Яблочные облака

Селим решил не возвращать письмо. Он порвал его сразу, как только дошёл до последней строчки. Как больно. Конечно, для всех шехзаде наличие наложниц не служило поводом для ревности, но фавориты — это совсем другое дело. Пусть они и чуть ли не приравнивались к наложницам, но Селим — потомок Великого Османа, он не является низшим классом, и тем более он не может открыто выражать свои чувства к Мустафе. Это понимают оба, и неужели Мустафа решил злоупотреблять молчанием Селима? И ради кого? Какого-нибудь слуги или несчастного бостанжи. Кусочки бумаги безжалостно сожжены в пламени факела. К чёрту весь мир, не то, что письма! По щеке Селима побежала слеза,но лицо рыжика не выражает никаких  чувств. Внутри горит пожар, слеза — всего лишь конденсат. Глупая обида на рождение племянника — вернее на его отца— подпитывала огонь внутри рыжика, но измена,судя по всему долгосрочная, подлила больше масла в этот огонь. Но Селим будет молчать. Молчать ради их общего счастья. — Селим? Селим, ты в порядке? —  произнёс Мустафа, теребя рыжика за плечо. Тот же наконец пришёл в себя после очень глубокого внутреннего диалога. Бедный даже не заметил, как пришёл его брат. Селим не ответил на вопрос Мустафы. Он лишь грустно заглянул тому в глаза, будто произнося "За что ты так со мной?". — Селим?.. Селим, что с тобой? Селим! Мустафа успел подхватить брата, когда тот падал. Паника, ужас и страх пробежали мурашками по спине и рукам старшего. Слава богу, что рядом были бостанжи, они помогли пронести Селима и уложить на кровать. Рыжеволосый проснулся ещё не скоро. Знакомый потолок, знакомый запах муската. Если он умер, и это рай, то Селим счастлив, что его рай такой. Рыжик кое-как принял сидячее положение и потёр глаза. Он повернул голову и увидел, как рядом лежит Мустафа. Видно, что он сидел возле кровати, но не дождался, пока Селим проснётся, и уснул таким образом. Рыжеволосый тяжело выдохнул и провёл ладонью по голове брата. И всё-таки это не рай. Сердце разрывалось между обидой и любовью,но Селим не имеет права на каждую из этих вещей. Какой прок ему обижаться, когда их отношения так хрупки, а о запретном чувстве к брату и говорить нечего. Конечно, и это Селим степит. – Селим,— произнёс Мустафа и, стряхнув с себя сон, обнял брата. — Слава Аллаху , ты здоров. — Я ничего не помню... Мы успели поговорить? — Нет, мы не говорили. Кстати об этом, ты хотел поговорить? Конечно, Селим помнил зачем он шёл к Мустафе, и помнил про обморок тоже. Рыжеволосый снова обвил руками шею брата и прижал к себе. — Я просто скучал по тебе, — сказал Селим. Каким глупым это зрелище казалось Селиму. — Ты уверен? — Уверен. Ты не скучал по мне? — Скучал, конечно... Некоторое время они так и застыли, молча обнимающие друг друга. И пусть объятия были тёплыми, не было того огонька, что грел душу, нежели тело. Это чувство знакомо Селиму,но противно. — Селим, я должен сказать тебе кое-что, — начал Мустафа с непоколебимой уверенностью, Селим же тихо внимал, ослабив хват.— Я... Я люблю тебя и никогда не дам в обиду. Даже самому себе. Селим улыбнулся, но как-то грустно. И понятно, ведь он обидел Мустафу. Хоть Мустафа об этом и не знает, зато знает Селим. Знает, и клянёт себя за поцелуй с Баязедом. Даже факт того, что он делал это из-за алкоголя не помог ему переступить через это. Радовало одно — Баязед не возьмёт это во внимание и не станет радоваться таким "первым шагам" брата, ведь они не первые.   