Переломанные

Выходить на курилку после каждой пары стало какой-то дебильной традицией. А Агата с Надей традиции чтили, как оказалось. — Тебя не было вчера, — как бы невзначай бросила Савицкая, активнее вертя в руке зажигалку. Короткий кивок в ответ оповещал о том, что дальше эту тему развивать не намерена. — Я скучала, — Надя не отступала. — Моя ж ты зайка, — хмыкнула Ланская, делая глубокую затяжку. Поморщилась, почувствовав горький вкус фильтра на губах. Перестаралась. Надя неожиданно обхватила руками её талию. Получилось чуть ниже из-за разницы в росте. Чужие объятия казались липкими и совсем неуместными, но Агата сдержалась. Понимала, что душевная организация у девочки чересчур тонкая. «Странная, но смешная», — заключила про себя девушка, швыряя окурок в урну. *** Душно. Введение в журналистику кажется чем-то абсолютно пресным, но Ланская переступает через себя и пишет каждое слово мужчины уже преклонных лет, периодически что-то подчёркивая. Кончик ручки застревает между пухлых губ. Чуть покусывает. Время тянется вязко и, кажется, катастрофически медленно. Облегчённо выдыхает, понимая, что не одна. Лерка, кажется, еле дышала, практически вырубаясь на плече у Анисимовой. Рядом сидящая Надька просто смотрела в окно. Другие либо не попадали в поле зрения Агаты, либо очень мало её интересовали. Алексей Фёдорович, кажется, свыкся с мыслью о том, что его никто не слушает, и она его особо не напрягала. Заговорился о чём-то с Кариной — странноватой девочкой, которая имела отвратительную привычку подолгу смотреть в чужие глаза, красила веки чёрными тенями, а губы алой помадой, причём всё одновременно, и считала, что секс до свадьбы — это грех, яро доказывая свою позицию всем вокруг. А ещё крайне редко писала что-то в их общем чате, но если писала, то дополняла каждое сообщение довольно красноречивой точкой в конце. Даже смайлик. — В столовку не хотите? — Ася грамотно воспользовалась ситуацией. — Можно, — кивнула Агата, а Надя тут же с ней согласилась. Анисимова подметила и нахмурилась, Ланская повела бровью. — А ты? — Ася ткнула в бок рядом сидящую Леру. Девушка откинула длиннющие русые волосы назад. Ланская отметила сильно посечённые кончики, но отдернула себя, решив, что придираться к такому даже про себя очень странно. — Не хочу на английский опаздывать, — буркнула староста. — Она кажется сукой. Агата невольно усмехнулась. — Да просто требовательная, — душевный порыв Агаты заступиться, к сожалению, не был проигнорирован. — Ага, — Ася поддержала, попутно протирая очки. — И похуёвее видели. Ланская разгладила невидимые складки на кожаной юбке и медленно выдохнула. Почему-то английский теперь не вызывал стойкого нежелания посещать занятия, а казался вполне себе терпимым. Странно. *** Светлые волосы в третий раз заправляются за ухо. Привычке уже лет пятнадцать, если не больше. Когда нервничает, заправляет чаще. Когда говорит по телефону с женихом — практически не прекращая. — Дим, у меня через пятнадцать минут пара начинается, — для него подбирает чересчур слащавую интонацию. Он обожает, Олеся — терпеть не может. — Ты допоздна сегодня? — скучающим тоном интересуется мужчина. — Нет, до четырёх, — блондинка не понимает, когда ежедневные звонки по ощущениям превратились в допрос. Или, может, дело не в нём? Мысль тут же отгоняется, не успевая задержаться в черепной коробке. К чёрту её. — А, ну хорошо. Посидим наконец-то вместе, — теперь Дима меняет тембр на слащавый, а девушка сдерживает рвотный позыв. — Мне есть, что с тобой обсудить. — К ребёнку я не готова после случившегося, — слащавый тон вмиг меняется на ледяной. — И не знаю, буду ли готова вообще. Вопросы остались? — Лесь, ну ты же понимаешь, что так вечно продолжаться не может, — нотки раздражения в голосе человека, которого знаешь четыре года, распознать нетрудно. А хотелось хоть раз услышать нотки понимания, но она, кажется, давно оставила эти попытки и перестала тешить себя нелепыми надеждами. — До вечера, — чувствует, что оборвала слишком грубо, так что приходится выкручиваться: — Люблю тебя. *** — Люблю тебя, — с улыбкой протянула Надя, глядя на то, как соседка по парте вырисовывает что-то на тетрадном листе. — Почему? — чистый интерес берёт вверх над недоумением и желанием поскорее вернуться к бессмысленным каракулям. Надя