Яблочные облака

Селим проснулся перед рассветом, дабы вернуться в покои до того, как встанут его дорогие родственники. Проходя по коридорам, он старался тщательнее обдумать слова из записки. Обдумать и решить для себя, что быть с кем-то ещё для Мустафы — позволительно. Наложниц ведь в гареме шехзаде так же немерено, и многим приходится уделять внимание, так же и с фаворитами. Селима это не успокоило, конечно, но легче стало значительно. Осталось лишь смириться и подключить хитрость. И если второе — не беда для рыжика, то с первое — нож в сердце. Часть бунтарства говорила «Почему я должен делить его с кем-то?», а часть благоразумия — «Стоит просто подождать…». Селиму определённо нравилась идея благоразумия. Но вдруг заговорила хитрая часть:"Если он может, то и я могу заводить фаворитов!», а обиженная часть лишь поддержала идею хитрой части. Это утешело Селима больше. Но это утешение не больше, чем пыль в глаза самому себе. Созрел план то-ли мести, то-ли помощи своему состоянию. Войдя в покои, рыжеволосый тут же бросил взгляд на кувшин вина и недопитый напиток в стакане. Он подошёл ближе и выпил содержимое стакана. Даже вино Селиму показалось слаще, чем обычно. Парень сразу же скинул с себя кафтан и платье. Наконец он может вернуть себе штаны и рубашку. Когда же Селим переоделся, он тут же сел писать письмо кому-то. Настроение вскакивало до потолка, когда парень вспоминал о своём замечательном плане. Мустафа не спал. Он специально притворился спящим, чтобы не смущать Селима, которому пора было вернуться к себе. Мысли о том, кто обделён вниманием Мустафы, мешали черноволосому сомкнуть глаза. Письмо приходило каждый день. Мустафа прекрасно понимал, что разрывается между двух огней, и теряет обоих. В голове парень представил состояние Селима, когда тот узнает об интригах на стороне. Он знал, что Селим не будет плакать в подушку и устраивать скандалы, вместо этого Селим будет молчать и холодеть. И Мустафа помнит состояние своего любимого, когда тот поссорился с Баязедом. Это выглядело, как обычная ссора, но Мустафа знал больше, чем казалось им двоим. Молчание Селима страшнее казни для кареглазого шехзаде. Такой чувствительный Селим либо станет пить, либо закроется в себе, а Мустафа — отчасти как и старший брат— беспокоился о своём рыжике. — Наверное, он спрятал письма, — сказала Михримах, отпив щербета. — Слава Аллаху… — выдохнул Джихангир, и тут же поймал на себе язвительный взгляд сестры.— Ты не думала, что Мустафа прервал связь со своим… Фоваритом? — Думала. Но посмотрев на Мустафу, я не вижу никаких изменений… Правда Баязед меня беспокоит. Он такой замученный… — Баязед просто взрослеет. Из санджака приходят не самые лучшие известия, переживает. — Бедный… Знать бы, как ему помочь… — Наша любовь и поддержка — лучшая помощь. И Джихагир был прав. Это лучшая поодердка для любого человека. Только вот любовь и поддержка другого человека были бы лучшей помощью. — Госпожа, — начал бостанжи, войдя в покои, — было велено оповестить Вас о том, что шехзаде Баязед только что прибыл во дворец. — Баязед приехал? — приятно удивилась Михримах. — Но он даже не предупредил меня о приезде… Отдайте приказ испечь пахлавы, и сварите свежий щербет. — Как прикажете, госпожа. — Праздник прямо, — заметил Джихангир. — Наша поддержка и любовь — лучшая помощь… — повторила Михримах, тяжко выдохнув. — Но повелитель разве отпустит тебя? — взволнованно спросила Михримах. — Конечно отпустит. Мне нужно лишь уладить дела в санджаке, я сразу же вернусь. — Но отец позвал нас всех не просто так… Вряд-ли он даст тебе уехать. — заметил Джихангир. — В Кютахье третий день идут ливни. Затопило один из складов пшеницы. Мне нужно ехать. — Кстати о приезде. Часть гарема Мустафы перевозят сюда. Разве не странно? — заметила Михримах. — Только матерей детей Мустафы, насколько я знаю, — ответил Баязед, отпивая напиток. — Калфы и фаворитки тоже едут. О Махидевран-султан, конечно, речи быть не может. — Это подозрительно, ведь ни ты ни Селим свои гаремы не привезли. — Возможно, нам будет приказано сделать это позже, — попытался успокоить Баязед, но не получилось. — Баязед, ты же понимаешь, чем это пахнет, — надавила на брата Михримах. — Точно не переворотом. — Может быть, но не стоит этого исключать.