сидел на подоконнике и курил в открытую форточку. —Да по моему не особо. Или, только или, пока что не настолько сильно, чтобы хотеть с ней отношений. Ну... —Смирнов сидел на полу, поджав под себя колени и ковыряя ранку на ступне. —Это же нормально? —Что нормально? Что тебе не нравится объективно привлекательная девочка? —Выключи, пожалуйста, взрослую манеру голоса. Давай по нормальному. —Родной, —Он, через отражение в окне, смотрел на друга в упор. —В этой жизни ты никому. Ничего. Нахуй. Не должен. Тем более влюбляться в каждого, кто обратит на тебя внимание. Не понравилась эта-найдется другая. Не хочешь, чтобы нашлась другая-останешься один. Плохих вариантов просто нет, это только от твоих желаний зависит. —Даже если вообще все говорят другое? —Тем более если все говорят другое, а особенно, если этим «другим» за 30. Жизненные устои нашей страны давно сгнили, сделавшись одним большим мучением, которое все именуют одним словом- быт. Только люди слишком глупы, что перешагнуть через себя в сторону чего-то, что приносило бы им радость. Мы ведь «чтим память предков». Да на хую этих предков надо вертеть, жаль никто не понимает этого. —Сидорова начинало заносить. —Ты прости конечно, но я почти ничего не понимаю. —Витя снова переходил грань, которую Вова чертил с небывалым усердием очень много времени. Ему снова становилось некомфортно- то ли от их разговора, то ли от того, что он прекрасно понял, что имел в виду его товарищ. —Ничего страшного. Ты, главное, запоминай. Да и если возвращаться к нашей первоначальной теме...—Он спрыгнул с подоконника, просто чтобы взять ещё сигарет и, кажется, плеер.—Если ты всё же начнёшь проводить время с кем-то, помимо меня с Лешей- мы устроим тебе бойкот и саботаж в одном флаконе, —Последний, как предполагал Вова, уже это начал. Но внезапно в голове вспыли недавние его слова. —Вить... Ты же не серьёзно сказал, ну, вот про то самое? «Никто не говорил, что мне нравятся девочки»?—Он сразу пожалел о своем вопросе, заметив, как друг напрягся. Слишком опасную дорожку для разговора он выбрал, хотя буквально минуту назад пытался идти на попятную, лишь бы не начать откровенничать. —Спокойнее. Не при Сталине живём. Стены тебя не услышат. —Стены не услышат, а вот ты- ещё как,—Витя, почему-то, застеснялся. —Ну вот то и значит. Не стоит судить каждого человека лишь по одному шаблону. Педерастов и садомистов сейчас жопой жуй, и оскорблять их нельзя, пусть все и говорят обратное. На носу себе это заруби. —Подожди, а что это значит? Я ни слова не понял, —Внезапно Витя раздражённо выдохнул, а потом также резко расслабится и улыбнулся. Словно бы вспомнил, что перед ним сейчас-обычный Вовка. Вовочка, который просто ничего не понимает. —Педерасты- это люди, нарушающие закон и прыгающие к дяденькам в койку. Всё просто. Стало понятнее? —Не, вопросов только больше стало. —Приятель, просто держи в голове тот факт, что такие отношения распространены, но не общепризнаны. Ничего точного я тебе не скажу. Пока что, по крайней мере. Через годик, может быть, и вернёмся к этому разговору. Больше вопросов Вова не задавал, погрузившись в раздумья. Он быстро уловил, как друг начал лукавить, объяснив вопрос напрямую, а не сугубо о себе. Не хочет говорить сейчас- пусть так, Смирнов не будет настаивать. И делать вид, что заметил приём друга, тоже не будет. Ведь если он хоть раз даст понять, что всё понимает, от разговоров «не обсуждается» уже будет не спрятаться. —Я, наверное, к Лёше загляну. —Да, стоило бы. --- Дверь открыла Валерия. С нерасчёсанными волосами, растянутой футболке и спортивных трениках-даже так умудрялась оставаться красивой и миловидной на вид. Пусть и была ростом с самому Вовку. —Ты к Лёше?