отличительная черта любой ночной бессоницы.

— Дами, — прохрипела Де Анджелис, и ей было совершенно все равно на то, почему она не может сказать это нормально. Она лежала на старом, но слишком уж теплом во всех смыслах диванчике, в своей собственной гостинной, а ее дорогой и нежный сидел напротив прямо на полу, укрытом расписным красным ковром. Слишком уж хорошо, чтобы оказаться правдой. Виктория недоверчиво, но все-таки искренне улыбается, немного переворачиваясь на бок, чтобы быть ближе к нему. — Как ты? Ничего не болит? — его голос успел забыться. Голос-голос… кажется, а что в нем такого? Но когда девушка услышала голос Давида вновь, успела несколько раз вздрогнуть, будто бы ошарашенная. — Почему ты пропал от меня на целую вечность? — Отвечать вопросом на вопрос некрасиво, Виктория, — неважно, что он говорит, пусть только говорит побольше. В последние несколько секунд девушка почему-то до безумия полюбила балаболов. Она, возможно, слегка манипулируя, просто продолжала смотреть на него, не отвечая на его реплики, только ради того, чтобы он продолжал говорить. Ай-ай-ай! — почему ты молчишь? — он подвинулся ближе и перешел на шепот, будто боялся обидеть или спугнуть ее. — Ты не ответил мне, — снова слегка улыбнулась Виктория, смотря на его лицо, словно в трансе. Выглядело в некоторой степени жутковато. — А ты не ответила мне, негодяйка, — после этой реплики Дамиано девушка усмехнулась. Двое сидят напротив друг друга на расстоянии нескольких сантиметров, будто пьяные, переглядываясь, будто видят подобных себе первый раз в жизни, будто и разговоры не такие странные, и смех не глупый, в белой комнате, которая теперь все больше и больше становится похожа на психическое отделение больницы, а в воздухе этот еле уловимый аромат спасения, такого тоже плохо уловимого — но он все еще здесь (а точнее он уже здесь) и будет оставаться до того момента, пока не подрастет до своего совершеннолетия, чтобы стать полноценным, таким себе Спасением-Спасением, чтобы можно было наконец взять его и укутаться этим Спасением, как зимним шарфом и встать обратно на ноги. Интересная ситуация. — А у меня должно что-то болеть? — Виктория решила поддаться. — Ты упала в обморок на улице прямо на землю, вполне вероятно, у тебя должно что-то болеть. — Надо же. А я и не помню, — да и все равно ей было на этот обморок. Перед ней сидел Дамиано — до чего ей еще могло быть дело? — Ладно, — он слегка улыбнулся. Растворяться в нежности еще рано! — А теперь ты мне отвечай, шельма. — Я должен был побыть в одиночестве, — такой короткий ответ разбился о стены (а нам казалось, что они мягкие!) комнаты. — Да пошел ты, — кинула Вик и прильнула губами к Дамиано. Как же это сейчас, твою мать, было необходимо! Это тепло теперь разливалось по всему телу и да, теперь наконец то время, чтобы раствориться в нежности, как бы пошло и тривиально это не звучало. Вспомнилось то утро в Осло. Чем нынешний момент отличается от него? Разве что тем, что тогда то большое (как оказалось, огромное) чувство было скрыто под серебристой холодной вуалью снега, страха и апатии, а сейчас разгорается на полную. Ей Богу, как будто камин затопили. Даже чертики танцуют — вот они, на шее у Дамиано, где уже успели побывать губы его басистки. Смотрелось бы очень красиво, будь они в каком-нибудь авторском кино, снятом на пленку. Или можно было бы сняться в хорошем авторском порно, занимаясь любовью на красном расписном ковре. Впрочем, все варианты были неплохими, если бы не звонок в дверь, причем такой даже настойчивый. Как бы Вик не хотела отрываться от него — ее! наконец-то это ее Дамиано! наконец-то он перед ней, на ней, под ней, в ней и еще много прочих слов, которые сейчас, в общем-то, не особо и важны, — ей пришлось. Дамиано поднялся и сам пошел открывать входную дверь. Секунды длились слишком долго для разгоряченной девушки, а это прекрасное и такое приторное Спасение уже почти подобралось, если бы в комнату не вошли Итан и Томас вместе с Дамиано. Точно. Она же вроде того упала в обморок какое-то время назад.