Looks like an angel

      Как часто люди прибегают к той мысли, что то, что должно было стать спасением - губит их? Что они загоняют себя в ловушку, пытаясь отделаться от другой? Как, например, наркотики и алкоголь, чтобы подавить стресс. Хотя, похоже, для большинства это единственное удовольствие в жизни.

***

      Амбивалентность. Экспрессия. Как ещё назвать этот вулкан, извергающийся прямо в сердце? Может, он уже и потух, но раскаленная лава продолжает искриться, прожигая дыры в органах и со временем застывая мерзкой корочкой. Как же больно. Слезы заполняют всё, и, кажется, уже текут из ушей: сильно кричать нельзя, и горечь подступает к груди, застревает в горле. После удара она сгибается, позволяя каплям упасть на пол. Влажные дорожки остаются на щеках, подбородке и носу, прерываясь на его покрасневшем кончике. Они жгут и стягивают кожу, и Долорес хочется разодрать её в мясо, пачкая всё вокруг. Она бы вырвала свои глазные яблоки, чтобы они хоть на секунду перестали слезоточить. Разбила череп, чтобы из него ушли все воспоминания. Но даже это ранило не настолько, насколько его слова об этом. Ей хотелось верить, что это действительно так, это действительно любовь - но он всё больше становится похожим на папу. А папе она никогда не верила.       Ло не сможет дождаться того момента, когда Питер кинется к ней в объятия, покрывая поцелуями тот синяк, что оставил ей на шее и осыпая просьбами о прощении. Он ведь не хотел. А она отвернет голову, шмыгая носом и ничего не ответит. Прикусит язык, даже когда Баллард начнет кричать, истерить или вздумает вновь перекрыть ей кислород. Стиснет челюсти, даже когда он поклянется в том, что такое не повторится. Пускай он ломает их, выбьет нижний ряд. Теперь 004 его не понимает.       Она ни разу в жизни так не плакала. Это правда. В лаборатории, напичканной камерами видеонаблюдения разрешить себе такую роскошь трудно. Да и особых причин не было. Десять лет прошли так же быстро, как черно-белые кадры, заточенные на магнитной ленте в проигрывателе. Ослепшие на солнце кадры. Четвертая толком и не вспомнит, что происходило в то время...       Наверное, стоит побеспокоиться о том, как она там оказалась.       Но не сейчас.       Сейчас это комната для других мыслей.       Интересно, а что на этот счет бы сказала Сидни?       Может быть, не стоило так быстро уходить? Сбегать от неё, едва раскрыв то, о чем страшно и бесполезно умалчивать. Но какова гарантия, что Питер не спустил бы с неё кишки?       Чертов Питер. ...       Когда она, наконец, добирается до душевой кабины - тело расслабляется. У неё нет сил на регулировку воды. Ей достаточно того, что она течет. Под ледяным напором спазмы улетучиваются, даруя небольшое облегчение. Чувство опустошенности впервые заставляет её ощущать себя немного лучше. Но очередным ударом приходится некое опьянение, стоит ей посмотреть вниз. Вполне сравнимо со страхом высоты. Мурашки пробегаются по спине, словно орава пауков своими крохотными лапками: если устройство для этого существует, то она бы определенно предпочла стереть себе память.       Должна ли она была разглядеть в нем что-то, что могло предсказать те действия? С того дня, когда Баллард завел её в складское помещение, растворяя все переживания в своих согревающих руках, обхвативших её. Конечно, с ними нарастали и новые, так как всё произошло очень резко. Но тогда это не имело значения, потому что она дышала свежим запахом стирального порошка, въевшимся в накрахмаленную рубашку. Не таким, какой был у постельного белья после его замены. Слабый и дешевый.       Или с той ночи, когда он разбудил её, вытащив из карусели сновидений, представляющей из себя смазанные и быстро переменяющиеся картинки. Когда проскользнул мимо радужной комнаты, где отчетливо слышались крики беспомощной 011. А может даже с начала дня, когда он поймал её за самовольным расхаживанием по коридору лечебницы, обязав к поиску самой банальной отмазки. С каких-то пор же санитар ей поверил, давая шанс обойтись без воспитательной беседы. А то и наказания. Долорес не горит желанием перебирать в голове всевозможные варианты, чем это могло ей развернуться. Проще закрыть всё это на сто замков, ключики от которых она проглотит, как горькое лекарство, сохраняя молчание.       