Аберрация

Внутри всё буквально кипит от ярости. Ровно с того момента, как Игорь в подробностях описал внешность девушки, которая пыталась его убить. И вряд ли Арсений зацепился бы за такие рядовые параметры, как тёмные волосы по плечи, маленький рост и красивое лицо. Таких девушек пруд пруди, и что, к каждой подходить и спрашивать, не портит ли она на досуге жизнь высшему демону? Можно, конечно, и это провернуть, но уж слишком энергозатратно. А вот такая черта, как кулон на шее, весьма интересная. Тем более когда попадание во внешность Алёны с этой деталью — стопроцентное.  Вроде бы надо радоваться, что проблема разрешилась и такого пиздеца не предвидится, если кто-нибудь ещё не захочет поквитаться с ним. Но на душе или её демонском подобии всё равно крайне неспокойно: будто что-то не так.  И да, распятое, почти что мёртвое тело, идеально подходит под описание «что-то не так». Даже больше, чем Арсению хотелось бы. У него и в планах не было лишать кого-то жизни сегодня — на всё есть суд. Учитывая, что этим делом интересуются как внизу, так и наверху, процесс был бы достаточно интересным. И Арсений точно бы просил о помиловании Алёны, но, увы и ах, вообще не к месту его желание в данный момент. Можно даже восхититься этой работой: всё же издеваться над религией всегда было в духе Арсения. Даже немного жаль, что такую картину уродует надпись «ведьма» прямо у Алёны над головой.  И сделать-то ничего уже нельзя: повреждения наверняка слишком обширные, и в остановке кровотечения смысла нет. Даже если сейчас он снимет тело с креста, упадёт на колени и будет изображать спасение уже почти что почившего тела, то это его не избавит от поистине ужасной участи.  Арсений старается сосредоточиться на Антоне. Он уже ближе, чем был даже пять минут назад, и это плохо, очень, сука, плохо. Надо срочно что-то делать, принимать решение здесь и сейчас, стараясь предугадать, в каком из выбранных путей последствия будут наименее плачевными.  На пробу Арсений делает несколько звонков Антону. Может, он просто захотел погулять по практически утренней Москве, подышать свежим, мать его, воздухом или добежать до круглосуточной забегаловки, чтобы купить картошку фри или что он там в прошлый раз заказывал.  Но Антон не отвечает. Звонок даже не сбрасывается, гудки идут до последнего. Значит, Антону сейчас точно не до телефона.  Блять.  — Вот же дерьмо, — Арсений старается выходить из дома так, чтобы не вляпаться в кровь, которая буквально повсюду. Машину заводит с пульта и садится в неё сразу же. Нужно гнать отсюда как можно, блять, быстрее, потому что с минуты на минуту здесь уже будет Антон.  Нельзя, чтобы он каким-нибудь образом даже задумался о том, что здесь был Арсений. Тогда крах всему.

***

Антон так и не может заснуть. Беспокоится неимоверно, будто бы что-то предчувствует. И пусть отель у них снят и на следующий день полностью, и можно было бы спокойно продолжать лежать, успокоиться, на крайний случай. Но Антон так не может сделать никоим образом, поэтому открывает приложение каршеринга и молится, чтобы там была хоть какая-нибудь машина, пойдёт даже Киа Рио, которую Шастун терпеть не может.  Но в итоге на парковке отеля есть Тойота Камри, и Антон без сомнений бронирует её. Одевается наспех, да и кого в половину четвёртого утра будет это заботить? Дорога предстоит не особо близкая, но благо что время такое, что пробок не предвидится совсем. Антон ведёт машину крайне нервно: хочется приехать как можно быстрее, чтобы уже перестать волноваться, но таким образом Шастун лишь усиливает собственное беспокойство. Лишь бы, блять, не уебаться по пути в столб — лучше от этого никому не станет. Антон сжимает руль до побеления костяшек. Он дышит глубже, концентрируется на