Одуванчики.

1960 год.

      Вильгельм перебирает письма. Всё Сталинград. Всё от Гриши. Вдруг в руки попадает одно из свежих.

«Помнишь тот день в 55? Тогда-то мы и начали общаться хорошо…»

Дальше слова были, но голову Калининграда заполонили воспоминания: — Какого чёрта?! — Вскрикнул Твангсте, когда проснулся ночью.        Он находился в том же положении что и заснул, но память подводила. Он и во времени сориентироваться не может. Голова болит, пить хочется дико. Он быстро отстранился от Григория, и, хлопая своими янтарными глазами, убедился, что тот и сам заснул. Долго сидел, получается. Вильгельм встаёт на ноги. Спина и шея ноют. Положение во сне было слегка неудобным. Калининград обводит Волжского взглядом, закатывает глаза и кидает плед на гостя. Решил не будить, сам проснётся.       Вильгельм решает схватить костыли, он старался брать их только на улицу, но он более чем уверен, что поцелует пол без них. Перед глазами плывёт, но Вильгельм берёт их, хватает ручку двери и чуть ли не вываливается из комнаты. Оказывается на кухне. Видит на столе пустую бутылку вина и два опустошённых бокала. В голове всплывают отрывки дня. О том, что он свободно болтал на немецком, о том, как Гриша сидел и просто смотрел на него. Тогда он не задумался об этом. Головная боль пульсировала и не давала зациклиться на чём-либо. Вильгельм просто пускает руку в ящик с лекарствами. Первое что нащупывает — активированный уголь, он не думая берёт две таблетки и глотает. После берёт кружку и роняет её на стол. «Не до конца проснулся…» — думает Вильгельм, понимая, что кружка разбита. Он берёт вторую, сжимает до белеющих костяшек, чтоб точно не упала. Наливает воды. Выпивает. Наливает снова и снова выпивает. Проделывает одно и то же несколько раз. Голова всё ещё болит, но пить больше не хочется. Он понимает, что нужно присесть и проснуться окончательно.       Темнота во всей квартире давит и хочется вновь лечь спать. Он решает вернуться в комнату, чтобы не заснуть за кухонным столом. Заходит в комнату опять, дверь не запирает. Смотрит на Гришу. На лице непроизвольно появляется лёгкая улыбка. Вильгельм кидает на пол костыли и садится рядом. Он кладёт свою голову точно так же как и днём, но руку уже не обнимает. — Спасибо, что не ушёл всё-таки. — Еле слышно проговаривает тот, и вновь засыпает, но уже в трезвом уме.       Вильгельм помнит, что проснулся лёжа уже на коленях Гриши, но это было более удобно, чем на плече, так что теперь он и не думал вскакивать сразу после пробуждения.       После этого их острые углы в отношениях плавно стали сглаживаться. Началась длительная переписка. Вскоре слова становились всё более ласковыми, всё более родными. Калининград всё помнит как Саша недоумевающее расспрашивал о том, каким образом за пять лет их отношения стали такими тёплыми. Тогда Вильгельм поправлял — за три. И Ленинград окончательно терялся.

1961 год.

      Сталинград переименовали в Волгоград. Вильгельм всё ещё оговаривается, отправляя ему письма.

70-е.

      Калининград обычно в компании Гриши, либо Саши. Остальные его не интересуют и он так же никого не интересует. Разве что некоторые города из округа Григория с ним перекидывались парой слов.       Вильгельм отказывается от костылей. Наконец-то он свободно ходит. Наконец больше помощь ему не нужна. Саша счастливо улыбается, глядя на то, как Твангсте идёт ему навстречу самостоятельно. Теперь на полочке стоит фотография, а на ней подпись: «Первая встреча один на один, без тех двух помощников.»

90-е.

