Реквием Дона (Don 's requiem)

Прикрыв дверь в съемное жилье, Юнги ставит спортивную сумку со своими и Чогёма вещами на пол. Это однокомнатная квартира четырёхэтажного дома почти в самой черте города, граничащая с дорогой в соседнюю провинцию. Именно по ней они приехали в Сеул, а далее в крупный морской порт. Болезненные воспоминания, как Мин Юнги мог свободно перемещаться по самому центру, в большинстве своем, конечно же, с охраной для дона, только утяжеляют голову мужчине. Ему очень непривычно ощущать себя в родной стране все еще чужим и даже изгнанным самим собой, укромно и все так же охраной, что всегда на расстоянии в другой машине и соседней квартире, но уже не без осадка былого могущества. И даже в быстром осмотре по пути, потому что глаза помнят, он оборачивался и с вздохом сглатывал на закрытых точках, которыми некогда руководили оставшиеся, ныне павшие, семьи. Многочисленные магазинчики, подпольные клубы и пестрящие казино, несколько ресторанов и кафе, а также его собственные салоны и… не менее шикарный театр (единственное место, которое его отец не сделал обителью грязных денег, а лишь всегда питал тягу к искусству и месту, где можно шикарно отдохнуть аристократам) - темными зданиями былых времён прикрытой преступной деятельности отныне мёртвыми/закрытыми стоят без своих хозяев. Нет донов – нет бизнесов. И как в их кругах когда-то назвали каждую такую прикрытую точку «проигранной в рэкет» (не сумевшие отвоевать своё у противников, которые пришли на захват чужого), то теперь Юнги видит точно такие же места на кладбище в каждом таком прикрытом бизнесе, ведь его оставшиеся «коллеги», может быть, уже мертвы. Нет управляющего – нет материальной поддержки; нет работников – в итоге, прогоревшее дело. Однако, Юнги слишком долго в этом живет, прекрасно понимая, что преступность просто так изгнать, закрыть и забросить нельзя. Тем более, деньги продолжают руководить жизнями тех, кто их когда-то касался в больших количествах и не стеснялся, сберегая жизнь на каждом ее волоске от смерти – он же сам так поступил. Мин точно не знает, чем живёт нынешний, бывший, дон Ли, потому что его винные магазины точно также закрыты. Он также не знает, жив ли он вообще, потеряв следы, когда сам же и сбегал от его людей, несущих слепое возмездие, в котором никто не разобрался толком. Чем плох мир мужчин, особенно мужчин с оружием и деньгами – они не тратят время на переговоры. Как еще удавалось в зале суда несколько раз в год собираться и к чему-то совместно приходить, Мин ума не мог приложить. Если же дона Ли Юнги все еще старался оправдать, не желая разбираться в его организации ума, и зачем тот ненавистно сел ему на хвост при побеге, то самого скрытого из всех он все еще раскусить не может. Даже уловить и предположить, где он сейчас – дон Ченг. Его казино пало еще до войны от рук семьи Серра, так и не восстановившись после пожара: и уже ни Юнги, ни он сам не стремились на общей договорённости контракта на сотрудничество как-то восстанавливать то, что денег унесло бы еще больше. Каждый и так был на шатком краю краха, даже без начала войны – оба чувствовали, как лучше сбережения на счету не трогать. Юнги все, что имел, сбросил на несколько счетов, продал заранее морской порт, который рано или поздно у него отобрали бы. И в то время, когда он должен был, якобы, отдать все порты Туену Серра, Мин уже заранее продал большую часть, перенаправив поставку контрабанды через воздух. Да, больно отдавать то, что было делом жизни его отца, но шестым чувством и расчетливым мозгом Юнги уже предположил, как у него все на просто отберут грубой силой, если он не подстрахуется заранее и позже на эти деньги восстановит все. Вся контрабанда была прервана в день побега из особняка, потому что он не мог уже следить не то, что за бухгалтерией, а за собственными людьми, которые погибали в защите его спины. Все салоны закрылись в тот же день с роспуском работников, а после с зарученной поддержкой своего консильери Юнги хотя бы смог земли оставить при себе, даже после мнимой смерти. Все перешло бы официально Виену, как единственному наследнику – что с успехом и получилось исполнить. И сейчас оставалось аккуратно «ожить» и спокойно вернуть свое по-тихому. Вот только особняк… Юнги даже боялся к нему приближаться, не зная, что стало. И завтра он идет на встречу с человеком, специально тайно нанятым для расследования, что осталось от фамильного дома. Юнги по своей старой привычке все хочет сделать сам, даже преодолевая страх, потому что кроме гнева он не испытывает ничего, когда думает о беспощадно расстрелянном дорогом особняке своего отца. Взглянув на Чогёма, забравшегося на кровать и в усталости после поездки по морю разморённого упавшего щекой на подушки, Юнги слегка тревожится. Теперь в каждой секунде его маленькой жизни он считает про себя, как безумно хочет сберечь все, что у ребенка впереди – без страха от прошлого его отца и деда. Завтра Мин отправит сына вместе с Виеном, по братской просьбе, обратно в Японию к Суон. Сейчас начинается настоящая неделя важных дел по прощупыванию почвы и тихого возвращения к тому, что некогда было его. Сын, узнав, как его возвратят домой, стал пререкаться прямо по пути обратно прямо сейчас, но получив вновь категоричный отказ – игнорирует Юнги, насупившись в подушки. - Чогём, я буду занят очень серьёзными делами. Я не хочу тебя оставлять на весь день здесь, потому что не смогу взять с собой, как в бухту «Таль». - Оставил бы с Чи, - насупившись, выдает сын. - Чи тоже занят в цирке…, и я не имею никакого права водружать ответственность за тебя на него. Юнги колеблется после этих слов, ощущая на языке жжение, потому что Чимин – его близкий человек, которому доверить самое сокровенное не страшно. А, исходя из этой короткой поездки, Чогёма оставить вблизи него можно, но Мин никогда не пойдет на это. Не теперь и даже не ранее до всего, когда его сердце с двух сторон держат и держали всегда именно они оба. - Я не стал бы мешаться. – Бубнит по-детски Чогём. Юнги выдыхает тяжко, потому что при прощании Чимин поддержал его идею вернуть Чогёма обратно. Оба чувствовали, что самим не безопасно расхаживать на остатках былой империи мафии, подпольно точно тлеющей ещё где-то от «пожаров войны», как еще и ребёнок Юнги может оказаться рядом. - Убереги его. Пусть побудет пока дома, - шепнул Чимин, когда Мин подвез его тоже во временное жилье. Зашли в подъезд от лишних глаз, спрятавшись в пролетах лестницы пожарного выхода, тут же припав друг к другу в объятии на прощание до следующей встречи на Чеджудо, где Чимин будет ждать. - Завтра отправлю. Мне самому немного страшно, если оставлю его здесь без должного присмотра. – Произносит приглушенно Юнги. – Если бы везде было так же безопасно, как в бухте… Чимин внимает в каждое его слово, ловя с губ слова. Соглашается легким кивком в молчании. Ему тоже хочется отрезать какой-нибудь кусочек земли и навсегда отколоться на нем от всех материков, лишь бы знать, что никто не тронет все, что дорого Юнги. - Так, ты тут живешь, когда проездом в Корее? – Интересуется Мин с лёгкой улыбкой. Пак тоже никогда не вернётся в былое место жилья, побаиваясь, как у самых дверей его ждут те, кто принесет омерту на конце дула пистолета. - Да. Отвратительно, на самом деле, - с наморщенным носиком признается шёпотом Чимин, поджав губы, - так, будто в чужой комнате всегда, а не в квартире. Слышу каждый шорох, голос, сам как на иголках даже в кровати. Все кажется, что за мной кто-то наблюдает и норовит выбить грубо дверь. Я даже спать тут не могу после гастролей, мечтая о самолете, на котором мы перемещаемся с цирковыми. В небе и-то безопасней, чем здесь… Но, когда мы возвращаемся, я никак не могу проживать в другом месте, как не здесь… Я… - Чимин мнется скованно, опустив глаза и устало выдохнув после с признанием, - у меня нет сейчас средств уехать подальше от всего, хотя бы в другой город. Все, что я заработал в цирке, уходит на съём и просто существование. Юнги слегка расцепляет объятия от удивления и тут же чувствует, как плавится сердце от нуждающегося в помощи Чимина. Господи, если бы только знал, что он тут перебежками пытается выживать, то просто бы помог материально… Просто бы… примчал первым же рейсом и забрал себе. Слегка щурясь на профиле Чимина, что отвернулся с печальным взглядом, Мин его план «пытаться как-то жить после» готов разорвать голыми руками. - Малыш, как же ты живешь все это время? – Шепчет он, вновь чувствуя, как закипает искорками от злости на судьбу, что носит имя капореджиме. Наклоняется к нему, напором лоб в лоб, возвращая взгляд Чимина к себе, чмокает в створку открытых губ с шепотом. – Какого черта все это было нужно, Чимин-и, скажи мне? Дрожа ресницами, Чимин медленно поднимает глаза, мягко тыкается в ответ и самым потерянным человеком смотрит на него. - Бездомный, - сквозь обветренные губы признаётся он и вновь в стыде отпускает веки. - С чего начал – к тому и вернулся, ничтожный и ненужный никому мальчишка. Я так виноват. «Ты сам все это делаешь с собой», - немного грубит сам себе в мыслях Мин ему. - А как же твой счет? Разве ты его не открыл, когда работал на Ченг? Все доны предоставляют такую возможность своим людям, а ты еще и капореджиме был при нем. - Был, да напоролся больше всех. Моя плата всех накоплений вернулась дону Ченг за побег с тобой, - еще тише признается Чимин, боясь уже удара от самого Юнги, поэтому смотрит самым загнанным оленем на него. – Все оставил ему, чтобы не быть должником. Все эти деньги, любимый, мерзкие, грязные, чужие, были всегда не мои, не хочу их: я себя ненавижу, что участвовал во всем этом. У меня ничего не было, нет и не будет в этой жизни… я все теряю в ней, не приобретая ничего, потому что начал не с того… Но вот я поставил на тебя, Юнги. Самого