дороге максимально и, выезжая на трассу, выжимает газ. Остаётся ещё совсем немного, и нужно просто дотерпеть, стараясь не выпасть из сосредоточенности. Всё будет хорошо — никак иначе быть не может по определению. И вообще, нужно думать позитивно, не притягивая к себе негатив. Ворота, у которых тормозит Антон, закрыты. Хорошо, что у Алёны не сплошной забор из профнастила, поэтому можно его перелезть. Спортивки оказываются как раз кстати, потому что, будь Шастун в джинсах, он точно не смог бы перекинуть ноги через ограждение. На участке притоптана трава, и это вполне могут быть следы Алёны. Только вот нога у неё определённо меньше, чем та, отпечаток которой можно увидеть на земле. Антон старается не думать об этом, потому что мало ли кто это мог быть — банально сосед, заходивший за сахаром или что там ещё можно просить у рядом живущего человека. Дверь в дом открыта, и здесь тоже есть следы, только вот сейчас это чёткий отпечаток босой стопы, к тому же красного цвета. Антон не решается ступать дальше — ему банально страшно. Если там что-то не так, то он себя не простит за то, что не приехал сразу. Пусть это будет просто какое-то недоразумение; может, Алёна порезалась и уже спит у себя в комнате. Да, это точно так. Никак по-другому быть не может. Он уже один раз не решился двигаться сразу же, сейчас этого себе позволить никак нельзя. Поэтому, сделав глубокий вдох, Антон заходит в дом. Внутри противно пахнет сыростью и чем-то непонятным, но не менее мерзким. Он минует прихожую, идёт по следам и, заходя в гостиную, смотрит на то, куда они ведут дальше.  Взгляд Антон переводит наверх будто бы в слоумо. В мозг хоть и поступает информация об увиденном, но не обрабатывается никоим образом, пока Шастун не доходит до самого верха этого пиздеца.  Нет.  Наверное, это очередная глупая издевательская шутка от Алёны. Она же сейчас поднимет голову, улыбнётся и начнет гоготать, что Антон очередной раз повёлся. Но по мере приближения к телу он понимает, что нет, это не шутка. Это полный пиздец, и даже эти слова в полной мере не описывают увиденное.  Тело Алёны бледное, на нём контрастирует кровь. Антон даже не дышит, когда переводит взгляд выше и видит красную многозначительную надпись — «ведьма». Он присаживается на корточки, закрывает лицо ладонями и просто остаётся в своей пустоте. Внутри нет ничего, абсолютно ничего — даже волнения. Набатом в голове звучит «пиздец», и Антон с этим мнением подсознания полностью солидарен.  На смену этому слову приходит бесконечное «нет». Начинает мутить, да так, что, кажется, Шастун сейчас с ног свалится и отключится прямо здесь.  Он приоткрывает глаза и видит подле своих ног нож, весь перепачканный в крови.  — Жаль её, — доносится из-за спины незнакомый голос.  Антон, не контролируя себя, тянется к ножу. Если это ублюдок, который это сделал, то он без сожалений с ним разделается. — Не советую, — противная усмешка, — оставишь свои пальчики, а потом будешь оправдываться перед товарищами в форме. Хочется? — Ты, блять, кто? — Антон не сдерживает в себе гнев, когда поворачивается в говорящему. Он больше чем уверен, что это тот самый ублюдок.  — Ангел. А вот ты кто? — Какой ангел? — рука снова тянется к ножу.  — На тебе адский металл, — незнакомец кивает на шею Антона, где наверняка поблёскивает чокер, — значит, ты точно знаешь и о демонах, и об ангелах. — И какого хуя ты здесь делаешь? — Убиенных щадят, отпевают и балуют раем… Не скажу про живых, а покойников мы бережём, — и вновь эта мерзкая ухмылка. — Будь любезен, ответь: это ты её убил? — Я приехал от силы пять минут назад, я… Нет, блять, — почему-то Антон начинает паниковать. На него давят, причём давят крайне искусно. Сердце, до этого так и норовившее остановиться, бьётся с каждой секундой всё сильнее и сильнее.  — Странно, — мужчина пожимает плечами, — минут пятнадцать назад здесь был человек с точно такой же энергетикой. Я спустился сюда не просто забрать невинную душу — этим занимаются рядовые ангелы, а не серафимы. Я вершу справедливость, и здесь по большей части из-за того, что ты подозрительно сильно связан с этим местом. — Это не я, — голос у Антона неистово дрожит. — Не надо мне здесь соплей. Знаю, что не ты. Займись лучше чем-то полезным, — мужчина щёлкает пальцами и исчезает. Антон понимает, что нужно сделать. Страшно, даже очень, потому что по законам всех детективных сериалов и фильмов он окажется главным подозреваемым. Но он же действительно ничего не делал — у него даже доказательства есть, что он только недавно арендовал каршеринг и сразу же поехал сюда. Пусть паника и охватывает его, ей сейчас не нужно поддаваться. Вот как только он останется один, так можно хоть с головой в неё уйти. Он выходит из дома, садится на ступеньки и набирает нужный номер. Дальше всё как в тумане: звонок в полицию, томительное ожидание сотрудников правоохранительных органов, а потом… Что-то потом правда происходит, но у Антона это в памяти нисколько, блять, не откладывается. Спустя время участок уже оказывается огорожен, людей становится больше с каждой новой подъезжающей машиной, и Антону дают возможность отойти.  Он садится в каршеринговую Тойоту, кладёт голову на руль и боле себя не сдерживает. Сначала слёзы уж совсем скупые — давно у Антона не было такого, чтобы плакать. Кажется, он даже разучился. Но это только в первую минуту, максимум полторы. Дальше уже Шастун не жалеет ничего: ни голоса, ни себя, ни того, кто будет просматривать запись, которая ведётся в арендованной тачке, ни одного из окружающих. Горло саднит, но Антон всё равно надрывается, не останавливается в своей истерике. Да и вряд ли её можно остановить — слишком уж она стихийна и неконтролируема. Если он останется в одиночестве ещё дольше, то просто сойдёт с ума.  Дрожащими пальцами Антон набирает Арсения. Каждый новый звонок без ответа заставляет реветь ещё громче. В сознательном возрасте Шастун ещё ни разу не встречался лицом к лицу со смертью близкого человека. Он поддерживал друзей, у которых такое случалось, но никогда даже и не задумывался, что это может произойти с ним. Нет, это, конечно, неизбежно, и Антон это прекрасно понимал, но всё же старался никогда не предполагать, что он сам будет испытывать в такие моменты. И сейчас это бьёт так, как Шастун и представить не мог даже в самом страшном сне. Наверное, было бы не так пиздецово, если бы Алёна умерла своей смертью. А тут убийство, причём такое, блять, что Антон такого не видел ни в одном кровавом хорроре. Кто, за что и почему — даже думать сейчас не хочется, потому что любое предположение усиливает рёв. Он перезванивает Арсению без остановок. Сам даже не знает, как умудряется это делать. Сколько уже вызовов? Двадцать? Тридцать? Антон не считает даже, просто повторяет монотонные действия, пока не добивается результата. — Антон? — наконец-то из динамика телефона раздаётся голос Арсения. — Приезжай, пожалуйста. Арс, я сейчас уже всё, я не могу. Пожалуйста, я тебя прошу, — слова смешиваются в одну непонятную кучу.    — Где ты сейчас? — наверное, по Антону сразу понятно, что что-то случилось. — У дома Алёны. — Я не знаю, где это, Антон. Сможешь адрес продиктовать? Шастун и сам не помнит, в каком сейчас коттеджном посёлке находится. Но с горем пополам всё же диктует адрес, надеясь, что нигде не ошибся. Арсений говорит, что скоро будет, просит не делать глупостей и сбрасывает звонок. А у Антона в голове снова пустота. Какие глупости, если он вообще ни о чём думать не может сейчас? 