      Саша перестал отвечать. В стране кризис. Вильгельму ещё повезло, у него по большей части нелегальная торговля, грабежи, преступления хуже единичны. А вот Саша… Вильгельм в курсе о его репутации в стране, но что с самим Александром? Вопрос хороший. Москва… А что Москва? Вильгельм как-то поехал документы передать. Всё шло как обычно. Калининград легко находит нужный кабинет, стучится, получает разрешение и заходит. Москва сидит за своим столом. Видок у него потрёпанный, хотя он явно пытался привести себя в порядок. Вместо алых глаза на Вильгельма смотрят два голубых неба. Твангсте сначала даже теряется, он был в курсе о том, что глаза Московского изначально голубые, но из головы совсем вылетело. После Калининград замечает растерянное выражение лица Михаила. — Здравствуйте, Михаил Юрьевич. Вот документы, которые вы просили предоставить. — Вильгельм слегка замялся и, положив стопку бумаг на стол Московского, протягивает руку для рукопожатия. — Калининград. — Словно заново знакомясь, проговаривает Вильгельм. Москва тут же поменялся в лице, будто вспомнил что-то. — Да, благодарю. — Отвечает собеседник и берёт стопку документов в руку. — Извините. А вы знаете что с Ленинг-… Санкт-Петербургом? Я, конечно, знаю о его ситуации в городе, но он сам не отвечает на письма и я хотел бы знать, что с ним всё в порядке. — Нет. Мне до сих пор не известно нынешнее состояние Александра Петровича. Я планирую навестить его в ближайшие дни. Могу оповестить тебя о его состоянии, как только смогу. — Вильгельм лишь кивнул и попрощался. Было слегка непривычно слышать от Москвы речь такую… Не такую как до этого, скорее всего так он разговаривал до революции и тогда это не привлекало внимания, а сейчас… Это очень контрастировало с тем, как разговаривал Московский под влиянием власти.       М-да… Позже Вильгельм узнаёт то, что Сашу поглотили наркотики, и что нынче это не Саша Невский, это Шура Думской. Он даже приглашал его к себе «потусить», как сам Петербург выразился. Вильгельм вежливо отказывается, не хватало ему ещё накуриться до беспамятства. Вильгельм отворачивает фотографию, чтоб не видеть её больше.       И вот он снова один. Москва всё вспомнить пытается последний век, да получается плохо, всё документы, да текста своих писем запрашивает, повезло ему, что Твангсте всё хранит. С Сашей не поговоришь толком, тот под кайфом постоянно. Остаётся только Гриша. Он, конечно, пишет и писал ему, но с Александром он всё равно был ближе. Не уж то эти жизненные обстоятельства хотят, чтобы Вильгельм засыпал в обнимку с Гришей не только по пьяни? Мало ли что они там хотят. Если остаётся общаться только с Гришей, то он будет общаться только с ним, без всяких подтекстов.       И теперь Калининград сам без предупреждения приезжает к Грише. Аккуратно стучится и ждёт, когда ему дверь откроют. И всегда ведь открывали, всегда, будто ждали. Хотя они так с Гришей разминулись пару раз. Один уехал в Калининград, второй в Волгоград. Гриша от соседей Вильгельма узнавал, что того дома нет с утра и тут же бежал покупать билеты обратно. Как приезжал, видел Вильгельма, что сидел у квартирки и читал купленную в ближайшем ларьке газету. Тот устало улыбался, а когда заходил в дом, сразу шёл спать, ибо устал. Так и жили.       Вильгельм где-то услышал, что Петербург с Екатеринбургом отношения наладили как-то. Где то под конец десятилетия узнал, что Московский с Сашей пытается всё какие-то конфликты решить. Но это не его дело.       С Гришей было приятно рядом находится. Он всегда слушал все, что Калининград говорит, хоть и чаще всего терялся в его потоке мыслей ещё на начале. Слушал же. Гришины же подарки… Вильгельм ценил. Он почему-то всегда дарил только то, что Вильгельм в разговоре упоминал. Поэтому Виля перестал говорить о своих желаниях. Тогда Гриша стал письма старые перебирать и делал подарки, основываясь на них.       Вильгельм потерял черту, когда подарки от Волгограда стали дополняться букетом цветов. И розы были, и тюльпаны, чего только не было. Но они как-то плохо смотрелись в вазе на подоконнике. Как-то резко и совсем не гармонично. Тогда в ход пошли все жёлтые цветы, но нет. Вильгельм говорил, что он ценит всё, но Григорий, будто золотую середину искал. Так уже из рук Гриши каждый день весны, лета, осени шли одуванчики, которые Вильгельм так любил. Зимой Гриша приносил жёлтые тюльпаны. Калининград забыл, когда букеты стали практически ежедневным занятием, а не просто подарком на день города или же на его день рождения. Все уже давно считали их парой, кроме их самих.

2000-е.

      Всё было слегка запутанно. Всё старается решиться, и все прикладывают к этому усилия. Саша извинялся за своё хамское поведение. Общение восстанавливают, но оно стало редким, и встречи сопровождались неловким молчанием.       Пару лет снова с Волгоградом не виделись. То Калининград занят, то Гриша не может. Работы много было. После вновь увиделись, прогулялись, Вильгельму вновь вручили букет тюльпанов и коробку каких-то конфет. И снова увидеться не получается, только редкие телефонные звонки поддерживают их общение, но очень часто за них идут не малые суммы.

15 декабря 2007 года.

