Монохромный лабиринт

Чей-то пронзительный крик впивался в грудь когтями. Это была какая-то молоденькая девчушка и очевидно заядлая посетительница данного заведения. Разложившееся тело у лестницы обступила толпа, которая, не понимая, что делать, стояла в ступоре. Эти чайки с любопытством упивались представленным зрелищем, перешептываясь друг с другом. Какузу знал, что произошло. И Кисаме тоже. Обито всегда был таким, когда его задетое эго не устраивало что-либо. - А был бы Змей здесь... - прокатилась фраза волной от человека к человеку. - Да не Змей он... Он Ками наш... - возражали другие. Оглядываясь по сторонам, Саске искал брата среди этих странных слов про какого-то Змея или Господа, но напрасно - тот, схватившись за грудь, отчаянно пытался встать, но руки не слушались. Мучительная боль как на зло рвала желудок, словно прошибая его ножом раз за разом. Все было подобно его старухе с горбом и косой на перевес. Неужели таково окончание, не успевшее стать началом? Неужели его стыд, позор, жестокость перед братишкой так и останутся таковыми? Неужели то был последний раз, когда они виделись - проводы смертника у бара, ласкающий чужие губы нерешительный взгляд? Неужели его любовь - маленькая и такая неправильная, - погибнет в полузабытье вместе с ним, с Итачи Учихой? - Извините... Дайте пройти... Мх... Я полицейский! - пробирался сквозь толпу коренастый красавец. Его ладони похлопывали плечи ошарашенных людей. Взмокшие от пота кудри вились более яростно, ежели в сухом состоянии. Мельком увидев знакомые пропорции тела, он пробирался более усидчиво. Найденная пропажа пяти- или шестилетней давности хваталась за последние ниточки жизни и не могла устоять на ногах в окружении чаек. Придерживаясь за перила скромного образца, нежели в тех дорогих обставленных холлах, где бывал по работе, мужчина преодолевал боль. Через силу, скрипя зубами, он вставал, но всякий раз колени сдавались и робели, как у достаточно пожилого человека. Большинство людей билось в стеснении и нерешительности помочь человеку. Благо подоспевший на выручку Кисаме приобнял мученика за бок, перевалив его руку через свое массивное плечо. Нельзя было, чтобы кто-либо заметил среди общества натур криминального характера. Но этого уже было не миновать. В нынешней ситуации было проще указать пальцем на людей, которые не обратили на них внимание. Вот только никто не указывал, ибо таковых в клубе не находилось. Охрана уже грубо, с привкусом непосредственного волнения ютилась вокруг да около. Однако за короткое время, каким-то необыкновенным образом пара исчезла из виду. Множество пар глаз метались с одного незнакомца или незнакомки на другого. Казалось бы, что такого в поисках раненного и его спасителя. А вот что - в другом конце зала затесалась преинтереснейшая картина. Очень вовремя и в то же время нет. Юное, подкаченное тело исполняло стриптиз на барной стойке. Не боясь падения, оно перегибалось, изворотливо, пленительно покачивало бедрами, поглаживало торс с пробивающимися очертаниями кубиков. Распахнутая рубаха колыхалась в такт его движениям, а раскрытые челюсти некоторых милочек сместилось с раненного доходяги на сексуального наркомана, не ведающего, какое негожее дело тот воротит. - Вот же ж... Хидан, твою мать, - ругался Анимиру, невзирая на собственные принципы - учился жить без брани. Он хотел, чтобы родные в будущем не знали даже о его возможном мерзостном речитативе. - Извините, милые дамы, этот молодой человек свое отгулял сегодня. Завал на работе, знаете ли, - ссылаясь на сверхурочные, крепкая хватка потащила озорника в даль из зала. Успев прихватить чужой секс на пляже, Хидан опрокинул бокал. Какузу не удивился и этому. Выведя товарища на свежий продрогший воздух, мужчина в возрасте задал смачный удар по затылку с сальными волосами, зачесанными назад. Фигура зависимого пролетела вперед, а платиновая голова чуть не столкнулась с рядом стоящим авто. - Как же ты меня уже затрахал со своими выходками. Ты когда-нибудь уймешься, наконец?! - голос не выдерживал и срывался на Мацураси. Он действительно его раздражал, но более отчетливо в то время, когда в крови юной натуры будоражили химикаты вместе с этиловым спиртом. Хлопая дверьми автомобиля, Какузу не унимался и продолжал отчитывать наркомана и по дороге до арендованной квартиры. Это было бесполезно, но хотя бы душу изольет за это непродолжительное время под бессвязное бормотание. Добравшись до начала скопления множества девушек и парнишек, полицейский фыркнул в неудовлетворении. Все, что осталось здесь для него - это кровавые пятна, пара оторванных пуговиц и не более того. Но, разумеется, он еще на втором этаже не был. Там бы ему точно было бы, чем заняться в свой выходной день.

...