***

Арсений приезжает достаточно быстро, но Антон и предположить не может, конкретно за сколько, потому что у него понятие времени будто бы исчезло. Есть только момент того, как он увидел тело Алёны, и больше ничего кроме. Всё, что дальше, — непонятное нечто, в котором Антон принимает какое-то второстепенное участие. Он не задумывается ни о чём, просто выходит из машины, когда видит затормозившую рядом с ним Тахо, и держится из последних сил, дабы не свалиться с ног прямо сейчас. Благо что Арсений ничего не спрашивает — видимо, понимает, что сейчас ситуация точно не для расспросов. И куча людей в штатском тоже показательная.  Антон обнимает крепко-крепко. Ещё чуть-чуть, и у Арсения наверняка захрустят рёбра. Но себя остановить Шастун не может, поэтому утыкается носом в изгиб чужой шеи и просто дышит. Слёзы уже, кажется, иссякли, поэтому получается изредка всхлипывать и страдать из-за того, что нормальный вдох, как и выдох, сделать нет никакой возможности. Арсений гладит по спине, не говорит ни слова. Даже если бы и пытался Антона как-то утешить, то Шастун это бы не воспринял никак.  — Хочешь, уедем прямо сейчас? — энное время спустя спрашивает Арсений. — Я не знаю, — на очередном всхлипе отвечает Антон. — Я не тороплю. Но мне кажется, что здесь тяжелее. Тебе надо беречь себя сейчас. — Зачем? — Я понимаю, что тебе сейчас плохо, но, находясь здесь, легче не станет. — Думаешь, вообще станет? — Должно. Обязательно, но позже.  Антон в это верит слабо. От такого, кажется, вообще никогда невозможно будет оклематься, но люди же продолжают жить и не после такого, а от чего-то во много раз хуже. Но они — это не Шастун, который, блять, себя винить по гроб жизни будет за то, что не приехал сразу после неотвеченного первого звонка Алёны. Может, он мог бы это всё предотвратить. Да, уже никогда этого не узнать, но из-за огромного чувства собственной вины Антон сейчас и предположить не может, что у него не было бы возможности помочь. Наверное, сейчас ему здесь и правда делать нечего. Продолжать находиться в этом месте — худшее наказание для самого себя, которое только можно придумать. И действительно стоит прислушаться к Арсению, который говорил о том, что себя надо беречь. У Антона впереди ещё похороны; ими он займётся сам, потому что у Алёны все подруги-ведьмы достаточно далеко, а из близких друзей в Москве только сам Шастун. — Её убили, — шепчет Антон, когда наконец-то собирается с силами, — жестоко. Очень. Распяли. — Это ужасно, — Арсений прижимает ближе к себе, — мне очень жаль. Соболезную. — Нужно отогнать машину ближе к городу. Здесь от ближайшей заправки минут десять ходьбы. Я не смогу вести сам. — Дашь мне время или со мной поедешь-пойдёшь? — Я побуду здесь ещё немного. Не могу уйти… сейчас. — Хорошо. Я постараюсь быстрее. — Арс? — Да? — Есть сигареты? Антон курит без остановки. Не кашляет, пусть и горло саднит от забытого чувства. Смотрит, как люди снуют туда-сюда. Уже даже не винит себя — для этого у него впереди чуть ли не вся жизнь, а сейчас можно просто сидеть на лавочке, на которой они постоянно с Алёной играли в карты в хорошую погоду. Да здесь, блять, с любым местом есть куча воспоминаний, и что теперь? Ничего, правильно. Вряд ли Антон сюда приедет ещё раз без особой нужды — ему просто не хватит стойкости провести на этом участке даже несколько минут. Плечо сжимает чужая ладонь. Шастун поднимает взгляд, видит Арсения, кивающего ему, и понимает, что пора. Поднимается на ноги, которые уже не подкашиваются, последний раз осматривает дом и участок и натыкается взглядом на того мужчину. Он стоит меж деревьев, смотрит не на самого Антона, а больше, наверное, на Арсения.  — Ты чего там увидел? — чужой голос вырывает из раздумий. — Ничего, просто… Неважно. А на месте, где только что был человек, уже никого нет. Такое ощущение, что и не было, — это, наверное, нервы шалят. Вполне ожидаемо.  В машине Антон думает только об Алёне: об их последней встрече, о последнем разговоре, который, блять, не должен был быть таковым, но стал. Когда-то Алёна говорила о том, что если умрёт, то нужно обязательно сделать какой-то ритуал. Жаль только, что Антон совершенно не помнит, какой именно и как его делать. Он даже, блять, этого для неё сделать не сможет — даже с сущей мелочью проёбывается. Наверное, он плохой друг. Не поехал сразу, не запомнил просьбу, не решился остановить расстроенную Алёну, когда она от него уезжала, хотя прекрасно знал, что она волнуется за него абсолютно искренне. И жалеть он будет об этом ещё очень долго, пусть это уже и бессмысленно. В любом случае его не отпустит, и всё равно будет на то, что уже ничего поменять нельзя. Антон перебирает пальцами подаренный браслет. Это успокаивает, насколько сейчас вообще возможно.    