—Она пропустила его в коридор, закрыв за ним дверь на засов. —Да, он в комнате? —Вроде бы, сегодня я его не видела. Если не в комнате, значит не дома. —Понял, спасибо. Не ожидая ответа, Смирнов, быстрым шагом, направился в чужие покои. Для себя он подметил, что не был тут слишком долго, подмечая про себя маленькие, но заметные изменения в интерьере. Одна из стеклянных створок сервизного шкафа отсутствовала- и было не сложно догадаться, кто к этому причастен. А вот комната друга не изменилась от слова нихуя. Допустимый беспорядок, сквозняк от настежь открытого окна и запах грязных собак. Последним, кажется, пропахли даже обои. Сам юноша лежал на кровати, спиной к двери. Первая улеглась прямо у живота хозяина, Вторая стерегла ноги. И обе, даже узнав Вовку на пороге, напряглись, словно бы переняв эмоции лежащего рядом с ними человека. Но юноша не испугался, подходя к кровати в плотную, прекрасно зная, что Лёша не позволил бы своим верным защитникам серьёзно его покусать. Он не сомневался-Быков прекрасно слышал, что именно Вова зашёл к нему в гости. Но никаких эмоций не выдавал, буравя стену злым и печальным взглядом одновременно. Смирнов сел на пол, оперевшись спиной о чужую, незаправленную кровать. —Лёш... —Юноша не терял попытки начать непринуждённый разговор. Зайти он решил издалека. —А почему Лёша? Даже через холодный предмет мебели Вовка почувствовал, как друг напрягся, стоило тому подать голос, да еще так громко. В гробовой тишине комнаты любой звук ощущался именно так. Тот всё молчал. —Не понял. —Ну, почему ты решил использовать именно Лёша как своё имя. Или как своё второе имя. Или псевдоним. —Так дедушку звали. Это имя просто было первым, что пришло в голову. —Вовка, если честно, ответу остался ужасно рад . Он и не ожидал душераздирающий истории и глубокого смысла в этих четырех буквах. Это же Лёша. А Лёша слишком простой, чтобы придавать обычному слову много ненужного значения. Смирнов улыбнулся, ощутив разливающееся тепло по спине. Он будто бы только что понял, насколько же Быков- идеальный для него человек. —Ты злишься? —Нет. —Ты злишься.—И улыбнулся ещё шире. —Перестань вести себя, как идиот! Ещё улыбается, блять, сидит, —Лёша резко принял сидячее положение, напугав этим обоих собак. —Ты делаешь только хуже! —Ты поругаться хочешь? Ну давай поругаемся. —Улыбка всё не сходила с его лица, пусть и радости внутри значительно приубавилось. Снова защищается. —На что ты обижаешься? На то, что я теперь не только тебе время уделяю? Или на то, что ты сам дал понять, что разговор о «том самом» вести со мной не хочешь? Ты, блять, сам делаешь вообще всё, чтобы я вёл себя так, как веду. Но ты и этим недоволен. —Да я просто тебя не понимаю! Сначала ты говоришь мне одно, и я тебя верю. Но потом ведёшь себя по другому, и я опять тебе верю. Зачем ты начал всё это со мной, если, даже не начав толком, уже лезешь в душу другому человеку? Я не понимаю, о чём думаешь ты, и оттого не могу понять, как мне самому действовать. Блять, я сам себя уже не понимаю! —Вот только вместо того, чтобы поговорить, ты закатываешь истерики, —От слов Лёши стало ужасно неприятно. Сердце билось настолько сильно, что дрожали пальцы. Он ощущал, как начинает потеть. —Если ты решил, что моё «вести себя по другому»- это с девчонками гулять, то слушай: я с ней не целовался, за ручки не держался, под юбку ей не лез, да и желания не было. Мне просто понравилось, что красивый, умный человек проявил мне долю своего внимания. Я был ахуеть как счастлив этому. И до сих пор счастлив, если тебе интересно. Мой мир. Вокруг. Тебя. Не. Вертится. —Последние слова он отчеканил намеренно. Громко и чётко. Лёша молчал. С каждым словом Вовки было видно, как его злой и уверенный взгляд постепенно тускнеет, заменяя собой неуверенность и неловкость. А к концу монолога Смирнова тот просто тупил в пол, словно бы его отчитывали. Последний этому только позлорадствовал, пусть и до сих пор ощущал, насколько сильно волнуется. Вроде бы столько раз на конфликты нарывался, а сейчас внутри всё равно бурлит. Но он не мог отделаться от мысли, что прав. Поэтому и закрыть рот, когда следовало бы, не получилось. —А что мне оставалось делать, когда ты так себя вел? —Лёша так и продолжал смотреть куда угодно, но не на друга. Говорил он с той же обидой, но уже в более стыдливой манере. А Смирнов слушал, буквально онемев от чужой наглости.