пожимает плечами, поправляя объёмный ворот белоснежного свитера, так резко контрастирующего с тёмно-каштановыми, почти чёрными волосами. — Ты слушаешь меня всегда, никогда не перебиваешь, — пролепетала Савицкая. — До остановки провожаешь иногда. Густая бровь взлетает вверх, и лишь она выдаёт истинные мысли Агаты по этому поводу. — Какая ты неприхотливая, — прикусывает губу, раздумывая, правильно ли подобрала слово. Надю обижать совсем не хотелось, но переходить на тот же уровень нежности не хотелось ещё больше. От неловкой паузы спасает приход Костюченко в аудиторию. Пара кажется не такой тягучей, как введение в журналистику, так что Ланская даже испытывает что-то, отдалённо напоминающее облегчение. Вновь чувствует на себе взгляд, но намерено не поднимает глаза в ответ. Сегодня не хочется. Субботина читает про важность института семьи с крайне дерьмовым акцентом, а ладонь сама по себе тянется к телефону. Вновь будто бы спотыкается о голубые глаза напротив. Инстинктивно понимает — не надо. Рука ложится на стол, а телефон — в карман. Видит на лице Костюченко что-то похожее на победную ухмылку и невольно ухмыляется сама. Олеся вынуждена отвлечься, хотя ей кажется, что отвлекаться почему-то не слишком хочется. Начинает дискутировать о чём-то с запинающейся Лерой, понимает, что с её знаниями нужно как минимум перейти на русский, а как максимум — забить хер. Но ни то, ни другое не делает принципиально. — И таким образом, автор даёт нам понять, что всё начинается с семьи, — малахитовые глаза изучают окно без особого интереса. Блондинка не отступает. — Да, Агат? Девушка ни на секунду не теряется, хотя её сейчас будто бы грубо выравали из мечтаний и вернули в суровую реальность, которая ей казалась не слишком приятной. — Что «да»? — ни капли не растерянно, и это раздражает. Держит лицо, осанку, тембр голоса. — Согласны со мной? — яркие голубые в яркие малахитовые. — Конечно, — слишком быстро слетает с пухлых губ. Костюченко не успевает смаковать момент, и Ланская, кажется, чувствует и нисколько не жалеет. — Как я могу с Вами не согласиться? Чуть флиртующе. Олеся прикусывает губу, заправляя свой локон за ухо, Агата — наматывает на указательный палец. — Можете, — попытка вернуть привычный стальной тембр проваливается. — Не хочется, — пухлые губы растягиваются в непринуждённой ухмылке. Олеся улыбается в ответ. Голубые в малахитовые. Снова. Проигрывать не любит, да и не умеет, так что победить в своеобразных «гляделках» очень хочется. И Ланская будто бы улавливает и отводит глаза. Возвращается к объяснению очередного правила. Девушке кажется, что всего пару человек, в числе которых Агата, действительно понимают, какое окончание ставится в present continuous. — Вопросы есть? — интересуется уже в конце своего монолога, бегло оглядывая аудиторию. Вновь зелёные глаза. Растворяется. — Агата, вот по глазам вижу, что что-то спросить хотите, — решает в этот раз наступать сама. Светлые русые локоны моментально откидываются назад, идеально ровный со всех сторон носик поднимается вверх, вверх летит и левая бровь. Черты чужого лица кажутся непривычно манящими. Красивая. Безупречная. — Не хочу, — вкрадчиво, почти шёпотом, без намёка на растерянность. Уверенная. Это подкупает. И Ланская знает. — Точно? — Олесе кажется, что слишком много времени уделяется этой девушке, но об этом она подумает как-нибудь потом. Ухмылка будто бы застревает на чужих пухлых губах, отчаянно цепляясь за них. Не хочет сходить, пока не улыбнутся в ответ. И ей улыбаются. — Абсолютно, Олеся Викторовна. *** Уже дома Агата ненадолго задумается о произошедшем, но не найдёт в этом ничего странного и отмахнётся от надоедливых мыслей. Растерянно поднимает трубку телефона, видя незнакомый номер. — Ты не хочешь остатки вещей забрать? — грубый тон Яны вынуждает закатить глаза и обессиленно откинуться на спинку кресла. — Давай заеду. Ты дома? — Ланская говорит с ней крайне осторожно, зная, что любое изменение тональности вызывает агрессию. Неконтролируемую. Взгляд невольно цепляется за правое бедро и застревает на красно-фиолетовых, чуть выпуклых полосах. — Я завезу сама. Скажи адрес, — Игнатьева, кажется, начинала тратить и так небольшой запас терпения. — Пошла нахуй, — коротко, с терпкой ухмылкой на губах. Вызов отклоняется. Дышать становится легче.