О себе даёт знать недостаток сна. Организм продолжает работать из последних сил, Антон это чувствует. А вот как засыпает — не чувствует совершенно. Арсений будит его, когда они останавливаются у нужного дома. Антон в первые секунды после сна чувствует себя достаточно неплохо, а потом на него накатывает всё то, что случилось, и становится снова просто отвратительно хуёво. Даже выходить из машины не хочется. Ничего не хочется. Из желаний только зафиксироваться в одном положении и в нём же оставаться, пока не начнёт отпускать. Внутри где-то есть надежда на то, что такое обязательно произойдёт, как только Антон минует точку самого пиздеца. А у него сейчас всё это один сплошной пиздец. И как в этом ориентироваться? Как понять, что хуже уже быть не может и совсем скоро станет легче? Антон не имеет ни малейшего понятия. Он настолько глубоко сейчас в своей голове, что не замечает, как они с Арсением поднимаются до квартиры. Выныривает из мыслей только после, наверное, десятой просьбы открыть дверь. Антон кивает слишком много раз, пытаясь отыскать ключи в кармане джинсовки, не с первого раза находит замочную скважину и принимает помощь Арсения с этим, казалось бы, лёгким делом. Заходя в квартиру, Антон будто бы чувствует запах духов Алёны. Наверняка это ему просто чудится, потому что всё уже должно было выветриться.  — Пойдём, — Арсения мягко подталкивает в сторону кухни, — я сделаю тебе чай. На кухне до сих пор на одном из стульев висит футболка, которую носила Алёна. А на столе — чашка со следами губной помады, которую она тогда накрасила. Блять. Нет. Антон даже здесь, в собственной квартире, находиться не может. Очень плохо внутри, снаружи не лучше: руки снова трясутся, всё, что перед глазами, плывёт, а ноги становятся ватными. Он хватается за спинку стула, чтобы не упасть, когда тело даёт слабину. — Хочешь, поедем ко мне? — спрашивает Арсений, когда подхватывает Антона. Шастун не отвечает — лишь кивает, выражая согласие.  Сейчас бы куда угодно, где нет вещей, связанных с Алёной. 

***

У Арсения красивая квартира. Может, будь Антон в нормальном состоянии, сделал бы несколько комплиментов чужому вкусу, но сейчас у него есть только одно желание — лечь на кровать и оставаться в горизонтали как можно дольше. И Арсений по первой же просьбе отводит его в спальню. Антон хочет завалиться в постель прямо в этой одежде, но ему не позволяют. — Сиди, как удобно. Я сам тебя переодену, — говорит Арсений и отходит к шкафу. Да, лежать в спортивках определённо было бы неудобно. Арсений постепенно его раздевает, совсем без сексуального подтекста. Антон откидывается на кровать, когда на теле не остаётся ничего. Несколько попыток надеть на него футболку оказываются провальными — он извивается, потому что без ничего ему сейчас максимально комфортно. — Понял. Значит, без футболки. Может, лёгкую рубашку? — вздыхает Арсений. — Не стоит, — Антон выдавливает из себя слова, — не хочу. — Хорошо. Чай? — Чёрный. С сахаром. Три ложки. — Я быстро. Антон отползает к подушкам, забирается под одеяло и просто лежит. Уже не остаётся сил даже на мысли. Это к лучшему, потому что он точно бы не выдержал. Арсений действительно возвращается быстро, протягивает Антону кружку и ложится рядом. Приобнимает, но сохраняет дистанцию. Но этого Шастуну мало, поэтому он двигается ближе, хочется сейчас как можно больше чувствовать рядом с собой человеческое тепло, пусть Арсений и не человек вовсе. — Как мне тебе сделать получше? — Антон чувствует поглаживания по волосам. — Из того, что в моих силах. — Ты же высший демон, — усмехается, — у тебя случаем нет способности воскрешать людей? — При всём моём желании нет. Была бы, я сделал бы это без раздумий. — Просто будь рядом. Расскажи что-нибудь, я не знаю. Мне бы хоть на что-то отвлечься. — Хочешь, расскажу о монастыре? Ну, почему сорвался ночью. — Давай. — С недавнего времени начались убийства тех, кто подписал со мной контракт. И было действительно страшно, потому что на небесах уже обратили внимание на это. Думаю, ты понимаешь, что никто там не стал бы задумываться над тем, что это не я или не по моему велению. Поэтому я и перестал подписывать с новыми людьми. Но сегодня ночью было покушение на Игоря. — Невелика потеря, — язвит Антон. — Может быть.  — Ну так что? Что дальше было? — Обезвредили, — говорит Арсений после долгой паузы, — предстанет перед небесным судом. — Миленько, — надо бы, наверное, ответить что-то более содержательное. — Начнёшь снова подписывать? — Не знаю пока что. Думаю, стоит ещё выждать. Пусть история уляжется, а там посмотрим. — Умно.  — Да. Зато теперь можно выдохнуть, — Арсений целует куда-то в лоб, — тебе ничего больше не угрожает. — А угрожало? — Кто знает.