Да. Должна была. Питер действительно запудрил ей мозги, поторопив в принятии необдуманного решения. Он же не дурак: знал, что побег отсюда - мечта многих, и 004 не исключение. Но по-настоящему сыграла ему на руку девичья симпатия, которой он добился, не прикладывая усилий. И всё, что ему оставалось... Создать сахарную иллюзию обыкновенной, счастливой жизни девочки-подростка, что "сможет воплотиться, если она поможет ему".       Но как бы он ни надеялся, девчонка ещё ни в чём ему не сумела помочь. Её сила словно ослабевала с каждым годом. Годы он выпытывал из неё то, что хотел увидеть, не имея никакой задней мысли о том, что это могла быть случайность. Вспышка, выброс энергии. Что угодно, что не потакало его ожиданиям.       И как бы Генри Крил не был умен, находчив и сообразителен, он продолжал верить. Или заставлял себя верить. Не мог же он так промахнуться! Тем более, всё уже свершилось. Останавливаться нельзя.       ...Или ещё не поздно?       Бред.       Ло пришла в себя, когда здорово начала подмерзать. Боли не ощущались, как, впрочем, и пальцы на ногах. Она провернула вентиль, и из душевой лейки брызнул напор воды, что, кажется, вдвое сильнее чем обычный напор. Но он моментально нормализовался, постепенно окутывая тело теплом и пуская приятную дрожь. Удивительно, как быстро жгучая лава превратилась в сладкий, тягучий мед. Всего лишь какой-то прием душа. Если это так можно назвать. Девушка стоит под ним уже свыше десяти минут, не осмеливаясь взять в руки мыло и очиститься от ненужных... Воспоминаний. Того, что доказывало действительность произошедшего.       И только сейчас посетила мысль о голоде, что перестал мучать её так же скоро, как она его почувствовала. Вещи, поистине обладающие важностью тогда отлично отвлекли. Она заметила выпирающий таз и косточки ребер, обтянутые тонким слоем человеческой шкуры. Бледной, как мел. Как смерть, расправившая свои костлявые руки, чтобы в любой момент забрать её с собой. Вот, чьи это объятия были на самом деле. ...       Кейдж много думала о том, о чём ей безусловно стоило бы расспросить его. Но каждый стеклянный взгляд, что она теперь будет на него бросать - полон безразличия. Она хмурится, вырисовывая в мыслях образ 001. Глаза его почернели, и какой бы доброй улыбкой он не улыбался, чище они не становились. Как будто небо над океаном затянулось тучами, вырывая из памяти представление о ясности прошедших деньков. Как будто магнит в его груди внезапно преобразовался во что-то иное. Отталкивающее. Или железная Долорес переплавилась в серебряную. Но разве это плохо?       Однако... Он тоже умеет врать. Прямо как папа. Питер лжет, много лжет. Он лжет, даже когда говорит, что это лишь во благо ей.       Узел завязывается. Но не тот, что в животе и от которого жарко, а тот, что перекрывает дыхательные пути. Картинка перед глазами мутнеет. Пятна. Искры. Мелькание. Голова болит, в животе пульсирует. Чувство скованности в самой глотке. Заполненности внизу...       Попробовать можно. Не торопясь подойти, на всякий случай вооружившись кухонным ножом, украденным из того кафе, состроить спокойное лицо и начинать. Тогда он скажет правду? Даст более развернутый ответ?       Конечно, он сильнее. Умнее. Хитрее. Выносливее. Может, поэтому стоит не торопясь подойти, на всякий случай вооружившись кухонным ножом, украденным из того кафе, состроить спокойное лицо и начинать.       Ну нет, она же не садистка.       И тем более не убийца.       Где четвертая возьмет силы, чтобы убить его? Убить 001. Нет, убить Питера Балларда. Нет-нет, того дружелюбного и милого санитара, при виде которого мир приобретал краски и охотно хотелось решать головоломки, дабы получить в свой адрес что-то хорошее. Того, в котором она не чаяла души. Куда он исчез?       — Наконец-то. Тебе пора отдохнуть, — Баллард звучал не так спокойно, как в прошлые разы. В воздухе повисла какая-то тяга, — уже третий час ночи.       Закутавшись в махровое полотенце, Ло вышла из ванной. Всё, что свидетельствовало о достоверности его слов - настенные часы, которые она, признаться, и не замечала.       004 не желает его видеть. Не находиться вместе с ним в одной комнате, или, что ещё хуже, разговаривать. Но иначе поступить нельзя, и она, демонстративно отворачиваясь, уходит к своему месту.