себя и все свои деньги, лишь бы он тебя не тронул ни за что. И я хоть немного стал дышать свободнее, честно. Юнги перекрывает поток откровенных слов быстрым подхватом прямо из-под низу губами его губ, растроганный до нельзя тем, как Чимин поставил на рулетку все свои сбережения. Но главное - свою жизнь. Юнги хочется ругаться грязно, стучать о стену кулаками с боков от его головы, кусать свои и его губы, вымещая всю злость на то, как Чимин поступил и не спросил. «Да за что же ты так со мной? Вновь обретя тебя – не могу отделаться от накатывающих слез, которые ты и вызываешь своим видом.» Чимин для него, как идеальная картинка брошенного котенка под дождем, вспоминая которую – вечно будешь рыдать, потому что больно от одних потерянных крупных глазёнок. А люди любят трогать там, где больно, проверяя снова и снова, потому что боль - одна из ярких эмоций. А Юнги еще не только морально убитый, но и мазохист по его вине, потому что сквозь поцелуи забирает тихие крики о помощи опять. - Ты такой бесстрашный и глупый, - Мин прерывается на саднящий шёпот, оттягивая для передачи боли и тут же нежно целуя его нижнюю губу, потому что любит больше, чем ненавидит, - почему ты не думаешь о себе никогда? Почему так обесцениваешь свою жизнь во второй уже раз? – Юнги намекает на то, как он жертвовал во имя Туена Серра. – Почему этот чертов кодекс сделал из тебя «живой щит»? Ставишь на меня, когда твое собственное здоровье и есть источник моей жизни? Почему ты никак не можешь понять, насколько редкий и драгоценный для кого-то, подставляясь под каждую пулю, оставаясь даже без материальной поддержки, малыш? И еще хотел умолчать и скрыться от меня… Чимин расколотый душой донельзя, мотает головой в незнании, что сказать, потому что ему кажется это абсолютно нормальным до сих пор. Жертвовать собой ради того, кто должен жить самой лучшей жизнью, потому что Юнги всегда этого хотел – это до сих пор кредо для него. А Чимин до мозга костей сердобольный и очень добрый, совсем не понимает, как удавалось в мафии быть жестоким и очень грубым, когда было нужно, когда растоптанная первая любовь сделала из него хладнокровного. Он все принимает всерьез, даже то, что его жизнь обесценилась еще тогда в борделе, где столкнулся с первой волной потребительского отношения продажи тел. - Почему ты мотаешь головой? – Выдыхает Мин, прикрыв веки и прильнув к нему сильнее. – Чимин-и, единственное, что ты должен был, вступив со мной в отношения - защищать себя, потому что для моей собственной защиты всегда были наняты другие люди. Чонгук спросил, почему у меня нет семьи на следующий день, после моей первой встречи с тобой. И я сказал, что не смогу защитить того, кто дорог. Малыш, я уж тогда думал о тебе, как о своей жизни, хотя мы даже толком не пообщались после особняка. – Юнги откровенничает до невозможности душераздирающе, как Чимин без координации почти чуть носом не клюёт ему в щеку от собственных чувств. – Я испугался, ведь сердце уже билось так сильно при мыслях о тебе, а ночами – было до удушья одиноко, но больше мучало то, как из-за меня ты окажешься под ударами. Семья… боже, но в тот миг я захотел ее больше всего в жизни. Я должен был стать сильным для нашего будущего, ведь мы рискнули друг с другом для этого, но ты, ох, малыш, от тебя я до сих пор слабее всего. Особенно после того, как ты был моим капо на расстоянии. Моим, слышишь? Чимин в передышку слов Юнги его губы быстро и чувственно чмокает легко для успокоения, кивая и принимая все. - Я готов каждого прикончить, кто уверовал тебе, что ты подстилка, живой щит, плата за чью-то жизнь. Так не работает, малыш, когда ты уже для кого-то бесценно дорог, пожалуйста, пойми. Ты - мой любимый человек, а не охранник и не капореджиме. Как ты представлял мою жизнь без тебя? Как ты мог сделать такую жестокость мне, считаясь мертвым? К чему мне этот выкуп и ставка твоей жизни? Почему ты убиваешь меня самым ужасным оружием даже сейчас? Это больно так невыносимо… блять. – На последнем слове шепчет тихо и горько Мин, не найдя другого. Юнги настоящий самоубийца, потому что в запахе его тела, мягкости рук и коротких выдохах через губы погибает медленной смертью. Жив или мертв Чимин – равносильно одинаково, потому что Мин Юнги всегда будет в молитвенном реквиеме прощаться с жизнью от любви к нему и тихо ненавидеть тех, кто вбил в голову юному мальчишке свою незначимость в этом мире. Это его убивает неконтролируемо и ужаснее самого опасного орудия пыток. - С тобой или без, - шепчет Мин, - выхода у меня нет никакого из этой игры. Я проиграл, поставив также на тебя все. Ты мне просто не оставляешь выбора, как любыми способами вбивать в тебя это до сих пор! Чимин опирается спиной о стену, придерживая Юнги за талию и тихо слушая. Когда говорит один – другой слушает. Когда говорит Юнги – Чимин в привычке быть в тени дона почти преклоняется ему. Он, действительно, всегда был только его капореджиме, кровно и телесно. - Когда я тебя впервые поцеловал в том борделе при казино, принял каплю сладкого яда. А теперь посчитай и с этим сколько раз я принял его уже добровольно, – Мин вздымает подбородок и вновь без разрешения слишком откровенно и грубовато целует с натиском так, что губы Чимина сжимаются в трубочку. – Я не дон, за которого нужно принимать яд – я сам сделаю это за тебя теперь, только пойми уже, как ты ценен. Ты сильный, но я сильней, когда ты здоров. – Еще раз накрывает его губы с бескомпромиссным фактом. - Мгх-х… - простонав, Пак до разрыва сердца держится на ногах, смотря в открытую на него после. Его потрясают настолько эти слова, как мысли не вяжутся в единую цепь последовательности. Они вообще наговориться не могут, точнее, Юнги. Ведь он столько молчал семь лет. - И, когда в конце этой недели я приеду за тобой, Чимин-и, - распрямляясь в спине, Юнги смотрит так, что мурашки бегут от самых неприличных мыслей, ведь он подчиняет прямо под себя, - я выпью тебя всего до дна окончательно, заполнив всем новым. Довольно жертвенности и спусков в самый ад, когда ты творишь его для меня прямо на земле и думаешь опять ускакать с мыслями так лучше. Я прекрасно помню твое второе обличие, не отпускавшее меня из чистилища – и тот Чимин защищал сам себя, не жалея меня, выбивая мой дух. Лучистые глаза Чимина, притемненные помещением, расковано выдают согласие уже на все быстрее, чем его ответ. Он вспомнил единственный раз, когда блестяще остановил Юнги, украв бесстыдно, развращающе его разум и… тело только при помощи черной атласной ленты. - Конечно, - наконец-то, с читаемым желанием, на радость сердцу Юнги от интонации томного голоса, Чимин шепчет и смотрит прямо на него глазами потаённого Суккуба изнутри, - потому что я тоже на кое-что подсел с того часа в казино… - На что же? - На… тебя в моих руках. - Чимин,... - Юнги слегка дрожит от этих столь откровенных глаз напротив. Он видел такие однажды. - Я переполнен всем, что ты только что сказал, - шепчет Пак, слегка подрагивая губами от очередной чувственности и проницательности Юнги, - мне так тяжело все это носить, ты даже не представляешь… - к концу речи зрачки Чимина и вовсе заволакивает дымкой так, когда ему что-то доставляет ноющий внутренний дискомфорт и накопленные слезы, - я хочу быть полностью пустым, Юнги-я, чтобы разобраться в себе. Прекратить бег от своего «я»… особенно от капореджиме. Он замирает и затихает, перекатывая безмолвно на языке самое важное. - Хочешь сделать все сам за двоих? Такова твоя просьба? – Наконец-то, тихо выдает Чимин. И эти последние вопросы означают все, что просил все эти годы Юнги в своем реквиеме. Он хочет исправить и переписать шесть с половиной лет, нет, всю жизнь их обоих еще задолго до всего, словно, на остатках кодекса написать совершенно новый закон, как для себя, так и для Чимина. Сам. Один. Категорично и безоговорочно по-своему. Но рука об руку с Чимином рядом, если тот доверится еще раз и перестанет быть живым оружием наперекор всем. - Очень. – Шёпот в шею. – Я хочу воспрять снова. Ведь давно придуманный план в голове Юнги забытым треснувшим осколком былой жизни сидит и все еще вонзается в сознание, когда захочет. А Юнги больше всего этого жаждет все эти годы, так как план сработал на первом пункте, но не закончился еще до сих пор: 1. Разрушить устой (и если мир против таких отношений, то пусть катится к черту); 2. Стереть грань (душа и тело капореджиме полностью освободятся от оков прошлого); 3. Переписать кодекс (любой закон можно переписать, если в руках будет власть). Покрываясь мурашками, Юнги только сейчас осознает, как затормозил на втором пункте, но самое сложное - последнее, ведь кодекс – все еще сам Пак Чимин, даже если тот уже на полпути к своей свободе в цирке. Он все еще держится той жизнью, что и Юнги, как бы не изменились внешне за губительное ушедшее время. «Все всегда нужно доводить до конца», - от собственных мыслей взгляд Мина в глаза Чимина становится серьёзным, твердым и властным, как тот покоряется вновь. «Мой мужчина хочет власти…», - озаряет внезапная мысль Пака. Если бы сценарий был начертан так, как хочет Чимин – он бы давно остался еще на том этапе, когда можно было оттолкнуть Юнги и встать выше него сквозь боль. Наравне идти вообще не получается, когда они борются и боролись меж собой даже за эти семь лет. Все только рушится, кромсается кусками и не принимается ни в какую в мозаику, словно, Чимин свою непокорность капореджиме должен уступить и отойти к второстепенному персонажу. Чимин приближается вплотную, обвивая его руками на страх и риск, на ставку собственной жизни, заволакивая взглядом безропотности, слегка правое бедро приподнимает скользящим движением по левой ноге Юнги и проговаривает в ухо остаток слов: - Я в твоей власти, дон Мин. А между строк: «Переписывай меня, пожалуйста».