***

Уже сорок дней прошло. И последнюю неделю Антон чувствует себя намного лучше. По крайней мере он вновь начинает жить, а не существовать. Ездит в монастырь с Арсением, занимается сексом, пусть первый раз и было тяжело, но сейчас уже всё нормализовалось. Но стоит только вспомнить, как было плохо тогда, в первые дней двенадцать, как в дрожь бросает.  Хуже всего было на похоронах. Антон тогда был на пике пиздеца, когда слёзы окончательно закончились, истерика тоже и внутри осталась только пустота, которая не сравнима с тем, которая была в первый день. Когда Антон смотрел на гроб, то мысленно шутил самые противные шутки — например, про то, что ведьм так-то сжигают. Самому потом от этого было мерзко, да и совесть терзала только так, но Алёна когда-то ему сказала достаточно мудрую идею: нельзя осуждать себя за то, как переживаешь стресс. У всех это индивидуально, и если это не делает никому плохо, а лишь помогает справиться с ситуацией, то всё допустимо и всё правильно.  Антон кладёт на могилу белые пионы — любимые цветы Алёны. Пусть это и не по канонам, но ему плевать. Он хоть каждый месяц будет их сюда приносить, потому что помнит. Уже не винит себя, как делал это раньше, смирился. Нужно двигаться дальше, пусть это и трудно.  — Странно, что ты здесь, — о, Шастун узнаёт этот голос.  — Странно, что ты здесь, — Антон разворачивается и видит всё того же мужчину.  — Почувствовал энергетику убийцы и спустился, — он пожимает плечами, — а это, оказывается, ты.  — О чём ты? — Разве ты ещё не понял?  Антон массирует виски, когда голову начинает одолевать стреляющей болью. Перед глазами появляются цветные мушки, а фокус зрения теряется. Он уже испытывал такое раньше. Да, точно: это было в церкви во второе посещение. Сейчас Антон толком и не помнит, что тогда было, но ощущения были точь-в-точь такими же.  Арсений бесконечно оглядывается, выходя из дома Алёны. Ступает медленно, будто бы выверяя каждый шаг. Пересекает участок, старается шагать по его краю. Когда подходит к воротам, то топчется по траве, а потом проверяет подошвы ботинок.  Он заводит машину. На дисплее видно время — двадцать минут четвёртого. Выезжает из коттеджного посёлка, но сворачивает раньше положенного.  Картинка меняется.  Вот уже Антон мчит к Алёне. Странно смотреть на себя со стороны. И тоже видно время — двадцать пять минут четвёртого. Он тормозит у ворот Алёны, перелезает их, останавливается у следа.  И вот снова Арсений, который будто бы стоит перед Антоном прямо на этом самом месте.  — Как тебе? — спрашивает мужчина, стоит Антону только вернуться в сознание.  — Думаешь, напугал? — Шастун говорит первое, что приходит в голову.  — А зачем мне тебя пугать? Лишь хочу вернуть тебя на путь истинный.  — Какой, блять, истинный? — Там, где ты не следуешь за демоном, убивающим людей.  — Бредишь?  — О, милый, у тебя стадия отрицания? Давай пройдём её быстрее, я помогу — так уж и быть. Введу в курс дела: тот, кто дал тебе этот ошейник, — убийца, прикрывающийся лазейкой в законе равновесия.  — Забрать душу — не убийство, — Антон складывает руки на груди.  — Забрать — да, а вот помочь этой душе спуститься в ад как можно скорее — нет. Твой спутник убивает каждого, кто заключает с ним контракт.  — Нет.  — Да. Думаешь, демону есть смысл забирать души и ждать, когда они естественным путём попадут в ад? Издеваешься? — мужчина психует.  — Я не верю тебе, — Антон уверенно говорит, — ни на каплю.  — Твой выбор. Но энергетика от тебя точно такая же. Кстати, — усмешка, — называй меня Андрей. Уверен, мы ещё встретимся.  — Надеюсь, что нет.  Антон стоит и смотрит на могилу без памятника ещё несколько минут, только потом направляется к выходу с кладбища. Ряды крестов выглядят жутко. Наверное, Антон не хотел бы быть ещё одним памятником среди множества. Уж лучше превратиться в прах и быть рассеянным — это и романтичнее, и экологичнее. Но куда ему тогда Дима будет ставить стопку? Напротив фотографии?  