—Объясни мне тогда всё с самого начала в следующий раз. Если он будет. Извини, если я слишком много не понимаю. Прости, —Самомнение разлетелось вдребезги, оставив после себя самый ужасный осадок на свете. Осадок осознания. Быков перешёл черту «нормальности» практически одновременно с Вовой, понимания и не понимая с ним в одинаковой степени. Но Смирнов, даже осознавая этот факт, всё равно решил, что за недопонимания в той сфере, в которой он сам не смыслит от слова совсем, нужно прикопаться. Высказываясь и ругаясь на него, он совсем забыл про самый важный аргумент не в свою сторону- это же Лёша. А Лёшу нельзя обижать. Прямо сейчас Вова ощущал, что своим эгоизмом предал самого себя. Он виноват в той же степени, что и его друг. Но признать свою вину было непросто. —Потом говорим, —И он ушёл, пытаясь совладать в первую очередь со своими эмоциями. Эстафетная палочка «хандрить и тупить в стену» наконец попала в его руки. --- Они снова разошлись по своим углам, не разговаривая друг с другом уже больше недели. Время от времени оба юноши собирались, как обычно, посидеть или погулять с Витей, но последний сразу уловил поменявшееся между ними настроение, и в грубой манере напрямую сказал, что тем стоит сначала с собой разобраться, а уже потом проводить время втроём. Теперь и Витя обиделся. Стало уж ну совсем тошно. Вроде бы и причина скандала была пустяковая, но она, словно раковая опухоль, быстро разрослась и сейчас медленно убивала весь организм. Всех троих. Уж не знал Смирнов, как ощущал себя Лёша, но первый, в прямом смысле, злился на всех и вся, абсолютно без причины. Из-за этого ссоры с матерью возросли вдвое. Иногда соседи сами начинали стучать им в стены, чтобы те прекратили орать, но это не заканчивалось. Он застрял в круговороте ужасной обиды на слова друга и своей собственной ненависти на каждого, себя в том числе. Как бы Вовка не пытался себя отговаривать, на затворках сознания всегда таилась мысль, что если бы не Быков- сейчас бы всё это он не переживал. Обычно, после самым тяжёлых для него ссор, Смирнов даже уверял себя, что больше никогда с ним не заговорит. Но, очевидно, через несколько часов передумывал. И так по кругу. Неделями. И даже в своей комнате Вова не ощущал себя лучше. После дня рождения она перетерпела незначительные изменения, что, в теории, должно было только радовать владельца комнаты. Но по итогу, по ощущениям здесь не изменилось ну от силы ничего. Он начал с утра заправлять кровать, чтобы придать комнате «взрослый и опрятный вид». В целом, ему это даже нравилось, ведь теперь мать не кричала на него, когда он снова, весь чумазый, приходил с улицы домой и сразу плюхался на кровать. Сейчас она была застелена покрывалом, что было уже не так смертельно для кристально чистых наволочек. Все стены пестрили яркими плакатами. Его любимые «Родина-мать зовёт» и «ТЕХНИКА В УМЕЛЫХ РУКАХ КРАСНОЙ АРМИИ КРЕПИТ ЕЁ МОЩЬ И ГАРАНТИРУЕТ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ СОВЕТСКИХ ГРАНИЦ» висели прямо над рабочим столом, радуя глаз. Первый, к слову, нарисовал он сам. На столе стояла одна большая настольная лампа, обклеенная смешными наклейками и банка из под пива, в которой уже почти месяц каким-то чудом жил один одуванчик. Лёша подарил. Тумбочка рядом со столом представляла из себя сборную солянку из учебников, книжек по изучению историй стран, не включавших в себя СССР ,открыток с письмами, которые часто привозил дядя Игорь и одного единственного пионерского галстука, который и доставать было как-то тяжело. Вещевой шкаф, с одной сломанной дверцей, был заполнен буквально доверху. Там были и вещи для его повседневной носки, и уже поношенное, домашнее тряпьё, и даже непригодные для носки лохмотья. Последнее, обычно, оставалось в квартире, если разорвано оно было в драке. Смирнов сохранял их для себя, как трофеи. Насколько он помнил, где-то в самом низу должно лежать даже колесо от детского велосипеда- они с Лёшей его украли. По приколу. Рядом с окном стоял двухместный диванчик, на котором всегда лежали старые плюшевые игрушки Валерии, с которыми ей