Аберрация

Арсений прижимает ладонь к ране, потому что задел он себя сильнее, чем предполагал. Кровь не останавливается, пусть и не хлещет фонтаном, — от этого, если честно, не легче ни на йоту. Катя его, наверное, добьёт, увидев на светлой обивке салона огромные пятна. Но так не должно же быть, нет. От ножа его тело, конечно, повозмущалось бы, но рана не заставила бы себя долго ждать и затянулась. А здесь до сих пор очень больно и плохо, и лучше не становится даже спустя два часа поездки. Наоборот, только хуже, потому что из машины Арсений выходит еле-еле, ноги держать отказываются. Сейчас его цель — дойти до реки, там станет легче. Но с каждым шагом вера в то, что он доберётся, потихоньку исчезает. За десяток метров до реки Арсений усмехается: это ж надо было самого себя пырнуть так, что вероятность наиглупейшей смерти постепенно подбирается к восьмидесяти пяти процентам. Нет, он не умрёт, но будет крайне тяжело выкарабкаться. И откуда у Антона, спрашивается, такой нож, что от него рана не затягивается? Хотя глупо перекидывать ответственность на Антона, который, собственно, и не сделал ничего. Пусть и собирался. И лучше бы Арсений о нём не вспоминал — от мыслей становится ещё хуже. Антону стоило бы сделать задуманное, потому что тогда и рассуждать не о чем было бы. А он не смог, и теперь у Арсения есть тысяча и один повод для самокопаний. Рубашка противно липнет к телу. Вещицу уже не спасти, как и брюки. Арсений скидывает с себя всё. Получается это слишком медленно и не менее болезненно, но так надо, чтобы в ближайшее время стало полегче. Рана выглядит как какой-то пиздец: края вздулись, на них запеклась демонская кровь, и из-за её чёрного цвета всё смотрится ещё плачевнее. Арсений заходит в воду постепенно: она и так жжёт кожу, а в его нынешнем состоянии любая перегрузка будет некстати. Ещё шаг, и вода закроет рану. Будет больно, даже очень, но это единственный способ залатать себя. Но всё оказывается куда ощутимее. Да так, что прорывает на крик. Такой громкий, что, оглядываясь, Арсений видит, как с деревьев взмывают птицы. Он и сам знает, насколько страшно такое услышать. Ему же приходилось, пусть и очень давно: у него на руках умирал демон от ранений клинком серафима. А его лишь пырнул он сам обычным ножом, почему, блять, так больно? В голове проскакивает идиотская мысль о том, что ему больно не столько физически, сколько морально. И это даже по-абсурдному смешно, потому что он и не знал, что способен на такое. Но вопрос «почему?» в отношении Антона по-прежнему остаётся без ответа. И Арсений бы попытался узнать у него все мотивы и предпосылки для такого решения, правда постарался бы понять его, потому что человеческий страх — самый большой из ныне известных, но он свои обещания держит, пусть и хотелось бы не. Не получается расценивать это как предательство. То ли от обилия чувств к Антону, то ли… Нет, наверное, всё же первое. То, что он ощущает, отлично от человеческого. Это не любовь, насколько Арсений может о ней судить спустя десятки прожитых среди людей лет. Скорее неугасающий интерес, азарт, привязанность.  Арсений может убеждать себя бесконечно долго в том, что он демон, следовательно, ни на что не способен. Но загвоздка в том, что способен. И другие демоны тоже, правда по отношению к таким же, как они сами, а не к человеку. А у Арсения всё как всегда: ничего обычного, только исключения из правил. Теперь это сильно играет против него, потому что в данный момент он шипит от боли, которой сопровождается заживление раны. Арсений чуть не падает в воду, когда на плечо приземляется что-то тяжёлое. Когтистые лапы сжимают кожу, и филин трётся клювом о голову, будто бы утешая. — Найди Катю, я справлюсь здесь один, — шёпотом, потому что сил на большее нет, — увидишь подозрительное — возвращайся сюда. Понял? Уханье в знак согласия, и филин улетает, оставляя Арсения в одиночестве. Слишком много энергии уходит на поддержание человеческого тела, и он решает расслабиться с надеждой, что это поможет. И действительно становится легче, насколько это сейчас возможно. — Я не думаю, что твоим ребятам нужно видеть тебя