●~♔❀~●

Каждое объятие в жизни Юнги дается с колоссальным трудом, и неважно кому оно принадлежит, потому что собственного сына ему обнимать тоже тяжело из-за определённых чувств. За этот месяц и несколько дней после того, как весть о живом Чимине вновь разделила его жизнь до и после, Мин на Чогёма даже смотрит по-иному, будто, второй раз берет своего новорожденного ребенка на руки и крепко обнимает. Первый раз, когда он только увидел его на этом свете, закутанного под слоями трёх одеял, когда встречал Суон из роддома: был единственный день, в который Мин позволил себе слабость по старой привычке, потому что закрывал и закрывает ее от любых глаз. Второй и уже бесчисленные случались, когда он сам неосознанно тянулся к нему, но скованно и холодно, как будто собственный сын мог сделать больно, ведь в нем так много от Чимина, которого любил Юнги всегда даже в интимном плане незапланированной беременности Суон. Но Чогём никогда еще не был омрачён не то, что мыслями, но и поступками: ребенок, если и делает что-то плохое, только по незнанию, по примеру родителей, но быстро возвращается к веселью. Поэтому каждое объятие с ним Юнги откладывает в памяти и корит прямо сейчас себя, что раньше не обнимал его так нежно, с поглаживанием и лёгким поцелуем в щеку. - Пожалуйста, не скучай, - по-доброму шепчет Юнги ему, пока Чогём слегка пританцовывает или в ожидании побегать по аэропорту дергается, но обнимать позволяет. - Не буду, а вот мама уже скучает, наверное. Юнги прикусывает язык изнутри, вновь ругая себя за легкую ложь, в которую посвятил Суон в недавнем разговоре по телефону, как должен еще задержаться в Корее на неизвестный срок. Почему лёгкую? Потому что он не наврал насчет работы абсолютно ничего: даже рассказал все свои планы на каждый день. Но вот… то, что важно до сделанного глубокого вдоха – Юнги попытался превратить в нечто ничего не значащее при помощи интонации голоса, когда Суон после воспринятой информации об его планах спросила: - Как твои ночи? Что-нибудь болит? Юнги замялся прямо там же с трубкой телефона, прикрыв веки и припав лбом к стене, пока Чогём спал на рассвете нового дня в соседней комнате съёмной квартиры. - Мои ночи? – Наконец, тихо повторил он в трубку, но скорее сам себе, через темноту век видя ночь после бухты «Таль». Горечь от вранья сидит отвратительным ощущением, когда он выдыхает ей в трубку: - Я засыпаю здесь лучше, чем… - Чем со мной? – Договаривает Суон, а ее интонация голоса слегка заставляет сердце Юнги ухнуть куда-то вниз. – Ты был на его могиле? - Был, - вот тут-то он и пытается сделать ложь самой легкой и невесомой, неважной для него, но Юнги все равно глотает тяжело, не представляя, как выжил бы после такого, если бы так и случилось взаправду. - Ты же там в безопасности? – Помедлив, Суон не настаивает на разъяснениях, но скрыто пытается интересоваться, потому что Юнги слышал ее голос на протяжении стольких лет и знает хорошо. – Ничего же не грозит твоей жизни больше? - Я в безопасности. Они молчат некоторые минуты, словно, как чужие не находят слов: вернее у Суон они есть, да вот только Мин опять не ответит. - Юнги, - вновь первая глухо подаёт девушка голос, – я не хочу, чтобы ты оставался там один… с тем, что осталось после него… с кем, кто навевал и навевает тебе больные воспоминания. - Я не один, - решается сказать единственное Юнги, а Суон тут же прерывается и слышимо дышит. - Ты с кем-то? Вот тот самый вопрос, и сам себе удручённо кивает Юнги, вновь вжимается лбом в стену, не боясь следа на коже после нее. - Что бы ты ответила, если – да? – Шепчет Мин, прислушиваясь в еле различимый гул с того конца провода. Там, рядом с их домом, проходит железная дорога по мосту через два берега. И больше всего Юнги всегда хотел уехать по этой дороге бесследно и куда-нибудь. - Ты этого не сделаешь. – Категорично и тихо отвечает она. - Почему? Ты же сама знаешь, что я делю ночи с тобой и… мысленно с ним. - Я не в счёт, Юнги, - еще тверже него самого отвечает девушка, но что-то скрытое старательно в интонации слышится лишь только обострённым слухом, как у Мина. – Ты ему не изменишь никогда, даже со мной не получалось, хотя мы имеем сына. Но даже он – плод настоящей любви не меня с тобой. Пауза. Долгая и муторная. Задержанное дыхание Юнги, что в тихом шоке – учащенное её в открытой правде, что таилась в хрупком теле, жаждущем ответной любви. - Я тебе изменяю, Суон, - наплевав на все, шепчет Юнги бесстрастно и невидимым взглядом впивается в стенку, на которой рассвет рисует золотые полосы. - Пять лет уже, - отвечает она. – И именно я в роли изменщицы. - Не говори так. - Так и есть, - еще тише слышится от нее. А Юнги не может противоречить, потому что согласен до остервенения собственной души, ведь других слов не существует, чтобы описать в каком они положении с ней. - Я буду ждать Чогёма, - самым твёрдым голосом, на который способна, отвечает Суон. – И тебя. Слышишь? Сколько потребуется тебе времени быть там. Вернись к сыну – он твое главное наследие, а не то, за чем ты хочешь вновь гнаться без сна и отдыха. Юнги опять в шоке от ее проницательности, потому что он не видит уже смысла в том, чтобы возвращать то, что пало бесследно от бизнеса. - Суон, я… мне жаль, что у нас все так. Ты ненавидишь меня? - Юнги, не надо таких слов. Не хочу слышать жалость. Только потому, что я люблю тебя, а ты меня нет – не имеешь права жалеть. Люби сына, пожалуйста. - Я люблю, очень люблю… Мин разворачивается и с трубкой в руках съезжает по стене прямо на пол, потому что сил вообще нет, ведь он встал рано для сбора вещей. Далее в одиночестве будет перемещаться по хостелам, чтобы нигде не отсвечивать дольше одного-двух дней. - Назовешь его имя мне сейчас? - Еще выдаёт она с надеждой в голосе. – Не видя меня перед собой. И не вынуждая себя отводить глаза. Скажи мне лично так хоть раз, как зовут того, с кем я тебя даже делить не могу. Затяжной вдох расползается в груди горячим потоком, когда Юнги спирает дыхание после этой просьбы. Подгибая острые колени под себя, он откидывает затылок назад в стенку и смотрит просто в потолок. Каждый, кто касался жизни Юнги уже слышал самое дорогое ему имя на свете, но та, что была ближе всех все эти годы – еще ни разу от него, когда каждый реквием его слез из боли чуть ли не записывала в памяти нескончаемыми ночами. И именно – делила постель на троих. Суон та, кто должна была самой первой услышать, но Юнги сделал так, как поступил бывший дон Мин. Сберег от сильной боли на тот миг