Темно оранжевый закат за окном освящал одинокую палату. Ему до последнего не верилось, что он сможет выжить. Раньше такого не было. Раньше и приступы не были такими болючими, как сейчас. В конце концов, времени ему не долго отведено. Белый потолок был давно знаком прикованному к кровати пациенту. Пиликанье размеренно томило разум и все мутнело перед глазами. Итачи припоминал уже что-то такое. В прошлый раз, когда его состояние было настолько серьезным, он мечтал об объятиях смерти, ибо боль была невыносимой, разрасталась по позвоночнику, цвела в левой стороне и затуманивала взгляд. Тогда, разумеется ни он, ни та милая медсестра не мыслила, что творится с больным. А дела шли из рук вон ужасно: обнаружение рака желудка замуровали парня наедине с мыслями, омрачившими его рассудок, наклонности к приближению конца росли в геометрической прогрессии, напряженность не отпускала ни на секунду, а кроме всего вышеперечисленного, переживания за младшего брата не унимались внутри его черепушки. Орочимару фактически с того момента и стал таскать парня всюду за собой, лишь бы тот не натворил дел. Кажется был такой вопиющий скандальный случай, с которого мужчина стал следить за младшим: оставив всего на пять минут его одного в палате, медбратья наткнулись на разорванные полосы рубашки в мелкий голубой горошек; и едва успев доплести импровизированную виселицу, Итачи старательно грезил о суициде, пока чужие сильные руки крепко прижимали к больничной койке. Вспомнить страшно было, какие вопли, угрозы и проклятья насылал юноша на них, пока медработники сдерживали его и вкалывали препараты. А ведь ему тогда было не больше восемнадцати лет. Не больше восемнадцати, но мозги исковерканы травмирующими моментами - замдиректора постарался на славу за те несколько лет. Надо же... Снова капельница, холод в помещении, ломка в теле... И еще это равнодушие и пустота в голове... Туман, окутывающий все ложью и моей непередаваемой жаждой смерти... Печально, что он не утопил меня до конца в той ржавой ванне. Сейчас не было бы ни меня, ни этой злосчастной онкологии... Внутри-то все померкло, пусть и теплится маленький огонек - наверное, чувства к нему... Что там было? Передозировка... О, помню, как Хидан верещал тогда, как свинья, а Какузу-сан старательно посматривал за мной с целью, чтоб выжил. Изрядно Хидан ему нервы подпортил своими мотивами. И я тут еще... Русская рулетка и оборвавшаяся виселица пару лет назад. Да, наверное, я виселиц столько сплел, что и во сне смогу при желании... Что еще? Вскрытие вен, огнестрел... Ками, я жалок. Все, что способно убить, меня каждый раз не убивает. Все идет, как положено быть. Однако рано или поздно кто-нибудь врывается в комнату, здание, лес и так далее. Для какой цели эта плоть продолжает жить, если не способна умереть? Или мне нужно выжидать счастливый час, когда меня пожрет собственное тело? Ками, мне сейчас кажется, что я уже гнию. Тихий монолог прервался воплями за больничной палатой. Кто-то разразился тирадой проклятий, барахтаний и это агрессивное сопротивление сопровождалось расспросами в роде: "Где он?!"; "Я должен его увидеть!". В этом голосе было что-то родное, резкое, крикливое с детства. - Где мой брат?! - требовательно налетел парнишка на старшего медбрата. Кабуто ошарашил потрепанный вид и сходство мальца со своим старшим братом. Конечно, он давно знал Итачи и общался с ним в тесном кругу с Господом. Но Итачи его описал давно так: "громкий, пылкий характер, если его взбудоражить, но в большинстве случаев - стеснительный тихоня". Конечно, сейчас от "тихони" след простыл. Ныне это бунтарь с косой челкой и в рваных джинсах каких свет не видывал. - Прямо по коридору, последняя палата слева, - без больших требований ответил Кабуто, поправив шапочку пыльно-сиреневого цвета. Учиха-младший отпустил его ворот и рванул с места, как оголтелый. Создавалось впечатление, будто это последний раз, когда он увидит родственника. Хотя, зная неутешительные результаты Итачи, все могло быть последним разом. Картина маслом: родственник пациента вломился в палату, забыв даже закрыть за собой дверь; распушившиеся пионы в вазе с хрустальной водой; и сидящий рядом молоденький мафиози крепко сжимал руку, боясь исчезновения образа старшего брата. Его ослабший, ощетинившийся облик казался бредом, галлюцинацией. Саске устал терять его. Снова и снова. Этот цикл должен завершиться. Он не хотел еще раз впасть в безумство, полагая, что на нем лежала вина. К примеру, что родитель погибли из-за второго сыночка, а первенец исчез, затаив горькую обиду на него. Саске устал. Это сводило с ума. Мысленно клича беду на себя, младший сжимал прохладную ладонь. - Я не хочу идти домой... Я не хочу туда без тебя, - как ребенок лепетал тот с горьким выражением лица. Саске отражал сейчас траур, а метающиеся глазки по постели рассеянно пытались сфокусироваться по лице аники. - Я... тоже... - тумань перед очами словно тлел, переставал сгущаться в лучах печального солнышка. Мужчина продолжал хрипеть, - маленький мой... мы вернемся. Это "маленький мой" так и выбило реки жемчуга из глаз Учихи. Эмоции достигли своего пика. А Итачи всего-навсего молча поглаживал его то по макушке, то по нежной, бархатистой щеке, будучи прикованным к чертовой кровати.