таким, — раздаётся с берега голос Серёжи. — Плевать, — Арсений даже не может точно сказать, каким голосом он это говорит — привычным или демонским. — Знаю. Но всё же не стоит. — Никто сюда не придёт. Если попытается, то ты прогонишь. — Я тебе не секретарь, — можно с уверенностью ставить на то, что Серёжа сейчас закатывает глаза. — Что ты здесь вообще делаешь? Не планировал же вроде. — Твой крик услышал. Расскажешь? — О, лучше показать! Арсений усмехается и, решив, что тело дальше справится самостоятельно, начинает двигаться к выходу из реки. На воздухе до мерзости холодно, но накинуть всё равно нечего, поэтому приходится приземлиться на песок прямо так. Единственный способ согреться — как можно сильнее покрыться чешуёй, что Арсений и делает. — Смотри, — демон тыкает себе в живот и смеётся. На другую реакцию он сейчас и не способен. — Тебя где так угораздило? — Серёжа не дотрагивается, но и без этого понятно, что рана серьёзная. — Сам. — Издеваешься? — Почему же? Нет. Антон не смог, я решил закончить начатое. — Погоди, — Серёжа мотает головой, — Антон? Он-то тут причём? — Мне бы самому знать, — Арсений вздыхает, — но как есть. Он пытался, уже нож приставил, но не смог. — Может, расскажешь нормально? — Это всё, что я сам знаю. Антон уверен, что во всех смертях виноват я. — А ты — как иронично— божий одуванчик! — Ну, почти. Но тот случай — исключение. — Ты не хочешь это обсуждать. Я прав? — Скорее у меня нет сейчас эмоций по этому поводу, — спокойно говорит Арсений, пусть и лжёт: внутри их даже больше, чем хотелось бы. — Я же знал, что он предаст. Ещё тогда, когда хлебом его кормил из своих рук. Верил почему-то, что могу ошибаться. — Он напуган. Может даже, он в ужасе. И я… блять, Арс, я не знаю, могу ли считать это предательством. По понятию — да, а вот по факту — вопрос. — Я тоже думаю над этим, — шипит, потому что в районе раны вновь появляется боль. — Так не должно быть, — Серёжа аккуратно сжимает плечо в знак поддержки. — Как есть. — А нож где? — Остался у Антона. Тебе зачем? — Я не уверен, но… — Клинок серафима? Я предполагал, но откуда бы ему, блять, у Антона взяться? Просто я слишком долго уже в человеческом теле, поэтому даже на ранение реагирую так. — Можешь убеждать себя сколько угодно, — Серёжа хмыкает. — Ты не поедешь к нему за ножом. — Арс? — Нет. Не смей. — Расскажи мне про вчерашнее. Может, мы зацепимся за что-то. — Катя разбудила сначала ночью, сказала, что кто-то пытался на неё напасть. Я как-то не верил, мы разошлись, а потом она вернулась под утро и сказал, что поймала нападавшую. Мы пришли в подвал, а там… та ведьма. Сидит и смотрит на меня. — Пиздец. — Я понимаю, что такого быть не может. Я же видел её мертвой! А потом мне удалось снять с неё фальшивый облик, и там оказалась совершенно другая девушка. Демоны не могут делать так. — Я могу такое сделать. — Как и, — наконец-то пазл складывается у Арсения в голове, — любой другой серафим. — Не знаю, что чувствую по этому поводу, — говорит Серёжа после продолжительной паузы. — Если это действительно так, то нахуй мне не сдались эти небеса. — Знаешь, эти обетованные небеса, насколько и мне, и тебе известно, хотят меня засудить без прямой вины. А сейчас ещё это. Если доведу это до Сатаны, то вряд ли он удивится. — Думаешь, стоит? — Не знаю. Пока что я просто хочу понять, что происходит. Я, наверное, впервые не хочу, чтобы наша догадка подтвердилась. Без понятия, как я буду искать нужного ангела. — Он не убил Катю. Хотел сделать чужими руками, но не смог. Думаю, он может вернуться. — Тоже так считаю. Арсений встаёт, пусть и получается это с трудом. Нужно к Кате, обсудить предположения и попытаться как-то защитить монастырь от вторжения ангела. Есть вероятность, что сделать этого не получится: это априори ангельское место, и единственное, что они могут предпринять, — осторожность и внимательность ко всему, что происходит. — Спасибо, Серёжа, за беседу, — слышно с берега, — я тебе благодарен, дружище, за помощь. Пока-пока, скоро увидимся. — Увидимся, — Арсений оборачивается, — и я знаю, что ты принесёшь. — Я тоже знаю. — Тогда до встречи? — До встречи.