близкого человека. Ведь его капореджиме также не назвал имя Туена Серра когда-то, повлекшего за собой сразу последствия, как только Юнги узнал самолично эту проклятую фамилию и был вынужден ощутить третьего лишнего. Он не хочет, чтобы Суон углублялась в данную историю, потому что она непременно это сделает, но хочет быть с ней самым откровенным, как с близким человеком. Хочет сам сказать из своих уст, даже если она уже в курсе от Виена. - Чимин-и, - шепчет Юнги так, как и должен был сразу. - Я знала, что ты так его назовешь. – Тут же сипит хрипло с облегченным выдохом Суон. - Пак Чимин - для всех, Чимин-и – только для тебя. - И тебя, никто больше не слышал, как я его так называю, - глухо делится Юнги самым сокровенным, доверяя ей полностью. – прости, что все так… и я не такой. «Не с той ориентацией и потребностью только его и всегда его хотеть», - добавляет он сам себе в затуманенном разуме. - Спасибо. – Голос глушится сквозь слёзы, которые она старательно укрывает изо всех сил, но Мин слышит и мечется взглядом по всему потолку, чтобы тоже не сорваться снова. – Спасибо за честность. Суон услышала достаточно, ей даже признания открытого не нужно, потому что интонация и то, как Юнги уже выдохнул простое ласкательное имя со вселенской любовью, которая и была в его глазах, когда он через пелену их ночей представлял Чимина. Все это говорит о безграничной любви к тому человеку. На этом они распрощались без взглядов друг на друга, оттягивая момент настоящей сцены, ведь это была просто репетиция в истории их жизней, которых коснулся... Чимин-и. - Все будет хорошо, доверься мне, доставлю в полном порядке, - Виен при посадке на самолет вместе с Чогёмом быстро, пока Юнги не успевает опомниться, обнимает его тоже. – Твой сын храбрее и умнее меня, что я не удивлюсь, как он бы сам уже слетал на самолете без нас. - Спасибо, - все еще скромно произносит Юнги ему, прихлопывая по спине. - Пока рано говорить второе «спасибо», - слегка усмехается Мин младший. - Почему? - Скажешь после того, как восстановишь все, что сможешь после потерь… и, - Виен быстро скашивает взгляд на Чогёма рядом с огромными стёклами аэропорта, чтобы тот не подслушивал, и шепчет в самое ухо брату, - после того, как сможешь нормально ходить от встреч, ночей с Чимином, - последние слова он приукрашивает специально для Юнги самым лучшим тембром, как тот краснеет от корней волос. – Я заметил, как ты сейчас прекрасно выглядишь после бухты, зная чья это заслуга. Юнги не рассказал ему всех подробностей поездки, но Виен смышлёный: отличить до этого ослабшего, хмурого и разбитого от освеженного, прихорошившегося в лице и удовлетворённого телом теперь брата может. - Я не смогу делить на встречи - мне нужна одна большая и самая долгая, - слегка возражает Мин открыто, обретя приятную окрылённость, как родной брат стал настоящим товарищем по всему, особенно, по сердцу. - Оу, - Чуть не присвистывает тот в ответ, сверкая взглядом и вновь шепча с заговорщицкой улыбкой, - тогда закупись презервативами побольше. Юнги хрипло смеется себе под нос, отводя глаза и почёсывая затылок так, как что-то сильно его смущает в интимном плане. Эту привычку выработал с Чимином, когда впервые увидел его голым, когда впервые запустил пальцы в его самое больное на тот момент место, и каждый раз от вида красивого, тонущего в собственном возбуждении Пака – Юнги смущается мальчишкой, поглаживая завитки волос на затылке непроизвольно. - В бардачок тоже положи парочку. - Прекрати. – Играючи, легко кулаком стукает Юнги со смущённой улыбкой ему в плечо. - Я серьёзно, - Виен дурашливо смеется, наслаждаясь легким и непринужденным разговором, казалось, об ерунде, но таком желанном, как в далеком детстве, - Чимин стал очень хорошенький, и ты точно, я уверен, плохо скрывал красноречивый взгляд в его сторону. В особняке отца, когда я прибыл тогда в первый раз после нашей долгой разлуки, и когда ещё позднее приехал Чимин… Черт, Юнги, все настолько и до сих пор также? - Хуже, - шепчет сконфуженно Мин, прикусывая губу и боковым зрением наблюдая за Чогёмом, что прилип недалеко к стеклу, рассматривая самолеты вдалеке. - Так-так? Я все же прав, что что-то было? – Виен ждет подробностей, не нарадуется, что может хоть чуть-чуть расслабиться с этих двоих, измотавшим ему нервы тоже. Как-никак, а интимная жизнь, ох, как влияет на состояние человека. - Я хотел его после еще везде, понимаешь? – Еле-еле слышно произносит Мин, а Виен с выражением на лице, мол, кто бы сомневался, слушает и кивает. – Не знаю, что происходит, но, если бы не Чогём, я… - Юнги, постарайся на этот раз довести его до полного изнеможения, чтобы больше не смог ускакать. Это вечная батарейка без тормозов, а не парень… Боже, я перекрестился, когда он остался при цирке там выступать, поэтому забирай его к себе со всеми его скелетами. - Я люблю эти скелеты. - Пожалуйста, только постарайтесь быть аккуратнее на виду, даже если я сказал, что уже есть безопасность для вас двоих. Юнги, я рад помочь тебе с людьми в разведке обстановки, но даже я не услежу за всем. - Я сделаю все сам. - И его, - Виен снова серьезно добавляет, - придержи этого бывшего капореджиме, потому что он притягивает не только хорошее, если с ним не будет нужных людей рядом. Это тот человек, который не должен быть один. Юнги кивает и глотает ком в горле. - Не знаю, как я вернусь домой после всего и когда именно, - он смотрит хмуро на сына, что обернулся и, застав взгляд отца на себе, дружелюбно улыбается у окна, - к Суон и к Чогёму. Виен делает затяжной вдох, тоже посмотрев в сторону своего племянника. Что бы он сделал, будь на месте Юнги? Что бы он вообще сделал, будь он единственным наследником отца и взяв страшную роль дона после? Для Виена Юнги – спаситель и дорога в ту жизнь, которой он живет, а вот старшего брата никто и не спросил ни разу, чего он хочет. А сейчас Виен стал именно тем, кто спрашивает. Если Юнги хочет быть с Чимином, все перечеркать и исправить в корень – он будет рядом. Положив руку на плечо брату, Виен произносит: - Этот мир давно разделён на плохое и хорошее, на желания и отказы, на своих и чужих. И никто не должен быть тебе судьей, личным карателем, кроме тебя самого. Юнги, тебе с этим жить – и тебе решать, как ты будешь расплачиваться за все. Кто-то называет твои поступки грехами, кто-то – верным решением. Слушай свое сердце и то, что вызывает в тебе сильные эмоции. Всегда будут последствия и боль для обеих сторон, но время – лучшее от всякой беды, помнишь?