***

      Долорес сидит за чужим обеденным столом. Шум от соприкасающихся друг с другом столовых приборов заполняет мертвую тишину. Изредка в унисон ему подпевал необыкновенно мягко, но устало звучащий женский голос, что, по всей видимости, интересовался мнением насчет блюд собравшихся... Членов семейства? Похоже на то. Вон, кажется, мать. Слева её сын. А кто сидит рядом с Ло? Там ведь просто отодвинутый, пустующий стул. Правда, напротив него в тарелке что-то и было, в отличие от тарелки, принадлежащей ей. Впрочем, она и не своя...       — Почему ты ничего не кладешь? – обратилась женщина. Непонятно, к кому. — Кэтрин?       Учитывая, что персон, которые могут иметь такое имя, кроме Долорес, не присутствовало, её это не смутило. Это же не её имя. В «Долорес» и «Кэтрин» нет ни одного созвучного слога или хотя бы звука!       — Кэтрин, я обращаюсь к тебе! Ты что, не голодная? — Она повысила тон, но сделала это не так, словно раздражена, а так, словно её попросили повторить погромче. В этот раз девушка убедилась, что речь обращена к ней.       — Да... Я не хочу есть. И меня зовут Долорес, а не Кэтрин.       — Что за новости? Ты разыгрываешь меня?       — Нет, э-э, мисс, — сколько бы номер четыре не училась по книжонке обращению к незнакомцам, её мозг отказывался запоминать различие между "мисс" и "миссис".       Лица их были размыты. Можно подумать, какой-нибудь отчаявшийся художник скрыл их за хаотично разбросанными мазками краски. Но недовольство на лице этой женщины выражалось очень даже внятно.       — Что произошло, Кэтрин? Витаешь в облаках?       — Мамочка, Кэтти шутит, — вмешался мальчик, дергая мать за короткий рукав платья. — Она уже шутила так со мной. И вправду как будто летает в облаках!       Уже?..       — Кэтти действительно залеталась! Ну-ка возвращайся в реальность, Кэтрин! Посмотри на себя, грязная убийца!       — Убийца! — повторил он за ней.       Это, наверное, какая-то ошибка. Её спутали с настоящей убийцей!       Да, верно. Кэтрин, о которой они говорят, может и грязная убийца, но не Долорес. Осталось это только доказать.       — Я... Я никого не убивала. О чём вы говорите?       — Выйди на улицу, Кэт! Подумай о своем поведении.       Кейдж растерялась, но протестовать и оправдываться не стала. Лучше уж побыть за пределами этого неизвестного дома, чем обедать с совершенно незнакомой семьей. Странной семьей, что готовит порцию на пустое сиденье.       Под ощутимые, пристальные, невидимые взгляды она покинула их компанию. По мере приближения к выходу, нахождение которого, как ни странно, ей было известно - сердце колотилось, наращивая темп. Никто не знает, что ждет её по ту сторону входной двери. Тот разрушенный мир и владеющий им жилистый монстр? Обворожительные палисадники с почищенной тропинкой? Пустота?       При мысли о чудовище, едва не задушившем Ло, внутри невольно всё сжималось. Выглядит оно омерзительно. Словно человеческую плоть... Вывернули наружу. И, о черт, как же она его тогда назвала? Что-то на "В"... В-е...       Прежде чем потянуть за ручку, она оглядывает свой внешний вид и ужасается: ткань того самого темно-фиолетового платья напитана свежей кровью. Неужели она действительно кого-то убила? Быть не может. Если кто-то увидит её в таком наряде, то, скорее всего, у неё появятся проблемы.       