Вспоминая о друге, Шастун усмехается. У того скоро, пусть и относительно, будет пополнение в семье. Правду говорят: кто-то обязательно приходит, если кто-то до этого уходит. Антону уже пообещали почётную роль крёстного, и это веселит его до сих пор. Ну какой из него крёстный, когда он спит с демоном? Месяц буквально — в одной кровати, и немногим побольше трахается.  Приходится пересечь всю территорию, чтобы выйти к воротам. Машины Арсения ещё не видно, и Антон, закуривая, садится на лавочку. Да, снова курит. Плохо и противно, потому что руки теперь постоянно пахнут кошачьей ссаниной. Зато успокаивает, пусть в отвыкших лёгких и ощущается время от времени тяжесть.  Арсений тормозит перед ним через несколько минут. На заднем сидении тачки уже лежит дорожная сумка — они собрались на выходные в монастырь. Антон помнит, что Арсений планирует в эту поездку возобновить подписание контрактов, потому что прошло уже достаточное количество времени и никаких инцидентов не было. Это для Шастуна всё ещё кажется каким-то нереальным, будто бы показательно киношным, но придётся свыкнуться с этой мыслью.  Хотя он уже привык к тому, что Арсений — демон. По квартире он часто ходит в своей, как он выражается, полуистинной форме — с рогами на голове и жёлтыми глазами с вертикальными зрачками. Антон на это поначалу реагировал весьма предсказуемо: пугался, когда видел спросонья рядом с собой рогатую голову. А потом ей же и восхищался, когда они занимались сексом. Со слов Арсения, требуется постоянный контроль для поддержания человеческого тела, и это трудно, когда хочется расслабиться.  — Как ты? — спрашивает Арсений и чмокает в щёку.  — Нормально, насколько это возможно после кладбища, — Антон отвечает, пристёгиваясь.  — Мы едем? Или не хочешь? — Нас ждут неразобранные книги.  — Их уже разобрали.  — И кого ты обрёк на мучения? — Игоря.  — Он снова забирает мою жизнь! — искренне смеётся Антон.  Радостно, что он на такое способен сейчас.  — Только неприятную часть.  — Мстишь ему за меня? — Ни разу. Просто так вышло, что он был свободен.  — Сделаю вид, что поверил. 

***

День в монастыре проходит в непонятной суете. Антон реально работает: ему приходится заполнять данные о всех желающих подписать контракт. Имя, фамилия, место работы, доходит чуть ли не до паспортных данных — у Арсения сейчас бзик на то, чтобы иметь возможность проверять, живы ли вообще люди, отдавшие души. Это, наверное, немного паранойя, но Антон за это осуждать не может.  Когда Арсений ему рассказал в красках о том, что могло бы его ждать, не решись вопрос с убийствами, Антон нехило так испугался. Пусть он и не может представить, что значит отправиться в небытие, но примерно понимает, какой это пиздец для демона. Тем более такого, как Арсений.  Он же сильно держится за этот мир. Не говорит об этом прямо, но и Антон не дурак: всё замечает. То, как Арсений беспокоится о Кате, хотя и прикрывает это показательной отстранённостью, его тёплое общение с Серёжей, который часто приезжает в гости и привозит с собой набор для игры в нарды, периодически проклиная весь ад, когда проигрывает Арсению. И отношение к себе самому Антон тоже замечает.  Может, фантазирует слишком много не по делу, но чувствует, что любим. Шастун до сих пор не знает, свойственны ли демонам такие же чувства, как и людям, но в это хочется верить.  Особенно когда Арсений его целует и прижимает к себе ближе. Или когда отрывается от его губ, чтобы потянуться за смазкой. А после — самое настоящее порно: Арсений распределяет лубрикант сначала по члену, а потом выдавливает ещё, усмехается и тянется ко входу Антона. Не тратит время на фингеринг, потому что оно сейчас ни к чему, они потрахались первый раз за сегодня меньше часа назад, поэтому толкается сразу членом, минуя этап растяжки.  