●~♔❀~●

Чимин сидит у перил парома и смотрит куда-то в направлении горизонта. Сразу после всех сборов всей командой они ринулись на Чеджудо прямо последним судном в закат сложного и муторного дня. Как набраться сил на два выступления и ожидания конца недели, он даже не представляет. Казалось, даже собственные мозги устали от нескончаемых мыслей, приукрашенных разным спектром многочисленных эмоций. И все они плещутся через край, прямо как волны сейчас о паром. Сколько раз он уже будет удаляться от Юнги, даже если сейчас это просто работа на неделю? Тяга к Мину настолько велика, обостряясь ночами, как Чимин совсем не знает, что его сдерживало столько лет. «Я такой дурак и трус. Насколько же я запутался, решив, что Юнги так просто меня оставит и не докопается до правды? Он страшнее самой мафии, потому что выходит на след каждого, кто ему перерывает кислород… А я…», - Чимин делает тяжкий вздох и сжимает плотнее бедра друг у другу, - «ему проходу не даю до сих пор, даже если далеко». - О чем задумался? - Йоко-ачжумма, изморенная сезоном выступлений, присаживается прямо так к нему. Странно, но именно она стала ближе всех в цирке, хотя была строгой управляющей, которую боялись. Чимин ее почти обожал за все плохое и хорошее в ней, ведь столько лет жил в кругу совсем других «начальников», как эта женщина еще напоминает и мать. Со строгим голосом, правда, но вот с этим мимолетным вниманием, как сейчас, когда просто могла не донимать мучающегося от мыслей одинокого Чимина. А он очень любит, когда просто подходят и «обнимают» словами. - Ни о чем, - старательно без эмоций произносит Пак, прильнув к перилам. - Давно он в тебя влюблён? - Не понял? - Мин Юнги, от которого были цветы. Такие не дарят просто, типа, зашел на выступление и отблагодарил за встречу. Такие преподносят тому, кто подарил нечто глубокое. - Вам кажется. Все не так. – Вдыхая соленый воздух полной грудью, Чимин сладко наполняется любовью даже от одного упоминания дорогого Юнги. Щеки почти чуть не трещат от дрожащей улыбки, но он сдерживается старательно и смущенно отворачивается. - Ну, и не говори. – Тоже облокачиваться она рядом, прикуривая сигарету. Чимин поджимает губы каждый раз, когда рядом кто-то курит. Туен когда-то имел эту дурную и плохо пахнущую привычку, туша об него окурки в скачки агрессии и неконтролируемых избиений. И такое было, а он слепо терпел. «Зачем ты опять об этом думаешь? Он мертв от твоих рук уже очень давно… И твой мужчина тоже в безопасности, хотя бы уже от этого». - Йоко-ачжумма, вы любили когда-нибудь так, что дышать было больнее самых грубых и смертоносных ударов? – Тихо интересуется Чимин, пальцем поглаживая венку на тылу другой ладони. Сзади послышались голоса остальной труппы, несколько ребят гуляют по палубе, ожидая, когда смогут выгрузиться на берег острова и унять качку. С затяжкой женщина глоточками выдыхает дым с потускневшим взглядом и поправляет выкрашенные в медный цвет волосы. - Мой нынешний муж, - начинает она, - бывший военный. Каждый спор у нас может закончиться грубой перепалкой, в которой нередко перепадает и детям. Он не был таким при нашем знакомстве, но я полюбила его за силу, которую носил уже лишь своим видом и взглядом. Я хотела быть укрыта за спиной сильного мужчины всегда, сама, не заметив, как с годами влюбилась в его кулаки. Я их просто не замечала, ведь они всегда сначала ниже глаз, а потом вздымали так неожиданно перед ними… - Он вас бьет? – В шоке шепчет Чимин, встревоженно повернувшись к ней лицом так, что волосы под ветром начинают застилать мягко глаза. - Иногда, уже реже… но как же он по старой привычке меня целует после, падая на колени и плача. Знаешь, он шепчет мое имя и просит не забывать того, в кого я влюбилась изначально. Ведь стал таким не по своей воле – его изменила ужесточенная служба, точно такое же отношение и к нему от выше поставленных органов, забрав всю нежность, которую он хочет ради меня вырывать из себя всеми силами снова. Он просто слишком долго был среди боли, научившись огрызаться и защищаться, выработав привычку ко всем, кто даже с ним хорошо общается. – Женщина делает последнюю затяжку и «стреляет» окурком в воду, вскидывая глаза на Чимина после. - Я любила и люблю его все еще больше жизни, потому что помню, что увидела в глазах в первую встречу. Как и сейчас - я для него единственная надежда на возвращение. У тебя же тоже есть такой человек? Твои номера… Чимин, никто самостоятельно не поставил бы такой номер, если бы не любил и одновременно не был одержим до перехваченного воздуха важным человеком. Что-то было у тебя в прошлом такое, как в каждом твоем выходе на арену ты жаждешь среди своих белых лент затеряться. Чимин лишь кивает, поеживаясь от мурашек. - Ты тоже для кого-то надежда на возвращение, а я не поощряю боль, даже не имею права свой собственный пример приводить для учения… - Он не делает мне больно физически, - задумавшись, выдыхает Чимин, - и каждый номер – я желаю закрыть его и себя этими лентами, будто невидимкой. - Он? – Женщина приподнимает уголок губ, смотря из-под ресниц на него, - так это, всё-таки, брат Виена не даёт тебе дышать? - В каждый мой подъем под купол цирка, я хотел однажды увидеть его в зале среди остальных. Но нам было нельзя. - Кто сказал? - Я. Ачжумма не выдает никаких эмоций, поглаживая перила в задумчивости. - Этот человек – твоё прошлое, от которого я тебя укрыла? Чимин кивает. - Он опасен? - Настолько, что я люблю его больше жизни, зная, как он бесподобно целует меня после всего, - почти такими же словами женщины отвечает Чимин и видит в ее глазах растерянность, ведь она открыто сказала, что не оставит ни за что своего мужа, даже если есть боль. У Чимина она другая, хуже избиений, которые тоже прошёл когда-то. Его печаль материальна всем образом Юнги с ранами, слезами и вынужденной грубостью, ведь Чимин вздумал его вновь оттолкнуть, но не вышло. И никогда уже не выйдет, будто, убегая от собственного хвоста, что сроднился с телом и преследует везде, куда пойдешь. Грубо сравнивать Юнги с хвостиком, но так и есть – он даже сейчас ощущается в соленом воздухе, атмосфере неполноценности Чимина, которому некомфортно без последней составляющей в теле. Он стал бабочкой, да вот только свой кокон любит вспоминать и больше всего хочет пристроиться вновь рядом в умиротворении. Свобода хороша – небо открыто, хоть лети куда хочешь, а она так обширна, упоительна, но одному здесь очень, порой, страшно и одиноко. - Ты хочешь уйти из цирка? - Нет, но и укрываться я больше не хочу. Не хочу и вас обрекать на заботу обо мне и к каждому приблизившемуся ко мне присматриваться с подозрением. Я и так много жизней затронул своими «трагедиями». Меня не могут опекать столько людей, я даже сейчас еле позволил… Юнги, - тихо признается, все же, он, - решить за нас двоих все. - Если люди не держались бы вместе и не помогали – мы до сих пор бы были пещерными. Чимин, я помогала другу в просьбе, а сейчас уже действую по своей воле. Все в порядке, если ты хочешь этого, спасибо, что поделился. Мне нисколько не обременительно помогать тебе, но, если никто, кроме Мина, тебя не укроет лучше – иди на это. - Он приедет за мной на Чеджу, - будто, вновь по старой привычке отчитываясь, Чимин делится с ней. - Если ты будешь с ним в безопасности, то все нормально, - вскинув руку, Йоко-ачжумма треплет его по щеке, - ты тоже должен быть счастлив, осчастливив мой цирк своим приходом шесть лет назад. Это было похоже на сделку сначала, но с тобой приятно иметь дело. Уверена, Мин Юнги купился на это тоже.