не хотелось расставаться, но и держать у себя тоже не хотелось, и подушки, связанные его бабушкой. В углу лежала коробка с дисками для приставки и давно забытая именная ложка. Сама приставка стояла прямо напротив дивана, под телевизором. «Рубин 401» разместился на небольшом кофейном столике, в окружении разбросанной одежды, грязных тарелок и деревянных животных, которые, в свободное время, Смирнов стругает сам. Подоконник, закрытый на половину плотной шторой, скрывал за собой самодельную сушилку для одежды, сделанную из пары веревок, изоленты и прищепок. И, пожалуй, единственное, что так и продолжало радовать глаз- это его вертолётики. Самые красивые и сложные в сборке величественно стояли на шкафах, но большинство, всё же, были подвешены к потолку, прямо над кроватью. Он любил их все больше жизни. Почти все. Моделька, собранная другом, уже не один день была, словно бельмо на глазу. Один раз тот даже пульнул в неё подушку от злости, но сразу пожелал об этом -веревочка, на которой конструкция держалась на весу, оборвалась и его пришлось перевешивать заново. Траур продолжался аж до самого августа. --- Перед сном, когда Вовка заканчивал уборку в своей комнате -мать жирно так намекнула, что ряд ровно стоящих тарелок на подоконнике надо убрать- в комнату постучали. Что уже, в принципе, было удивительно, ведь обычно в его комнату врывались, просто открыв дверь. Это был Лёша. Растрепанный, словно только отошедший от сна, в своей пижамной, противно зеленого цвета футболке и спортивных штанах. Стоял и ломался на пороге, словно не зная, пустят ли его в комнату. —Чё тупишь? Проходи, —Заканчивая раскладывать тетрадки-черновики по полкам, Вовка повернулся лицом к другу, что всё же зашёл в комнату, но дальше двери так и не переместится. Воспоминания о ссоре вспыли в голове отчётливо ярко, стоило Быкову снова принять тот вид обречённости, когда даже глаза в сторону собеседника поднимать не получается. —Если долго молчать собрался, ты хоть намекни, моргни там два раза или типа того. Я просто дальше убираться продолжу, —Своей наглости удивился даже сам Вова. —Да я, в общем-то, и не знаю, что сказать. Просто проснулся с ощущением, что больше вот так жить не хочется и прибежал сразу,—Он наконец посмотрел прямо в глаза собеседнику. —Давно мы вот так не виделись. А ведь и правда. С момента их последнего разговора прошло чуть больше трех недель. Целая вечность, с учётом того, что больше года они виделись ну минимум каждый день. —Тогда зачем ты пришёл? —Небольшой, остаточный процент былой обиды снова заколол где-то в шее. —Чтобы сказать мне, что мы давно не общались? Спасибо, я заметил. —Тебе правда хочется и дальше раздувать из этого недопонимания скандал длинной почти в месяц? —На удивление Смирнова, даже Лёшка решил стать серьёзным. Люди снова открываются ему с важных и глубоких сторон. Ему снова становится не по себе. —Я сам, ещё в тот день, сказал тебе, что виноват. Сам же и извинился. И теперь снова пришёл сам, чтобы хотя бы попытаться начать диалог. Что тебе ещё от меня нужно? —Спешу напомнить, кто решил выставить себя последней истеричкой и кто начал ругаться. Обвиняешь меня в том, в чём сам виноват? Так получается? В том, что ты поступил как идиот, теперь виноват я?—Он уже было стал повышать голос, как делал каждый раз, когда начинал злиться и доказывать свою точку зрения, но вовремя вспомнил, что семья в полном своём составе находится прямо за хиплой стеной за спиной Лёши. Вова, если честно, сам не понимал, что в нём говорило эти слова. Юноша ведь тоже так давно хотел закончить это глупое недопонимание между ними.