Внутри Антона даже не весь ствол полностью, а он уже готов нахуй улететь из этой вселенной от того, как же ему хорошо: всё слишком чувствительное после предыдущего секса, оттого и приятно, пусть в некоторые моменты удовольствие и граничит с лёгким дискомфортом. Полностью Арсений входит за несколько движений и даёт отдышаться, когда у Антона звёзды рассыпаются перед глазами.  Очень много чувств внутри; кажется, что обостряется буквально всё. Арсений тоже отпускает себя: позволяет рогам появиться, а глазам сменить цвет. У Антона будто бы тумблер внутри щёлкает, и при виде этой картины напротив возбуждение усиливается.  Он тянется вперёд, чтобы была возможность провести языком по одному из рогов. Даже, блять, посасывает острый кончик, в один момент прикусывает его, когда Арсений толкается особенно грубо, но перестаёт это делать, стоит только услышать недовольный рык.  Арсений как-то умудряется дрочить Антону в такт движений. И то ли самому Шастуну сейчас много не надо, то ли просто возбуждение шкалит, но он кончает быстро, совершенно этого не стыдясь — не скорострел, а очень чувствительный.  Антон расслабляется, ложится на Арсения, позволяя тому толкнуться ещё несколько раз. И вот теперь, когда он чувствует, как чужой член пульсирует внутри, можно выдохнуть.  — На третий меня не хватит, — говорит прерывисто. — Точно? — спрашивает Арсений, целуя в висок.  — Определённо.  Антону даже лень вытирать сперму с живота, он ложится спать прямо так. Уже в привычку входит закидывать ногу на Арсения и использовать его грудь вместо подушки. Тот, конечно, жалуется на лужицы слюны в районе сосков, но не прогоняет, наоборот — обнимает за плечи, притягивая ближе к себе.  Уже в полусне Антон слышит уханье. Приоткрывает глаза и видит на подоконнике противную чёрную птицу, которая опять наглейшим образом залетела в открытое окно.  — Прилетел? — сонно интересуется Арсений.  — Ага. Всегда хотел себе чучело совы. Не хочешь? — Антон как всегда начинает ссориться с птицей, пусть и косвенно.  — Это филин.  — Да какая разница? — Большая.  — Вот сам с ним разбирайся, я спать хочу.  Антон чувствует, как Арсений поднимается с кровати и спрашивает птицу о том, что случилось. Дожили: оба разговаривают с глупой птицей, которой просто нечего делать, кроме как доставать людей.  Слышно, что Арсений выходит из комнаты.  Хочется верить, что он пошёл делать из пернатого чучело.  Спустя какое-то время на смену уханью приходят разборки. И голоса Антон узнаёт — это Арс и Катя активно о чём-то спорят на повышенных тонах. Причём слышно так, будто они это делают прямо под окнами. Может, это из-за того, что комната Арсения не на втором этаже, как у всех остальных, а на первом.  — Ты уверена, что это не случайность? — спрашивает Арсений.  — Думаешь, я шла-шла и резко забыла всех, за кем слежу уже хуй знает сколько времени? — а вот это уже Катя.  — Да я не про это! То есть, ты уверена, что она не ночная галлюцинация? — Галлюцинации не убегают! — Ты видела, кто это? — Нет. Было темно, и всё произошло слишком быстро.  — Хуёво.  — Это претензия? Антон нехотя, но всё же поднимается с кровати. Не то чтобы ему интересно, что там случилось — он суть уже понимает из услышанного диалога. Но очень хочется спать, а под эти крики при всём желании не получится.  Арсений с Катей действительно ссорились чуть ли не под окнами. Антон не успевает перехватить их разговор, потому что на выходе из монастыря встречает Катю. Тусклый свет фонарей позволяет разглядеть кровь на скуле, пусть Катя и пытается прикрыть это место ладонью.  — Что случилось? — вырывается из Антона сразу же.  — Для тебя — ничего.  Шастун уже привыкает к грубости от неё в свой адрес. Ничего нового.  Спустя несколько секунд из-за угла выходит Арсений. Такой же неудовлетворённый жизнью и, кажется, даже злой.  — Чего не спишь? — спрашивает недовольно.  — С вашими криками не получилось.  — Надо было лучше пытаться. А вышел зачем? — это что, блять, за ночной допрос? — Вежливо попросить вас говорить тише.  — Как видишь, уже не нужно. Пойдём спать, довольно с меня этого бреда от Кати.