***

Антон пьёт. Не по-чёрному, потому что для такого требуется несколько дней, но уже сейчас, опустошая бутылку виски, он чувствует, как организм сдаётся под воздействием этилового спирта. Внутри происходит какой-то пиздец, и он неописуем: Антон не понимает, что испытывает сейчас. В первую очередь он, наверное, жалеет о произошедшем. Зачем он вообще в это ввязался? Почему нельзя было оставить всё на тех, кто в этом участвует, и продолжать жить свою до сего момента беззаботную жизнь? Антон ответа на этот вопрос не знает. Просто так сложилось, и вряд ли получится об этом не жалеть в дальнейшем. Хотя он и думать о будущем побаивается: как можно вообще о чём-либо рассуждать, когда на полу в собственной прихожей чёрные капли? Ещё и учитывая, каким образом они появились, можно вообще с ума сойти такими темпами. Но Антон, наверное, уже. Или градус так влияет, или правда мозг глючит, но Шастуну сейчас кажется, что он в квартире не один. Будто бы Арсений где-то рядом, смотрит на него. И от этого становится ещё хуже. Сразу же просыпается совесть, которая, когда Антон разговаривал с Андреем, будто бы впадала в кому. Становится очень стыдно, но в то же время другая часть Шастуна пытается убедить первую в том, что они всё сделали правильно, отомстив. Но проблема в том, что нихуя на самом-то деле они и не сделали. Попытались, но сил не хватило даже на это. Как-то поздно до Антона доходит осознание того, что Андрей натолкнул его на месть. Не то чтобы у Шастуна не было желания свести счёты с тем, кто убил Алёну, но как таковая месть, насколько известно, ангелам же вообще не свойственна. Даже если у Антона искажённое о них представление, то такое поведение больше подходит демонам, а не жителям небес. Но смысла на этом зацикливаться сейчас нет. Найти бы вообще хоть что-нибудь, что будет его иметь, — было бы неплохо, потому как есть лёгкое неприятное наитие совсем уж грустного содержания. Антон не знает, что и думать. Он действительно сожалеет о своём выборе. Отмотай кто-нибудь время вспять, он бы не стал вообще разговаривать с Андреем. Если бы не он, у Антона не было бы и повода полагать, что Арсений может быть причастен к убийству Алёны. И тогда получилось бы и дальше жить прекрасную жизнь с классным мужчиной рядом, пусть и не человеком, заниматься сексом и кайфовать, а сейчас из удовольствия — бутылка вискаря, где уже меньше половины, и то сомнительный такой аттракцион, потому что с каждым выпитым глотком становится хуже и хуже. Антон знает, что алкоголь — нихуёвый такой депрессант. Ну, это только в теории. Самому Шастуну с выпивкой всегда становится весело, а сейчас, наверное, пора бы и познать, что значит тот общеизвестный факт про спирт на практике. В мыслях Антона, с терпким вкусом на языке должно быть легче, но происходит ровно наоборот. Надежда, что с новым глотком ситуация изменится в лучшую сторону, не исчезает. И вот так, шаг за шагом, состояние из просто пиздеца переходит на ранг выше — в стадию капитального. Видимо, прошло ещё совсем немного времени для полного осознания того, что Арсения рядом больше нет и не будет, и это целиком и полностью выбор Антона. Он самостоятельно решил, что так поступить много правильнее. Но всё равно не смог воплотить задуманное в полной мере. Какой раз уже, блять, он это себе мысленно повторяет? Пятый? Десятый? И он же продолжит это делать, пытаясь себя обелить в собственных глазах хотя бы немножко. Нихуя оно, разумеется, не получится. Одно дело, если бы Антон вообще не достал нож, решив, что ему оно не надо, но он его приставил к Арсению, только вот надавить не смог. Понятно почему: Шастун любит. Любит и поэтому не смог бы. Даже принимая нож, он был уверен, что это совершенно не в его силах. На самом деле, то, что происходит с ним последнее время, — пиздец. Чего стоит только факт того, что он практически спокойно, без колебаний принял истинную сущность Арсения и ни разу не жалел об этом. Какой нормальный человек вообще согласился бы встречаться с демоном? И который не дьявол во плоти по своей манере поведения, а настоящий гость из ада со всеми вытекающими в