— Я не буду перенимать на себя ответственность за то, что ты себе надумал. И сюсюкаться с тобой из-за этого не буду. Если ты пришёл, чтобы ещё раз убедить меня в этом- то поздравляю, у тебя получилось. —Да блять... Опять всё идет не так, да что ж такое, —Лёша начал истерически взлохмачивать себе волосы, сев на корточки. Смирнов не видел его лица, но по дыханию мог понять, что тот тоже злится. —Ладно... Ладно... —Он пару раз сосредоточенно вдохнул и выдохнул. —Я понимаю. Ты можешь не прощать меня, абсолютно твоё право. Но давай закончим на этом, пожалуйста? Мне правда, правда очень не хватает твоего внимания,— Признавать свою глупость, кажется, в третий раз было уже чересчур даже для туповатого Лёшки. —Давай просто вернём всё как было? Ты можешь и дальше ругаться на меня хоть каждый день. Просто давай опять, как раньше?.. Слова, в тихой и пристыженной манере, вызывали у Вовки такую же неловкость, с которой Быков их произнёс. Он буквально весь зарделся, только подумав о том, что Лёша все эти дни мог о нём думать. Слово «скучать» было для него слишком сопливым, но как по другому перефразировать слова друга, не знал. Но он всё продолжать гнуть свою палку обиженной девы. —Ладно. Просто сделаем вид, будто этого не было. Больше никогда об этом не вспомним. И тем более не заговорим, —Эмоциональные качели постепенно стихали, и Смирнов успокаивался. Лёша быстро закивал головой, слишком взволнованный чтобы ответить что-то связное. Неловкое молчание повисло на добрую минуту. —Ну, тогда до завтра, наверное. Я спать лягу сейчас, —Вова, если честно, желания спать не ощущал ну от слова совсем, но найти предлог остаться наедине и переварить всё случившееся хотелось буквально до изнеможения. —Мы ведь снова друзья? —Глаза друга мрачно моргнули. Даже, можно сказать, хищно. —Да...? —Уточнять, что в ссоре они не переставали быть друзьями, Смирнов не стал. Быков ничего не ответил, со скоростью света выбежав из комнаты, а через секунду и из квартиры. На этот финт Вовка ну совсем не нашёл, как реагировать, ибо и сообразить то не успел, что вообще произошло. А уже было смирившись, снова услышал хлопок входной двери и быстрые шаги, почти переходящие в бег. На секунду Смирнов перепугался, что дверь сейчас слетит с петель- настолько резко вернувшийся друг её открыл. Смысл последнего вопроса стал ясен только сейчас- Лёша просто уточнял, имеет ли право снова паясничать в привычной для него манере. —Ты прости пожалуйста, до завтра не терпит, —он также быстро подошёл вплотную, крепко обхватив чужую шею руками и без стеснения вдыхая запах родных чёрных волос. Смирнов буквально застыл, внутри утопая в нежности. —Не стой просто так, —Быков намеренно начал, словно болванчик, слабо покачивать оба тела из стороны в сторону. —Ну потрогай же, потрогай. И Вова обнял в ответ, жадно вжимаясь в друга и обхватывая его спину обеими руками. А только закрыв глаза, смог до конца понять, насколько же ему всего этого не хватало. Он уже было, полностью окрыленный моментом, решил начать извиняться за своё поведение, но не смог произнести и слова, когда ощутил сухие, холодные губы на своей шее. От этих ощущений неприятно сводило ноги. —Эй, ну-ну, —Вова попытался мягко отодвинуть друга от себя непослушными руками. —Я понял уже, что ты соскучился, умерь пыл. Ты даже дверь не закрыл на защёлку. Да Лёша, блин! —Он захихикал, когда чужие руки начали мягко гладить его бока. —Ну и ладно. Твои родители уходили спать, я сам видел. —Ну-ка перестань, тебе говорю. Дай мне только дверь закрыть нормально. Я никуда не денусь, —В ответ на это Быков только досадно замычал, нисколько не желая прерываться даже на жалкие несколько секунд. Но всё же послушался, разрывая замок из рук. Действие, на проделывание которого одного несносного ребёнка пришлось уговаривать практически целую минуту, было сделано практически за секунду. И за эту секунду Вовка в полном объёме ощутил, какой ураган эмоций сейчас с паром выходит из его ушей. А эпицентром всего этого природного катаклизма стало то, что Лёша всё же не выдержал, снова втиснувшись в Вовкино личное пространство, с ненужным стеснением прижимаясь своими губами к чужим. Смирнов даже от двери отойти не успел. Его там и прижали. Какая-то часть внутри буквально выла, чтобы Леша снова коснулся шеи. Быков не унимался, пытаясь коснуться и поцеловать каждый открытый и не открытый участок кожи чужого тела. Ему хотелось всего одновременно. И от этого «хотения» все конечности ходили ходуном. Но одним и очень действенным