●~♔ Конец недели ❀~●

- Зарядил так, что через час точно проливной стеной снесет все, - выглянув из окна фургона, где все, кто успел, втиснулись внутрь для совместного ожидания конца непогоды. С самого утра льет так, как даже люди в цирке после представления на Чеджудо не стремились быстро покидать крышу шатра. А артисты, сокрушаясь на график и отмену парома сегодняшним вечером, приняли судьбу, что домой придётся возвращаться только завтра. И теперь они все кучками сидят по машинам на острове, в прицепленных фургонах, и просто болтают, едят с перерывами в осмотр за окна на ливень. Чимин грустнее всех в отдалённом углу чьего-то фургона, где обычно пользуются кухней все, так как основная еда и столовая под навесом в хорошую погоду тут. Он плохо фокусируется слухом на внешних разговорах, смотря в окно, где дальше прибрежной полосы не видит ничего. Даже моря, в которое крупные капли с неба добавляют еще больше жидкости. «Он точно не смог бы добраться», - жалостливо думает сам себе, выдыхая и припадая левым виском к стеклу, вспоминая последний разговор с Юнги вчера по телефону. - Чимин-и, иди поешь. Не стоит сидеть там одиночкой и грустить. Даже выпивка есть. – Зовут ребята, выступающие клоунами и тренерами для животных. - Не хочу, спасибо. – Мямлит Пак, как несколько девушек досадливо оборачиваются на него и только через некоторое время оставляют в покое. Вскоре, смирившись с тем, как застряли на этом острове до завтрашнего дня, ребята принимаются за алкоголь и слегка расслабляются, даже включают тихо музыку. Как-никак, а они отлично выступили в очередной раз, который нужно отметить. Только Чимин решает забраться с ногами на сиденье, вновь припав к окну, как в дверь фургона стучат. Пришедшему открывают дверь, впуская с каплями дождя. - Эй, Чоуи, ты к нам? Где остальные, чего вы там сидите отдельно? - Нет, у нас веселее: карты, пиво и чипсы, - машет Чоуи, откидывая сырой капюшон и тут же находя Чимина взглядом, - какая-то машина приехала в наш кемпинг. И человек из нее ищет тебя. Йоко там уже ястребом, даже без зонта поскакала узнавать, может, насчет парома. Чимин, как застыл с ногами приподнятыми, так и не отмирает, пока сердце не ухает в надежде. Он даже не обращает внимания, как быстро вдевает обувь и мчит к выходу мимо удивлённых ребят, что кушают. - Постой, Чимин, зонт-то возьми! – Летят ему голоса, но Пак выбегает прямо так с легкой ветровкой, надевая по пути криво. Дождь стихает постепенно, как специально: он издалека видит чужую большую машину, а рядом с ней Юнги под зонтом, общающегося в легкой улыбке с ачжумма. За Чимином выбегают двое с криками обеспокоенности, раскрывая зонт над головой, как он просто замирает на полпути и встречается на расстоянии взглядом с Юнги, смотрящего через очки и обратившего внимание на шум. «Мой…». - Что за красавчик? – Долетает вопрос до Чимина от девушки-гимнастки, прижавшейся рядом под зонтик. - Кто это? – Слышится от второго, парня, который держит сам зонт над Чимином и ними. – На тебя смотрит, Чим. А Пак молчит, сдерживая собственное море стихии внутри, пока вглядывается в Юнги. Тот тоже еле отводит взгляд, осмотрев Чимина на наличие его всего в полный рост, распрямляется в спине, слегка почтительно кивая ачжумма, и идет навстречу с зонтом к ним. Что первое отказывает от осмотра мужчины напротив, Чимин разобрать не может, потому что Мин сбрил щетину, привел в порядок в причёске каштановые волосы - даже сейчас они под дождем слегка намокли, но не сделалось хуже. Небесного цвета рубашка с закатанными до локтей рукавами и удобные брюки из немнущейся ткани для передвижения в машине, но не теряющие своего строгого вида. Он похож на того, кто путешествует на яхтах и лучших машинах, даже не боясь какого-то дождя, потому что скроется где-нибудь на вилле позже. И вновь смотрит так строго прямо в цель, как однажды в театре взмыл вверх глазами на Чимина и расписался: «Вы станете моим капо…». Таким именно он опять чудится Чимину, что расплывается непроизвольно в теплоте и легком смущении, как этот мужчина – его, как романтический образ бывшего дона ожил вновь. Он приехал за ним – то и доказывает, когда приближается и безмолвно показывает перебежать к нему под зонт. Чимин делает шаг, как в пропасть, отстраняясь от подоспевших с помощью и таких же притихших ребят с вида Юнги напротив. Выходит быстро из-под укрытия, ныряя под зонтик к Мину, смотря глаза в глаза преданно, отвечая на роспись безмолвно: «Я твой капореджиме навсегда». Чимина бросает на все уровни, что ниже земли послойно, а воздух сделался вокруг даже с какими-то примесями, отбирающими кислород. - Ты готов ехать? – Чуть тише обычного своего голоса произносит Юнги пленительно. А у самого в тёмно-карих глазах: «Я здесь, ты разве сомневался, что эта погода остановит меня? Я обещал - значит, сделаю». - Да, - кивая, шепчет Пак, затем начинает моргать, потому что, как чудо чудное увидел, и ослеп на неисчислимое количество времени. Прощаясь простыми махами рукой с ребятами, стоящими в недоумении, куда уводит этот мужчина Чимина, он придвигается чуть ближе к Мину в доверии и ощутимом тепле. И, всё-таки, Чимину комфортнее в любой точке мира, лишь бы рядом был он. Лишь бы находиться под одним зонтом и верить, что тот укроет от всего и всех. Уже издалека видит, как владелица цирком рассматривает их и кивает на все ранее слова Чимина. - Приятно было пообщаться и познакомиться, - вежливо произносит Юнги Йоко-ачжумма, что стоит у их машины и неспешно курит. Оглядывает открыто обоих, а еще в одной привычке – дергает левым уголком губ, когда ее что-то интересует. - Взаимно. При встрече с Виеном обязательно расспрошу, почему скрывал такого красавчика брата. Чимин заливается вновь краской при этих словах, когда женщина слишком быстро сверкает ему глазами с открытым текстом. Хоть как-то попрощаться, он просто подходит к ней и хочет поклониться, но ачжумма сама хватает его в охапку и желает хорошего пути. - Езжайте, - шепчет ему на ухо заговорщицки тихо, - мне еще слюни подтирать у девочек после появления твоего ненаглядного. Еще и скрывал такого, наговорив мне непонятностей. Бегом и в припрыжку. - Йоко-ачжумма, - ноет Чимин, выдыхая и вздыхая. - Не надо мне тут на жалость давить. Езжай, но помни мои слова. Юнги ожидает рядом, не мешая их тихому диалогу в объятиях. - Вернешься в цирк? – Напоследок с надеждой спрашивает Йоко. - Да. - Не сомневалась. Береги себя, - прищелкнув его по носу, она устремляет взгляд за спину Чимина и обращается к Юнги неподалёку, - прекрасные розы прислали, Мин-сама. Откуда такие? Юнги перехватывает зонт в другую руку, скосив взгляд на Чимина и только улыбается влюблёнными глазами слишком красноречиво. - Что он с ними сделал, прошу поинтересоваться? – Смотря на него, обращается, как бы, к Йоко- ачжумма. Теперь она молчит с явной таинственной улыбкой, рассматривая красивых людей перед собой. Уж она-то точно знает, и не только она, но и все, кто был сейчас семьей ему в цирке – запомнят тот вечер. Вечер, когда они все в очередном турне расположились на пустой арене и с усыхающих уже в неделю многочисленных цветов аккуратно собирали лепестки, которые Чимин решил сохранить до случая. Вот тогда-то все и поняли, что у Чимина есть кто-то очень дорогой, а Йоко-ачжумма видела его улыбку и благодарность за помощь всем-всем.

●~♔❀~●

Включив обогрев на полную, Юнги щурится на дороге и аккуратно выкручивает руль. Чимин ощущает себя в большой коробке, а не в автомобиле из-за простора салона и масштаба самого острова вокруг. Они едут сквозь зелёные луга и обширные цветочные поля, удалившись от кемпинга на десять километров. - Куда мы? – Наконец, смело спрашивает Чимин и привыкает к мягкости сидения. – И где твоя охрана? - Охраны нет, потому что я еле сам выпросился на последний паром. – Но Чимин не верит, потому что Юнги задумал точно что-то другое, вновь как с бухтой. – Едем в небольшой санаторий на этом острове, туда уже прибудет моя охрана, и нас вообще уже ждали к обеду. Но, судя по погоде, - Юнги выглядывает вверх через переднее стекло, где дождь вновь усиливается в ливень, - до завтра не дождутся. - Размыло дорогу? - Я ничего не вижу. – Прицыкнув, говорит Юнги, включая другую передачу скоростей. – Взял на прокат отличную машину, а сам и дальше носа не вижу. - Давай остановимся, не паникуй, - Чимин позволяет себе протянуть руку и положить поверх его прохладной ладони на руле. Среагировав, Юнги кивает и с прищуром на стекло пытается нормально припарковаться где-то у обочины. Вскоре он и вовсе машину притормаживает у небольшого утеса в леске, как, даже если кто-то проедет в этой глуши, они им не помешают. Выключив зажигание поворотом ключа, он с выдохом откидывается на сиденье и прикрывает глаза. Как-никак, но он за рулем весь день, сначала вообще потратив все нервы, чтобы попасть во что бы то ни стало на Чеджудо последним паромом в начинающуюся непогоду, а после еще петлял с картами в поисках лагеря цирковых. А еще все эти важные дела в Сеуле под прикрытием и перебежками с охраной, но он их обсуждать и обдумывать не хочет пока, даже с самим с собой. - Устал? – Шепчет Чимин, повернувшись боком на сидении и припав головой. До сих пор ещё не верит, что Юнги ничего не останавливает, если он чего-то хочет в определённый момент. На вопрос, который и так слышит столько лет, Мин кивает один раз, но глаз не открывает. - Как ты сам, малыш? Все было тихо? – Спустя промежуток спрашивает он. – Тебе тоже нужна охрана. - Мм… да, наверное, тихо. – Чимин мнется и тут же отвечает решительнее. - Но сейчас еще лучше, ты же знаешь… и без охраны, что помешает. Юнги приоткрывает глаза, немного напрягаясь от первой услышанной интонации, как еще и не умеет с возрастом выметать усталость из тела очень быстро. Он стал слишком ослабленным физически. Повернув только голову в сторону Чимина, с пленительной тягой рассматривает его и гадает. Тот делает тоже самое взглядом, вселяя уверенность, как ничего не произошло. - Почему так смотришь? - Красивый такой, - искренне шепчет Чимин, тоже не спеша двигать хоть какой-то конечностью. Сегодня он уже готов свалиться на ночлег где угодно, так как выложился в выступлении из последних сил. - Всего лишь старый я. – Скромно комментирует Мин. - Именно: всего лишь ты. – Почти еле контролирует голос Пак. - Будем спать здесь. А завтра поймешь, что я задумал. – Проговаривает хрипло Юнги, наслаждаясь атмосферой. – Надеюсь, нас поймут и примут. Дождь стучит неистово в стекло, жар в машине сгущается лишь от их дыхания: Юнги барабанит в такт непогоде по рулю с осмотром вперед, Чимин туманится взглядом на его пальцах, думая про них такое, за что стыдно каждый раз. Согласно кивая, потому что уже дал добро на все еще заранее, Чимин укладывается боком и просто смотрит на тело Юнги сверху-вниз неторопливо. Заснет – не заснет, не знает. Лишь бы явь эту красивую наблюдать подольше. «Пожалуйста, иди ко мне», - молит Чимин его профилю, но сам не решается. То ли Юнги умеет слышать мысли, то ли Чимин опять одними глазами научился разговаривать, но Мин вновь поворачивается и пристальным взглядом считывает все. - Черт возьми, малыш, - в тишину машины выдыхает он. Поддается, привстаёт на полное падение сердца Чимина куда-то вниз, тянется в его сторону и тут же рычажком откидывает спинку кресла под тупым углом назад. С шумным выдохом Чимин повинуется плоскости, на которой оказывается в откинутом состоянии, и сразу вскидывает руки к Юнги, перебравшемуся сверху. Пленительный и красивый до мурашек в своем обновлённом внешнем виде, как Чимин открыто пялится с желанием и неверием, как он все еще весь его. Мин теперь не ждёт речей или разрешающих взглядов, устав уже много за всю жизнь разъяснять, когда сам, взрослый и самостоятельный - и тут же целует слишком откровенно похотливо раскрывающиеся губы в желании его одного. Юнги это льстит до мурашек каждый раз, когда нежно проскальзывает языком через жар дыхания и улыбается на поцелуй. Обаяние Чимина в такие моменты начала - великолепно, но его собственное – просто убивает наповал, ведь Пак под ним призывно стонет до триггеров от слабости и неконтролируемого рвения с самой встречи глазами сегодня.