      Московский попросил приехать с отчётами и документами. Почему Калининград попал в число городов, которые должны присутствовать? Вопрос хороший, но ответ на него Вильгельму неизвестен. Прилетает он вечером четырнадцатого числа, здесь прохладнее, чем у него. Он спешно накидывает куртку, ища такси. Найдя свободную машину, он садится в салон, мельком говорит таксисту адрес отеля, в котором Москва забронировал городам номера. Машина трогается, Вильгельм пишет Москве, что он благополучно добрался, откладывает свой небольшой телефончик в карман. Он смотрит в окно, всё горит цветными огнями. Здания красивые, вот перед окном мелькает строящаяся башня в Москва-Сити, говорят, что в следующем году её строительство закончится. И даже не смотря на это, город красив.       Вильгельм уже думал, что заснёт, но грубый баритон таксиста выдернул его из дрёма. — Приехали. С вас 900 рублей. — Ах, да, конечно, секунду. — Вильгельм начал шариться по карманам в поисках кошелька. Найдя его, он протягивает таксисту тысячу, тот отдаёт сдачу. Вильгельм прощается с ним. Выходит из машины. Светло так, фонари повсюду. Но он не задерживается на улице, потом успеет всё разглядеть. Сейчас он хочет отдохнуть после перелёта. Он заходит в здание, проходит к ресепшену.  — Добрый вечер. — Калининград кладёт на стол нужные документы. — Номер должен быть забронирован.       Девушка пробивает все данные, подтверждает, что номер забронирован. Выдаёт ключ-карту. Другая девушка рядом закатывает глаза и бубнит что-то, мол, ещё один приехал, и будет ночевать в комнате за счёт Михаила Юрьевича. Ну, ему-то какое дело. Пусть что хотят, то и говорят.       Он поднимается на лифте, выходит на своём этаже. Слегка теряется, но находит свой номер. Он падает на кровать, даже не переодеваясь. Он думает о том, чтобы принять душ, но сам того не замечая, засыпает. Наутро Вильгельм выглядит слегка помято, но это поправимо. Ему просто повезло проснуться по привычке в четыре утра своего времени, ну а, находясь в Москве, он просыпается в пять.       Он собирается, завтракает, всё как обычно, только не дома. На завтраке Вильгельм сталкивается с парой городов, перекидывается парой слов. Один из городов — Астрахань, приглашает его за их стол, говоря, что там Гриша. Вильгельм соглашается, впрочем, почему бы и нет. И вот они с Гришей взглядами встречаются. Они перекидываются коротким: доброе утро. А дальше сидят и молчат. Всё-таки проявлять заботу друг к другу при лишних взглядах они не хотят, и так слух пошёл, что те голубки влюблённые. Рахим же то и дело спрашивает, чего это они молчат, наедине друг с другом вроде разговорчивее были. Но Волгоград лишь просит его не лезть не в своё дело. Тот как-то шутливо оправдывается. Вильгельм уходит с завтрака раньше всех.       Собрание проходит вполне спокойно, все что-то сказали, Москва кому-то денег выделил, а кому-то за что-то успело прилететь. Главное, что Калининград не трогали особо. Он довольно быстро собирается, решает, что перед рейсом времени предостаточно, заходит в какую-то кофейню. Спустя несколько минут за ним заходит Волгоград. В его руках вновь букет тюльпанов. — Вилл, и почему меня не ждём? Я прогуляться с тобой хотел. — Проговаривает с усмешкой Гриша, садясь за один столик к Калининграду. — Да ты вроде должен был уехать домой сразу после собрания, разве не так? — Вильгельм отпивает капучино. — Должен был, да билет вернул, на вечер взял. — И чего это так? Ради меня? — Твангсте смеётся. — Сделаем вид, что это не так, да? — Гриша протягивает тому букет. Цветы холодные такие, прямо как руки Калининграда сейчас. — Вопросом на вопрос отвечать некультурно. — Ты же прекрасно знаешь ответ. — Гриша улыбается. Вновь привычно для себя голову подпирает рукой. — Знаю. — Проговаривает Калининград, отложив букет в сторону. — Слушай, — начинает Григорий, — чем тебе так одуванчики приглянулись? Их зимой не достанешь, а эти тюльпаны их не заменят. — Вдруг ни с того ни с сего спрашивает он. — Да потому что они простые, Гриш. Простые цветы, которые сорняком считаются, но мне нравятся. Видел какие из них поляны? Сразу всё такое тёплое становиться. Красиво когда все одуванчики жёлтые, а один белый уже. Чужой среди своих, как говориться. Вот я себя им и чувствую. Что-то родное в этом есть. — Калининград продолжает пить свой напиток. — А ты, Гриша, самый большой, самый жёлтый одуванчик. Все остальные к тебе тянуться, потому что думают, что ты солнышко. А как только зацветёшь, ты самый пушистый среди всех. — Вот одуванчиком меня ещё никто не называл. — Гриша тепло улыбается, от чего и Вильгельм расплывается в мягкой улыбке. — Знаешь, если ты и сравниваешь себя с этим одиноким цветком, то не забудь, что с ним рядом растёт то самое солнышко, Вилли.