щелчком к возвращению в реальность стало, казалось бы, совершенно невинное действие со стороны Вовки. Тот, уловив момент, когда Лёша всё же оторвался от него на секунду, одним движением руки убрал челку с его лба. И мягко, невесомого поцеловал того в висок, нисколько не пытаясь отодвинуться быстрее положенного. И Быков почему-то опешил, нисколько не ожидая такой нежности от него. «Атаковать» друга он всё же прекратил. Но и не отстранился, все также обхватывая Вовкину шею и зарываясь в неё носом. Только теперь делалось это от внезапного смущения. —Успокоился, наконец, —Вова намеренно и громко вдохнул полной грудью, принявшись перебирать чужие волосы —Ну и чего раскраснелся? Сам же всё это начал,— Что на это ответить, Лёша не знал.—Разрешу обниматься дальше, если мы наконец пойдем в кровать. Я не шутил, когда сказал, что хочу спать, —Он шутил. Буквально обманывал. Наебывал. Пиздел. Ссал в уши. Делал вообще всё, что не являлось правдой. —Ладно, —Быков, кажется, на самом деле подуспокоился. Он сам закрыл шторы, терпеливо сидел и ждал, когда Вова расстелет кровать, даже свет выключил. —Брысь, я у стены сплю! Желания начинать спор, даже шуточный, сегодня не было, поэтому Смирнов молчаливо уступил. Пока Лёшка удобнее устраивался на кровати, Вова открыл форточку, как делал всегда перед сном, и снял футболку, оставшись в одних свободных шортах. Но вообще, спал он принципиально в одних трусах, но при Лёша пока как-то стеснялся. Прямо сейчас, буквально падая в чужие объятия, Вовка ощущал себя как никогда спокойно. Он наконец мог не хандрить. Наконец, блять, мог смотреть на тот самый вертолётик. Расположившись на руке Лёши, Смирнов попытался прижаться к нему ещё сильнее. Шея его вкусно пахла натуральным запахом тела и чем-то ещё, что было в доме Быковых. Он вот именно что пах собой, без примесей пота и всяких там шампуней. И от этого голова шла кругом. Перехватив руку, что вальяжно гладила Вовкины плечи, Смирнов принялся осыпать чужие щёки, скулы и лоб тоннами мягких поцелуев, переходящих в быстрые касания. Лёша на это только хихикал, краснея ещё больше, но от касаний не отказывался и тем более не отстранялся. К моменту, когда они снова перешли в статус действий «хуй друг от друга оторвёшься», Вова уже практически лежал на Лёше, дав себе волю гладить чужие бока и немного, совсем немного, приподнимать край противной пижамы. Сам Быков, скорее, просто терялся в ощущениях. Он не утратил былой смелости и желания везде потрогать, просто сейчас хотелось не только делать, но и ощущать. Чем Смирнов и пользовался. —Я могу?...—Он ещё раз коснулся края футболки, уже не стесняясь проникать одной рукой внутрь и гладить живот. Лёша промолчал, без слов, одним резким движениям отодвигая Вову от себя и снимая верх. Самое первое касание кожа к коже вызвало звездочки перед глазами и настоящий табун мурашек, переходящий в тихий скулеж обоих. Они оба резко покосились на дверь, испугавшись, скорее, своих звуков, нежели из-за того, что услышали кого-то извне. Быков принял уже привычное для себя положение: обхватил Вову всеми конечностями сразу. И пока руки изучали, касаясь чужих плеч и спины, сам он жадно глотал воздух, ощущая себя на седьмом небе только от горячих поцелуев на своей шее, мягко переходящих то ниже, то опять выше. Непонятно было, чего хотелось больше-намеренно доставить удовольствие или просто, в силу своих желаний, трогать, трогать и трогать. Вова уже не один раз пожалел, что свет выключен. Он только лишь одними губами ощущал выпуклости от родинок и шрамов, а их так хотелось увидеть и рассмотреть. Руки, уже не стесняясь, всё ещё гладили чужой живот, а переходя выше, прочерчивали линии рёбер и ключиц. От последних ласк Лёша вздрагивал и выдыхал еще громче, хотя и не скажешь, что до этого он пытался быть тихим. Все еще опираясь лишь на касания, Вова продолжил выводить узоры на чужой коже, начав с гладкого живота, переходя к шее, а потом и к крепким рукам. Касаясь плеч губами, пальцы прочерчивали рельеф ладоней и мозолей на них, невесомо переходя то до локтя, то