Для атмосферы: «The WEEKND - Devil May Cry»

Не будет напрасным, Скрыть свою боль А ещё любить то, что полыхает, И набраться смелости, чтобы вернуться

Приятный стук капель дождя снаружи сменяется чувственным звуком неторопливо слившихся губ двоих изнутри машины. Сквозь контакт Чимин приоткрывает глаза и меж ресниц рассматривает пленительную красоту Юнги. Расстёгивание рубашки Мина уже заученным пунктиком происходит из-под рук Чимина, утыкающегося, тянущегося в ответный поцелуй с хриплой жаждой. Юнги его руки поглаживает прямиком по предплечьям, перемещается обеими ладонями к лицу и опрокидывает под себя в наклоне, будто, выпивает из ручья живительную жидкость. Нет слов, которые бы описали и спасли их любовь, но есть именно эти подхваты, сжатия, оттягивания, поглаживания и скольжения по приятной, открывающейся под рубашкой и покрывающейся мурашками коже. - Хочешь? – Отстранившись на томительные миллиметры между губами, интересуется Юнги. - А ты? – Чимин заглядывает в глаза, между делом расстёгивая его рубашку на последней пуговице и открывая изумительный вид на оголенный торс. - Где угодно и когда угодно, - таким призывным тоном, что тянет живот в муторном желании, глухо отвечает Мин. Чимин все равно без уговоров нетерпеливо уже бренчит его пряжкой ремня, впиваясь пальцами в ткань и стягивая до коленей вместе с боксерами. - Мог бы и не спрашивать, - тихо сам себе подтверждает с улыбкой Мин, рассматривая, как Чимин начинает ёрзать и прикусывать губу на оголённый открывшийся вид. - Черт возьми, - шепчет он, сглатывая на привставший немного член, затем глядит на Юнги и прямо под ним приспускается по сидению почти в лежачее положение, - любимый, почему у тебя все такое красивое? Вздернутая бровь и ласковый, томный прищур раскосых глаз рисуют выражение страстного лица, как у Чимина сводит каждый палец на ногах. Юнги приподнимается с упором на колени раздвинутых бедер по обе стороны от него и под этим взглядом жаждущего его Чимина приступает к эрекции рукой. Как же Пак на него смотрит… никто так не умеет и даже не пробовал, заводя сходу лишь заволакивающими, прикрытыми и блестящими зрачками, в которых бездонные озера любви и страстного откровения, как Юнги для Чимина – истинная красота в голом виде. - Любимый, не так, - шепчет Пак, мотнув через несколько минут головой в несогласие. - А как? – Тихое эхо со стоном, потому что Мин остановиться уже не может. Поддавшись на сидении, возвращая себе вертикальное положение, Чимин подхватывает аккуратно ладонью его член теперь сам, наклоняется корпусом и горячей влажной дорожкой языка тут же проходится от головки. Вновь обратно вдоль выставляющихся вен и звучными поцелуями несколько раз почти в самую уретру, а после в уздечку и вокруг по миллиметру мягко и тепло влажными губами. - Вот так, - с наслаждением выдыхает Чимин и ластится с любовью дальше. – Как же я скучал по нему. Юнги открыто пялится и просто, как мальчишка, втрескивается в него снова и снова. Даже руки отпустил вдоль туловища из-за слабости перед ним, не веря, как можно так всепоглощающе любить каждую частичку чьего-то тела. - Малыш,... ты прекрасен. У Пака закрываются глаза от своего ласкового прозвища его хриплым голосом и удовольствия, хотя он делает это Мину, пока не получая ничего взамен, но насколько же наслаждается каждый раз, когда его Юнги хорошо. За прикрытыми глазами – пелена, в ушах – шум дождя за пределами машины и глухой хлопок от ладони о стекло, потому что Юнги неконтролируемо захотел схватиться хоть за что-то после кругового движения горячим языком по набухшей головке. Чимин эти попытки прерывает, самолично его ладонь к себе на волосы водружая, мол, я на что тебе и под тобой, как Мин следом погружается в пряди и почти насаживает лёгким упором его губами на себя. - Прости, но я хочу глубже, - то ли хрипом, то ли выдохом шепчет он. – Ты такой нереальный с этого ракурса, Чимин-и. Чимин в передышку толчков и собственного насаживания губами сквозь предэякулят с капельками слюны освобождает его орган, чувственно целует и проводит языком по всей длине. Заглядывая из-под низа глазами, где нет ничего, кроме еле дышащего Юнги перед собой, Пак медленно берет вновь, но теперь глубоко до дерущей глотки. Его волосы тут же тянутся за нетерпеливой рукой Юнги, а затем в нежном поглаживании путаются, ведь Мин даже толчки подстраивает аккуратно и внимательно. Контролирует глубину, сквозь ресницы рассматривая такую красоту, которую никому никогда не покажет и не отдаст.

Лица в толпе, Лица в толпе снова заулыбаются, И дьявол может заплакать; Дьявол может заплакать на исходе ночи.

Чимин все еще, не забывая, показывает, как может любить и не брезговать – потому что это все уже давным-давно стало, чуть ли, не родным и собственным. Руки Пака смещаются к своим «оковам» из штанов – и он, как от самого настоящего эротического фильма, хочет неминуемого удовлетворения себе. Еле расстёгивает ширинку, тут же глубже пальчиками забираясь в ткани и постанывая, потому что хочет-хочет-хочет. С молитвой вскидывает взгляд на Юнги о деликатной помощи, как тот просто содрогается от пупка и ниже. - Чимин-и, - Юнги наблюдает осоловело его попытки удовлетворения, зачёсывая Чимину волосы назад и толкаясь меж упругих губ, - сейчас, еще чуть-чуть… ты не представляешь, как выглядишь. Пак с вопросом в глазах приоткрывает шире веки и ожидает разъяснений, заглатывая с легким покашливанием. - Так любишь его? – Сдержав подкатывающий стон, с любовью интересуется Мин. А рот Чимина занят, но он находит способ лучше признаться любви члену Юнги: вынимает, выпячивает губы трубочкой и легким ветерком обдувает головку, как бы дразня и вообще возбуждая до отказа столь скромным жестом. Хочет показать насколько Мин для него лёгок и прекрасен даже сквозь года. - Очень, - страстный шёпот. Мин бесповоротно уже мысленно кончается на этом, поддавшись вперед, толкнув его за плечи обратно в сиденье, стянув брюки и перехватив правой рукой теперь орган Чимина. - Расслабляйся, мой Чимин-и, ни о чем не думай. Я хочу тебя любить по сантиметрам. Бедра того сами раздвигаются в стороны до преград из двери и коробки передач с разных сторон – но этого достаточно, чтобы в спазме содрогаться телом. Чимин извивается и забрасывает руку назад к подголовнику, хватаясь за железную перемычку, а толчки сквозь теплый кулак Юнги растут с прогрессией. И он стонет – скованно, но стонет так сладко и страстно. - Громче, - шепчет Юнги, просто не веря, как слышит самый лучший голос на земле для него, - я хочу слышать только тебя и ничего больше всю жизнь. Бросая вызов дождю, Чимин под участившиеся движения его руки извивается на сидении, хаотично стягивает футболку до горла, содрогается прессом и стонет протяжно в потолок с закрытыми глазами. Не имитирует – никогда этого не делал даже, сбив личный допустимый уровень децибел громкости звука. Сам же стучит ладонью по стеклу справа от себя и тут же скользит вверх-вниз пальцами с рисующими разводами на влажном окне. А у Юнги сносит крышу от этого, и он быстро перехватывает их, скрещивает и вновь закидывает назад ему за голову. - Трахни меня,.. сильно, быстро, сейчас же хоть чем-нибудь, любимый, - непроизвольно выдыхает слова с самого кончика языка, который Чимин следом выставляет навстречу Юнги. Изгибается в пояснице, ногами окольцевав его бедра. Мин в полном подчинении просто с этого вида под собой, от каждого слова в головокружении, как наклоняется и тут же принимает в себя всю длину алого языка. Тащит до конца его брюки, беспорядочно кинув на свое сиденье вбок, после членом скользнув вдоль упругих ягодиц. Кое-что его останавливает - и он сладко чмокает обессиленного Чимина несколько раз, а затем поворачивается к бардачку. Слегка ухмыляется, вспомнив совет Виена запастись кое-чем. У Чимина голова кругом, когда он в минутную передышку стаскивает с себя остаточную вещь через голову, глаз не отрывает от капающей смазки на длинные пальцы Юнги. «Ах, да…», - мысль кажется настолько сладкой, как Чимин от нее становится липким в воображении. - Повернись, - тихая просьба.