К слову, некая поэтичная печаль Селима была так ему к лицу в данной атмосфере — всё, чтобы рыжеволосый не делал, он делал это поэтично и грациозно — заставило Мустафу снова почувствовать, как неприлично долго он засматривается на тонкие губы брата. Рука сама скользнула по лодыжке парня и поднядась к бедру. — Мустафа... — хотя Селим и находил действия брата неуместными в такой ситуации, желание оказывало сопротивление на тон голоса и делало его хриплым и тихим. — Мустафа, мы не должны сейчас... — Тшшш... Все спят, Селим,никто не придёт уже,— поспешил успокоить брата Мустафа, продолжая водить рукой от бедра к лодыжке рыжего и обратно. Химия взяла своё, и на кафтане Селима уже были чётко видны неровности,которые сам Селим стыдливо прятал локтём. Будто шутке улыбнувшись, Мустафа запустил руку под кафтан брата. Стащив с его ног обувь, черноволосый задрал платье с кафтаном, и принялся неспешно целовать ноги бртата. Бедного Селима залило краской окончательно. Дрожа, Селим представал перед Мустафой, будто добыча — прятал краснь за ладонью, уводил взгляд, дрожал, а его брат, как хищник — взгляд всегда уверенный,как и действия, точные, но нежные движения, и главное — холодное наблюдение за своей "жертвой". И обоих это устраивало. Когда был случай этим насладиться, конечно. Снова Селим спрятался за ладонью. Он никогда не робел от поцелуя, каким грязным тот ни был, то же и с оральными ласками, но когда ублажали его — это сплошной стыд. — Мустафа, пожалуйста...— попытка остановить брата не увенчалась успехом. Попытка не от нежелания ласк, скорее от неосторожности, ведь двери открыты, мало ли, кого принесёт. Но Мустафу это не останавливало,он лишь стал подыматься выше и выше, пока не дошёл до колен несчастного. Вот сейчас у Селима не хватило власти над тем, над чем обычно у мужчин действительно нет практически никакой власти, и неровность стала, что есть слово каменной. Мустафа же, не желая прекращать возбудительный террор, расстегнул кафтан одной рукой, пока другой ласкал тыльную сторону коленки Селима. Рыжик же хотел помочь брату избавиться от одежды, и дёрнулся, но тот расценил жест неправильно и, как только Селим попытался встать, толкнул его обратно на подушки. Селим слегка опешил. Никогда ещё Мустафа не был так груб с ним,ведь этот толчок был не от пылкой страсти грубый это точно. Старший окончательно расстегнул свой кафтан. Горячие губы медленно и нежно печатлели на ноге Селима влажные следы. Затем Мустафе надоело наблюдать томления своего любимого. Мустафа не стал больше задирать платье Селима, но он всё же приподнял его. Не отрываясь от своего любимого занятия, Мустафа поднимался всё выше и выше, пока не ощутил на губах ствол члена Селима. Сам Селим же что есть силы зажмурил глаза и закрыл рот ладонью,предчувствуя,что поцелуи в его чувствительные ножки — не предел. Мустафа бережно охватил ствол члена брата и перед тем, как взять его в рот, немного помассировал. Рыжеволосый, чувствуя влажное тепло внутри брата, выгнулся в спине. Чувство непонимания мешалось с желанием большего. Мустафа аккуратно вынул ствол Селима изо рта. Буквально в этот момент Селим кончил с глухим стоном прямо на пальцы Мустафы. Стыд заполнил его щёки. Он хотел было извиниться, но Мустафа не дал ему этого сделать, заняв его рот поцелуем. Конечно, Селим тут же расстаял. — Думаю, одежда будет лишней,— сказал Мустафа и буквально сорвал кафтан с Селима. С платьем было проще — он просто развязал узлы на груди рыжеволосого, а там уже платье свободно распахивалось — такая конструкция спасает от жары. То же он сделал и со своей одеждой. — Мустафа, может не... — Тихо... Никто сегодня не придёт,— руки кареглазого лихорадочно, но нежно поглаживали талию Селима. Такой он был изящный, такой красивый... — Мустафа... Селим подтащил любовника за край распахнутого платья, и оба они завязли в объятиях,а губы — в поцелуе. Что было в голове у Селима, когда Мустафа стал целовать его губы и бродить языком во рту? Наверное, это был страх. Страх потерять такого единственного, и такого чувственного любовника во всех смыслах. Что в постели, что за трапезой они знали о чём пообщаться. И Селима заводит это больше всего. Единственная беда — шайтанов любовник, который пишет записки. Возразит ли Селим? Нет, конечно. Но и бросить любимого — не бросит...