снова ниже, акцентируя внимание на каждой неровности. Он всё не мог насытиться им. Сам Лёша, уже практически окончательно расплавившись от одновременно щекотных и приятных ощущений, мог лишь слабо кусаться и мягко касаться чужих плеч ногтями и губами. Он оттягивал волосы Вовы каждый раз, когда ощущал, что касания того становятся слишком приятными. Настолько приятными, что хотелось, чтобы они прекратились. Торопиться, честно, не хотелось. Но давление неприятным зудом ощущалось уже практически в самом мозгу, призывая действовать немного дальше. И ниже. Не имея даже малейшего опыта или хоть какого-то представления, что и как делать, на секунду Вова растерялся. Нет, конечно, они оба рассматривали журналы, или слушали, как старшие хвастались своими похождениями, но на деле всё было либо иначе, либо не так, как представлялось. Голова работала с трудом, а решение принять было необходимо. —Честно, я вообще без понятия, чего делать. Скажи мне, если будет неприятно. —Да щас хер разберёшься, когда приятно, а когда нет. Но я тебя понял. Вовка кивнул, и наконец для себя, привстал с тела на кровати, чтобы впервые коснуться резинки чужих штанов. В этот раз разрешения он не спрашивал, сразу снимая их, пусть и чувствовал, как бешено колотится сердце. Вова ужасно волновался, что сделает что-то неправильно. Прямо сейчас ощущения были абсолютно другие, не похожие на все прошлые их ситуации. Лёша снова содрогнулся, когда Смирнов начал оглаживать его бёдра, что до этого момента оставались для него недоступны. Разведя ноги Быкова, тот склонился максимально низко, наконец реализуя то, о чём он мог мечтать только в своих самых затаённых и постыдных, даже для него, влажных фантазиях. Первый раз, на пробу, мягко укусив внутреннюю часть бедра, он не встретил никакого сопротивления, скорее даже наоборот. Лёша, по звукам, обеими руками закрыл лицо и выгнулся дугой, снова ощутив прикосновение. Смирнов, одновременно и оглаживая чужие ноги, в то же время кусался, зализывал еле заметные вмятинки от зубов и всасывал кожу, оставляя после себя полосу из бледно-розовых пятен. Лёша мычал в свои ладони, хныкал и хрипел, елозя на кровати каждый раз, когда Вова кусал слишком сильно. —Блять, всё, не могу больше, —Лёша сам, буквально схватив друга за плечи, снова притянул его к себе, на уровень глаз.—Клянусь, ещё пара минут, и под звон моих яиц можно будет Русь заново крестить. Давай всё остальные нежности потом попробуем. —Понял, —Вовка без замедлений сам снял с себя пижамные брюки. И снова расположился меж разведенных ног друга, но теперь, он намеренно прижался своим пахом к чужому, вызвав у обоих стон и ощущение долгожданного прикосновения. —Нет, так неудобно. Сними, — Лёша первым снял с себя последний элемент одежды и дождавшись, когда Вова повторит его действие, сменили позу, грубо говоря прижавшись друг к другу уже сидя. Быков одной рукой обхватил друга за плечи, вжимаясь в них ногтями от желания и волнения одновременно. Второй рукой же, пересилив смущение, коснулся чужого члена, обхватывая его ладонью. Последний, прижавшись своим лбом к чужому, тихо выругался, когда друг снова сделал несколько поступательных движений рукой, размазывая смазку по всей длине. В сочетании широких ладоней и большого количества мозолей на них, ощущения от чужих рук были странными, но достаточно приятными, чтобы начать мычать и рвано дышать. А потом, окрыленный реакцией друга, Лёша и вовсе усилил хватку, временами надавливая на головку, вызывая тихие стоны друга прямо у себя перед носом. Наблюдать за чужими эмоциями от своих действий оказалось даже приятнее, чем самому их ощущать. —Оба обхвати, ты же просто так сидишь, —Вова сам заставил дрожащего от нетерпения друга приостановиться, чтобы зафиксировать руки в максимально приятном для них обоих положении. В одной руке оба члена помещались, но с трудом. Поэтому Смирнов, всё же немного смущенный своей идеей, переплел их пальцы, чтобы касаться друг друга вместе. Стоило Лёше войти во вкус ощущений, ему пришлось постоянно напоминать, чтобы он не шумел так