Свет пробьётся сквозь дождь, И небеса услышат, Как другие выкрикивают твоё имя, Дом снова станет домом…

В ломаном состоянии Чимин на сидении переворачивается, уткнувшись лбом в подголовник, раздвигает бедра и обхватывает сиденье в объятии. - Не бойся, - проведя двумя пальцами вдоль трясущегося легкой волной позвоночника, доверительно произносит Юнги. - Это не от страха… - шепчет Чимин. - М? - Просто я так тебя люблю, Юнги, - так тихо, что дождь забирает слова, Пак признается куда-то вперёд без контакта глаза в глаза. – Я просто не верю, что могу такое испытывать к кому-то. Улыбаясь с восхищением, Мин поглаживает его ягодицы, оттягивает мягкую кожу, наклоняется и звучно целует влажной дорожкой. - Я люблю тебя, прости меня за все, любимый, - повторяются слова и лёгкое дрожание в стыдливой позе, но очень любимой для Юнги, ведь он продолжает целовать его ягодицы, участки кожи с трепетом. А Мин не предупреждает никогда, поэтому невозможно просчитать каждый его шаг: как и пальцы, что с прохладой смазки погружаются неторопливо меж ягодиц. - И я люблю тебя, - в самое ухо с нежным поцелуем. – Прости, что не забрал тебя раньше задолго до всего, что пережили. Чувственные толчки длинными пальцами в ощущении наполненности вызывают бесстыдные всхлипы, от которых мурашки бегут за их порочность. - Юнги, быстрее… еще. – Заскулив, прикусив губу, Чимин заглядывает через плечо. Упираясь почти головой в потолок машины, Юнги снова наклоняется, полулежа пристраивается вдоль выгнувшегося позвоночника Чимина сверху, утыкается губами в пряные пряди волос и почти прикусывает их на пробу. «Сколько раз я вдыхал ночью цветы, не ощущая этого запаха - и сколько его сейчас, что можно задохнуться навечно». Мин, словно, заведённый начинает рукой с тремя пальцами толкаться и наслаждаться, как из-под его кисти Чимин непроизвольно выстанывает самый лучший звук. Пак нежен и нетерпелив, под каждым углом, сведением и разведением пальцев изнутри реагирует по-разному: вздрагивает, руками сжимает и оттягивает обивку подголовника, наклоняет голову и глухо стонет уже куда-то себе на грудь. А Мин качается сверху на его неспокойном теле, продолжая погружаться пальцами до упора с шумным хлюпаньем.

Они будут радоваться твоей победе, Улыбка вернётся к ним благодаря тебе, Мир легко падёт к твоим ногам, Как и я…

- Я снова забираю тебя до утра, - с любовью шепчет в лопатки Мин. Чимин больше не может без его глаз, губ, дыхания прямо в лицо, избившись и стерев до больного ощущения соски о сиденье. - Юнги,.. - самый настоящий больной призыв. - Что, малыш? - На себя. Посади меня на себя, ах-х. Как так быстро научились менять позы – вообще неизвестно, когда только одни мысли не прерываться. Юнги теперь раскидан в конечностях до непозволительных мыслей под ним, рисуясь с таким телом сексом во плоти: на нем абсолютно ничего, но на нем все, что хочет и любит Чимин. Одних прикрытых глаз с поволокой и призывных раскрытых губ хватает, когда Мин надевает, прикрывает единственным презервативом самое желанное для Пака. Скользнув пальцами после по собственному прессу с полоской из тёмных волос у паха, Мин встречается с глазами, где душа отдана и раю, и аду. Там все настолько бескрайне и красноречиво. - Малыш, надо, - шепчет Юнги на надувшиеся губки Чимина, что ожидает и реагирует каждый раз на презерватив по-своему. - Не те ощущения, - бубнит тот, поглаживая его напряженные бедра. Доведя до основания резинку, Юнги вскидывает очередной на него пронзительный взгляд, подбородком подталкивая садиться уже верхом и прямиком куда нужно. - Ох, дон Мин, не делай так… - постанывает в ожидании Чимин и гладит сам себя по груди, животу. Компромисс – их идеальное и разрушительное, когда сходятся или расходятся в чем-то. Но все равно остаются, как-то, вместе. - Сделай так, чтобы я ощутил тебя даже через него. Мои пальцы сжимал мышцами так, что хрустят теперь, - и Юнги демонстративно скрещивает их в замке, выгибая с хрустом вперед ладонями. - Ты понимаешь, что это, пиздец, как сексуально, - взбирается с шепотом лучше Чимин на него, пристраиваясь под нужным углом. - Тебя все во мне так заводит? Для ответа нужно отдельное время, которого у Чимина катастрофически нет, ведь он изнывает от влажности под собой, поэтому просто с красноречивым взглядом: «Да, Мин Юнги, все до отказа», насаживается с помощью его рук на ягодицах. Толкнувшись по неволе, потому что тоже хочет безумно, Юнги входит членом глубоко и сразу с собственным стоном долгого ожидания. В отличии от Чимина он чувствует его распрекрасно всегда, хоть с этим латексом, хоть без – одной горячей и влажной волны хватает, чтобы выгнуться и только молиться, как бы орган пережил так много колоссально приятного воздействия. В чувственности, когда оголен до души, Чимин наклоняется и прячется в его шее с мягким захватом в пряди волос. - Такой нежный, когда стесняешься, - дразнит Юнги ему в щеку, чмокая. - Такой безумный, когда переполнен, - в ответ тоже дразнит Чимин. – Освобождай все… С нахмуренным носом от фантастического воздействия внизу Юнги, не сдерживаясь, ускоряется бедрами и вгоняет член. Держится исключительно за его ягодицы не потому, что не за что, а потому, как обожает сам контролировать волновое дрожание, схожее с неким танцем тела. Ему даже дышать тяжело не оттого, как Чимин грузно припал на него, а оттого, как с бухающим сердцем от счастья держит «свое»: Юнги делает еще несколько насаживаний и скользит ладонями к лопаткам, как бы всей длиной рук окольцевать его. Он снова тихо всхлипывает, сглатывая слезы и слыша отголоском признание в любви Чимина непрекращающимся реквиемом.

История, сотворённая тобой, переживёт века, Просто научись любить боль и быть терпеливым.

- Любимый, все хорошо? - Чимин прямо у своего уха слышит болезненный выдох и слегка приподнимается. - Все так хорошо, - быстро кивает Юнги с красивой улыбкой сквозь мокрые глаза, непроизвольно вновь засматриваясь зрачками Пака, что еще чуть-чуть – и закатятся в удовольствии. Щеки Чимина украшаются ямочками, когда он слышит похвалу. Мягко целует упруго губами, столкнувшись тут же с языком Юнги. С применением небольшой силы он его плечи жмёт по мышцам и отталкивается именно в тот момент, когда Мин хрипит и тянется за добавкой. - Ты так быстро всегда кончаешь лишь от моих губ, - шепчет с задоринкой Чимин, выпрямляясь спиной и скрещиваясь с ним обеими руками, - пока только смотри. - Здесь ты всегда главный, - прикусывая губу от отобранного поцелуя, сверкает Мин ему глазами и гладит раздвинутые мягкие ноги. - Где? - В сексе. Ты рожден для него, как личное неповторимое искусство. Кому же так повезло?.. Чимин краснеет пуще прежнего по щелчку, сжав его кисти сильнее и поддавшись круговыми движениями бедрами. Вот только Юнги так может сорвать с места и вознести ввысь лишь словами. - Тебе, - скромный шёпот. «Я… сейчас… просто отключусь, как хорошо», - еще как-то улавливает собственные мысли Пак. Юнги с прикусом губы краснеет тоже щеками, зная и целуя само Мироздание за такого Чимина. - То есть, если я главный в этом, и, - Чимин простонав от сильного толчка в простату, опять фокусируется взглядом на Юнги под собой, - если я захочу, то могу взять тебя в любом месте? - Здесь. Ты. Главный, малыш, - утвердительно шепчет Юнги вновь, вскинув подбородок и сделав взгляд просто до невозможности томным, - не спрашивай о том, что хочешь. - Тебя хочу, - сразу рубит с плеча Чимин, поддавшись вперед к губам и вызвав в Юнги слишком большое ощущение узости. Тот сейчас убежать никуда не сможет, если захочет: руки зажаты, член в Чимине, сам Чимин на нем, только губы ещё свободны. – Я сделаю тебе так… так безумно сладко, любимый. Скоро… подожди. - Только давай на этот раз без ленты, малыш? Я хочу видеть все. - На этот раз я подарю вновь тебе твой сад, где ты меня любил. Ты должен тоже это испытать на себе, став главной розой и для меня, - эхом с утихающим дождем снаружи и с жаром в мокрые губы шепчет Чимин, ускоряясь в ритмах под собой.