Но пути назад нет. 004 отпирает дверь, открывая вид на знакомый дворик, засаженный кустами. Посреди тропы всё ещё лежит тело мальчика, который пару минут назад был за столом. Рядом на лужайке плачущая мать, не скрывающая своего горя... Она это видела, но как они оказались здесь, если прямо сейчас трапезничают? Сплошные загадки.       Внезапно женщина подняла голову и злобно посмотрела на Долорес. На её перекошенном лице не читалась ни капля сомнения в том, что столь страшное преступление совершила именно она. Полицейский, что пытался её успокаивать, прекратил и тоже посмотрел на девушку. Посторонние беседующие голоса затихли. Та поняла, что всё внимание приковано к ней. Но совсем не могла понять, в чём провинилась и что от неё ожидают.       — Ты прокляла весь наш род, — разъяренно и даже как-то не по человечески начала прежде опечаленная незнакомка. — Ты забрала у меня самое дорогое. Уничтожила то, что я люблю. Ты не мой ребенок, ты дитя Сатаны.       И что же делать? Плакать? Попытаться убежать? Переубедить её? Назревало бесчисленное количество вопросов, на которые вряд-ли возможно получить ответы.       «Ты не мой ребенок» - да, скорее всего, так и есть. Но чей же она ребенок на самом деле? Очевидно, что не доктора Бреннера. Он, само собой, мог сколько угодно называть себя их папой, но биологические родители остаются биологическими родителями. Интересно, а они одни и те же у всех детей или нет...       Мужчины в смокингах направились к четвертой. Она испугалась, но не посмела сдвинуться с места. Ноги словно стали ватными, но стоять на них уже не пришлось - её подхватили, сжав в локтях. Земля перестала чувствоваться и крик вырвался из уст. Надрывный, оглушающий её саму: глотка, вероятно, разрывалась, вызывая кашель и характерную боль. Глаза вновь наполнялись слезами, и она ощущала себя очень жалко.       Лишь перед тем, как оказаться насильно затолканной в салон автомобиля, Ло решила что-то выплюнуть:       — Я никого не убивала! Это не моя вина! Это не я! Поверьте мне! Нет! Нет!!!       Шок. Мимолетная, но невозможно острая боль, сокращающая каждую мышцу одновременно. Помутнение. ...       Всё происходит быстро. Она распахивает веки, судорожно хватаясь за... Руку? Чье-то широкое запястье с рукавом... Питер? Нет, это не похоже на него...       — Четыре, слышишь меня?       Грудь быстро вздымалась и опускалась, а зрачки бегали из стороны в сторону в попытке сфокусировать взор.       — Ну же, четыре, скажи, как ты себя чувствуешь.       Папа.       Папа стянул с неё кислородную маску. В ту же секунду 004 начала жадно глотать свежий воздух, безостановочно моргая.       Справа стояла медсестра с дефибриллятором, взволнованно глядящая на пациентку, и, похоже, не верящую собственным глазам. Значит, это был сон? И ударили её вовсе не электрошокером...       — Ты долго не приходила в себя. А перед этим закричала, — сказала она.       По щеке покатилась слабая струйка крови.       Долго не приходила в себя?       Всё было просто сном?       Нет, не может быть... Это... Не реально...       — Я понимаю, что тебе трудно сейчас разговаривать с нами, — не унимался папа, — поэтому мы дадим тебе отдохнуть в твоей комнате, и потом, на занятии, мы поговорим. — Уголки его губ приподнялись, растягивая их в легкой улыбке. — Главное, что ты очнулась.       На занятии?..       Остальные врачи помогли ей встать, делая это настолько аккуратно, словно она сделана из фарфора, что при неправильном обращении мог вмиг разбиться вдребезги.       Однако внутри теперь пусто так же, как и у фарфоровой куклы.       Всё по новой.