сильно и сдерживался хотя бы немного. Тот, честно, пытался, но каждый раз, стоило их рукам войти в самый приятный для него темп, ему окончательно срывало крышу, и уже никакие родители за несколькими стенами не вызывали страх. Любые проблемы и страхи уходили на второй план, хотелось лишь сосредоточиться на одной руке друга, что так приятно, короткими ногтями проходилась по его члену и второй, что мягко поглаживала шею в попытке хоть немного утихомирить желание друга к быстрой разрядке. Будучи ведомым рукой Быкова, что принципиально сама подобрала приятный темп, Вовка, по итогу, тоже расслабился, полностью отдавшись моменту и своим желаниям. Размашистые толчки, уже переходящие в хаотичный ряд, буквально заставили Смирнова закрыть рот друга ладонью. Сам же Лёшка, раскрасневшийся с головы до пят, стонущий и слабо кусающий ладонь на своём лице явно станет картинкой, которую Вова будет вспоминать при первой же возможности еще не один месяц. На него хотелось смотреть, не отрываясь. Так он и делал, пожирая взглядом каждый сантиметр его лица и тела. И только из-за того, что Смирнов сам намеренно сосредоточился на чужом лице, он в полной красе застал момент, когда Быков кончил, невольно сжав свою и чужую руку достаточно сильно и достаточно в нужный момент, чтобы спустя пару движений, Вова кончил следом, громко выдохнув на последок. Пытаясь перевести дыхание, оба смотрели куда угодно, но не вниз. Вовремя, называется, застеснялись. Вовка, спустя буквально пару минут, вытерся простыней, на которой они лежали, и указал Лёшке сделать то же самое. —Грязнее она не станет. А мне не впервой втихушку что-то стирать и сушить, —Он подмигнул, взглядом указав на подоконник с самодельной сушилкой для белья. —Конечно, тяжеловато будет повесить её туда. Но это того стоило. Быков послушался. И пока он вытирал тело от пота, спермы и прочих выделений, Вовка нацепил скинутые трусы, отбросив нелюбимые им штаны в кучку с пижамой Быкова. —Спи хоть нагишом, родители завтра не дома,— Он забрал с рук простыню, стянутую с кровати уже полностью. Аккуратно сложив, Вовка положил её в вещевой шкаф, на одну из полок, где хранился весь неиспользуемый мусор и старые тряпки. Лёшка, после слов друга, расслабился. Он, кое как натянул трусы и, распластавшись на кровати в виде звёздочки, наслаждался самой приятной усталостью на свете. Вова его полностью понимал. Скинув с кровати даже подушки, они остались лежать только на голом матрасе и быстро накинутым одеялом поверх него. Сейчас такая атмосфера импонировала им сильнее любой другой. Максимально в их стиле. —Пиздец, у меня ощущение, как будто я только сейчас понял, что мы вообще сделали, —Лёша нервно захихикал себе в ладони. А потом, после гневной реакции друга на громкие звуки, захохотал почти в голос, утыкаясь макушкой тому в плечо.—Бля-я-я-ять, внатуре же пиздец. Ты меня всего расцарапал, псина. —Ахуел? Ты, так-то, тоже. Ещё и погрызанными ногтями, гадость. —Щас за «гадость» даже твой дядя Игорь с другого конца Москвы узнает, чем мы там занимались. В шутливой манере, гогоча и ругаясь, прошёл остаток ночи- слишком уж много времени прошло с того момента, когда они вот так могли потрепаться. Потому сейчас, замолчать и отлипнуть друг друга, никому не хотелось. Надо было многое вспомнить, рассказать что прошло за эти недели и просто привыкнуть к тому, что они опять друзья, как выразился Лёша. Хотелось, в конце концов, просто поговорить. —А тебе было плохо, пока мы не общались? —По голосу, Быков, кажется, начинал засыпать. —Мы договорились не говорить об этом, —Очевидно, что ему было плохо. И дать знать это другу было бы чем-то, что доказало бы, что он тоже крепко дорожит их отношениями. Но. Было одно но- Начать говорить об этом, значит начать обсуждать его настроение и эмоции. Обсуждать чувства. А любое упоминание последнего было в списке «не обсуждается», и даже сейчас перейти эту грань себе дозволенного он не хотел. Или просто боялся. —Ну Вова! Я же тебе признался, что скучал. Почему ты не можешь? —Всё, я тебе говорю. Подрочили и баиньки.