виде глаз, рогов и того, что Антон ещё не удосужился увидеть. Но то ли мозг у Шастуна отсутствует как обязательный элемент, то ли просто он сам по себе немного ебанутый, но он без проблем жил с осознанием того, что его партнёр — демон. И жил бы до сих пор, не случись эта вся череда дерьма в его жизни. Алкоголь всё ещё не особо помогает в понимании ситуации, но спасибо на том, что и хуже не делает — по всей видимости, хотелось бы, но уже просто некуда. Да и вряд ли что поможет, потому что Антон уже столько дел наворотил, что с ними вовек не разберёшься. Есть полная уверенность в том, что даже если Антон каким-то образом встретится с Арсением, то тот его просто-напросто не будет слушать. И Шастун понимает почему. Причин немного, всего лишь одна-единственная. Но мама с детства учила брать не количеством, а качеством, а Антон слишком воспитанный, чтобы поступать иначе. Он долго думает над тем, как сам бы реагировал на такое от партнёра. Это сильно глупо, потому что слишком много неизвестных в этом уравнении, которое он пытается составить: во-первых, чувства Арсения к нему могут быть отличными от его собственных; во-вторых, вряд ли бы сам демон сотворил бы такую хуйню; в-третьих, что же должен был сделать Антон, чтобы Арс в принципе захотел так с ним поступить? Даже если бы все эти переменные стали известными, то уже константы — а это отношение Антона ко всему — абсолютно другие. Следовательно, смысла нет в составлении модели, где Шастун меняется местами с Арсением. Но если же представить, откинув рациональные мысли, то Антон честно признаётся самому себе в том, что нахуй послал бы такого, как он сам. Это самое настоящее предательство, и с такими у него разговор короткий. Внутри таится глупая надежда на то, что Арсений его хотя бы выслушает и постарается понять. Пусть Антон и пьяный до пизды, но понимает, что вряд ли его примут обратно. Он сам бы не принял, что уж говорить о другом. Хотелось добавить «человеке», но это же не так, верно? Интересно, насколько сильно отличаются демонические чувства от человеческих? И есть ли вообще разница? Антон ни разу Арсения об этом не спрашивал, хотя, признаться честно, это достаточно любопытно. В представлении Шастуна, демоны вообще существа без каких-либо склонностей к чувствам, им оно и не нужно. Но сам Антон знает, что Арсений к нему что-то испытывает. Вряд ли это любовь или даже влюблённость, скорее интерес — об этом ему и сам демон говорил в начале их общения. — Какая мерзость! — раздаётся со стороны входа в квартиру. Антон нехотя поворачивает голову к источнику звука, потому что видеть ему сейчас никого не хочется. На пороге стоит Серёжа, брезгливо осматривая пол, усеянный каплями. Нет, ну так даже интересно: какая нечисть к нему придёт ещё сегодня? Главное, чтобы не водяной: не хочется бегать с тряпками и затирать за ним лужи, а так кто угодно. Но из желаемых гостей, конечно, мистер Пропер, чтобы убрал это всё с пола — у Антона смелости не хватит, зная, от чего это следы и по какой причине они здесь появились. — А кто после тебя в очереди нечеловеческих гостей? — не скрывая своего настроения, спрашивает Антон. Серёжа минует грязные участки пола и подходит к Шастуну. Всматривается в глаза, будто бы стараясь найти ответы на все интересующие вопросы. Нет никаких сомнений, что ему Арсений уже обо всём рассказал — иначе зачем Серёже сюда вообще приходить? Только вот Антону ответить ему совершенно нечего даже при всём желании. — Где клинок? — единственное, чем интересуется ангел. — Ножик-то? Не знаю. Где-то в прихожей, — Антон машет рукой в нужную сторону, — думаю, что там. Я не трогал. — Откуда это дерьмо у тебя? — Один ангел поделился, — Антон делает последний глоток оставшегося виски, — сказал, сработает. — Какой ангел? — Серёжа пусть и не выглядит удивлённым, но это чувствуется в его голосе. — Тебе имя или внешность? — Да плевать что, скажи только! — Он представился Андреем. Кудрявый, с щетиной, — вздыхает Антон, потому что больше ничего и вспомнить толком не может, — не знаю. — Мне хватит. Знаешь, — говорит задумчиво Серёжа, — я не должен вообще быть