— заметил Джихангир. — Вы так говорите, будто Мустафа армию сюда свозит. — Это пока… — Ладно, хватит уже. Мустафа никогда не пойдёт на переворот, он верен нашему султану! — горячо говорил Баязед. — Мы верим. Но согласись, что это подозрительно. Баязед узнал намного раньше них об этом. И сам он прекрасно понимал, что все эти события — череда какой-то игры, ещё не понятной для него. Баязед вернулся домой довольно рано. Даже здесь ему приходилось встречаться с послами из Кютахьи, разгребать письма, и принимать решения по поводу санджака. Весь лень он, собственно, этим и занимался до боли в шейном позвонке. — Стража! В комнату вошёл бостанжи. — Да, шехзаде? — Позовите девушку из гарема. И желательно ту, которая хорошо руками владеет. Шея совсем окаменела… — Слушаюсь, шехзаде. Стражник скрылся за дверями. Шехзаде же присел в кресло перед решётчатым окном. Долго ждать не пришлось заказ Баязеда был исполнен довольно быстро. В дверь постучали, и после громко «Войдите», двери открылысь, и тот час же закрылись. Баязед молчал, слыша, звук приземления на стол ёмкости, видимо с маслом. Видите ли, шехзаде так устал за день, что сидеть и слушать эти шорохи ему было в сладость. Не хотелось ни говорить, ни оборачиваться — просто слушать. Следующее мгновение тёплые скользкие руки скользнули по тыльной шее Баязеда, разгоняя усталось. Шехзаде прикрыл глаза и выдохнул, приятное возбуждение овладело им. Когда массаж подходил к логическому завершению — то есть должен был закончиться— этого не произошло. Вместо этого мягкие руки слишком бесстрашно и бесстыдно бродили по всей шее Баязеда. Тот настолько погрузился в транс, что позволял таку дерзкую вольность. С этим позволением стали прокрадываться неприличные желания, и из-за слабости и усталости Баязед не мог себя полностью контролировать. Вздохи переросли в откровенные стоны. Прервать это наслаждение, чтобы взять девушку прямо здесь, он не мог, но так хотелось… Чертовка слишком нежно и умело манипулирует нежностью прикосновений и слабостью шехзаде. Но даже когда руки стали расстёгивать пуговицы на кафтане и платье Баязеда, тот не открыл глаза. Он представлял эту сцену и наслаждался моментом. Руки же вернулись к шее, когда кафтан был расстёгнут до половины торса шехзаде. Массажист добавил ещё масла, и теперь Баязеду было тяжело скрыть беспредел гармонов внутри, что их стало видно снаружи. Руки распахнули одежду Баязеда, насколько это было возможно, оголив грудь парня. Тот же возбуждённо сглотнул. Теперь он стал дрожать, когда чьи-то холодные от масла руки стали массировать его крепкие мышцы. Руки спокойно бродили по всей груди, затем переходили к шее, и обратно. На минуту эти наслаждения прекратились, когда глаз Баязеда коснулась какая-то плотная материя. Руки свели сзади и завязали такой же тканью. Руками таинственный возбудитель снова стал бродить по телу шехзаде, но теперь этому существу было мало шеи и груди — он расстегнул одежды полностью. Теперь сглотнул не только шехзаде. По телу Баязеда снова прошла волна мурашек, когда скользкие руки коснулись ствола его члена. После дрожь сменилась наслаждением, когда рука стала медленно и тщательно массировать его. Конечно, этому нигоднику (или нигоднице) стало мало, и Баязед очень скоро почувствовал, как его член ласкает не чужая ладонь, а язык. Дыхание стало тяжелее, когда шехзаде почувствовал чужое нутро. Таинственный массажист жадно проталкивал член шехзаде глубже в рот, от чего сам шехзаде почему-то произнёс имя: — Селим…