здесь. Но раз уж мы с тобой вдвоём, то ответь мне на один вопрос: какого хуя? Антон, какого хуя? — Что? Почему я хотел убить кого-то, кто убил Алёну? Антон стонет, когда его прикладывают головой о стену. Серёжа прижимает его, давит на шею и смотрит со злом, которое вообще для него, по идее, несвойственно и странно. И в определённый момент Шастуну даже становится страшно за себя, когда дышать уже трудно, а чужая рука с горла так и не исчезает. — Арсений пусть и чёртила, — Серёжа чуть ли не шипит, — но за всё его существование на земле он убил только одного человека, и это не Алёна! Как ты, идиот, вообще во что-то поверил? — Он был там. — Был. Но ты, блять, и представить себе не можешь, насколько ты ошибаешься. — Ты врёшь, — хрипло. — Зачем мне выгораживать Арсения? — Ты его друг. — Я ангел. Это не в моих интересах: выгораживать убийцу невинных только ради дружбы, — Серёжа убирает руку и поднимается на ноги, смотря на Антона теперь сверху вниз. — Я могу поговорить с ним? — По его желанию — нет, сам знаешь почему. Но, — глубокий вдох, — я не должен тебе об этом говорить, как и быть тут, в принципе. Я скажу, но не ради твоего блага, а ради Арса. Ты мне сейчас мерзок. — Прошу. Антон выслушивает весь алгоритм действий, прикидывает, чем можно будет рисовать пентаграмму и перевёрнутый крест на собственной груди. Руки дрожат, потому что Шастун прямо сильно волнуется. Пока что он и представить не может, во что может вылиться потенциальная встреча — если она, конечно, состоится. Из слов Серёжи можно понять, что демон появляется при таком ритуале не по своей воле, но вот уйти может по своей и в любой момент. То есть Антону нужно поднапрячь последние оставшиеся извилины, чтобы не закопать себя ещё глубже. Открывать вторую бутылку не хочется. Есть ощущение, что ещё один глоток — и всё, больше организму ничего и не нужно будет. Антон, поднимаясь с пола, не рассчитывает, что ноги у него настолько ослабшие после количества влитого внутрь алкоголя, что не держат совершенно. Благо что получается кое-как доковылять до дивана, куда Шастун падает, мгновенно засыпая.

***

— Где он? Антона будит непонятный грохот, стоящий по всей квартире. А ещё звук шагов и недовольного голоса Андрея. — Отвечай! — о, а вот и он сам появляется перед глазами Шастуна, который всё ещё не до конца понимает, что происходит. Андрей злой. Прямо сильно, что даже с замыленным зрением Антон это понимает. Ещё до него доходит, что речь, вероятнее всего, идёт о ноже, но ответить на это банально нечего: его забрал Серёжа, насколько Антон помнит, потому что в тот момент уже соображал слабо, раздумывая над тем, что сказать Арсению в предстоящую встречу. — Где нож? — Андрей бьёт кулаком по подлокотнику, максимум в сантиметрах трёх от макушки Шастуна. — Не у меня. — Ох, скажи, что ты его выбросил случайно после того, как убил демона, — голос Андрея обманчиво смягчается. Антон молчит. Отводит взгляд, пусть и не чувствует себя виноватым. Он просто не хочет участвовать в этом разговоре, ему противно. В голове до сих пор крутятся слова Серёжи о том, что Арсений Алёну не убивал, и это сильно на него влияет. Теперь на Андрея он смотрит совершенно другим взглядом, будто бы протрезвевшим и избавленным от пелены. И видит в глазах напротив не благодетель, а что-то совершенно иное. — Я не сделал этого, — Антон говорит уверенно. — И вряд ли смогу. — Где нож? — Я выбросил, — старается лгать уверенно, — чтобы соблазна не было. — Ты издеваешься? Я чувствую, что демон здесь был, и ты не воспользовался возможностью? Издеваешься? Какой из тебя друг тогда, если ты ради неё не смог пойти даже на это? — от напускной мягкости не остаётся и следа. — Знаешь, я готов поставить, что её душа сейчас страдает. — Почему я должен тебе во всём этом верить? — Антон впервые спрашивает это даже у самого себя. — Странно, что ты над этим задумался после всего, что сделал, — Андрей мерзко усмехается. — Не смог ты — смогу я. Но свой шанс искупить грех ты упустил. Ангел вновь исчезает так же, как и появился — мгновенно, оставляя Антона в одиночестве искать ответ на такой важный вопрос.