37.
27 июля 2022 г., 21:00
Серебристо-серый волк перепрыгнул забор и, радостно зарычав, кинулся на Джисона, который стоял у крыльца и в задумчивости сушил волосы полотнищем мягкой ткани, которую нашёл в одном из сундуков на чердаке.
Омега только вернулся из купальни, где смывал с себя запах Соёна, пыль и грязь от их обжиманий на земле и пытался смыть тяжесть и горечь с души. С грязью на теле получилось, а вот душа... Она болела. Она рвалась и пыталась что-то подсказать Джисону, но, придавленная каким-то странным грузом страха, не могла. И легче не стало.
Однако он мгновенно забыл обо всём, заглянув в круглые, сияющие сиренево-голубым блеском глаза серебристого волчары, который чуть не сбил его с ног и, радостно скуля, стал тереться о его бока, пока Джисон, придя в себя от первого страха, смеялся и приговаривал:
— Всё-таки, Чонни, ты дурачок! Ну, хватит, эй! Хватит, глупый, ты меня повалишь! А я только-только вымылся в этом вашем жутком котле! Чонни... Чонни мой хороший...
Волк, которому он стал чесать уши и под мордой, любуясь блестящим кружком чёрного носа посреди пушистой морды и с наслаждением ощущая жестковатую, но всё равно приятную на ощупь шерсть в пальцах, вилял хвостом, словно был весёлым невинным щеночком, а не огромным зверем, способным завалить крупную дичь, ластился и подвывал, преданно заглядывая ему в глаза.
В это время скрипнула калитка, Джисон, всё ещё ласково улыбаясь, поднял глаза и замер. Хёнджин был в каком-то странном холщовом балахоне, его светлые волосы были распущены и чуть развевались при ходьбе, а лицо, будто вылепленное из светлой благородной глины и мягко подсвеченное закатом, было волшебно прекрасным. И только глаза... Они были не холодно-голубыми, как чаще всего, а тёмными, как небо перед бурей, потому что в них Джисон явственно увидел тревогу, даже растерянность. Да и губы, которые Хёнджин прикусил, кажется, чуть подрагивали. Балахон едва доставал альфе до колен и свешивался с одного плеча, так что Джисон был обречён. Он застыл, сжав в пальцах ухо Чонджина, и, не в силах сладить с дрожащими в глупой улыбке губами, залип на подходящем к нему божестве.
Хёнджин, сердито насупившись, оглядел картину перед собой и резко обратился к замершему под рукой Джисона брату, прогоняя его обратиться и одеться. И лишь потом, когда Чонджин, недовольно проворчав, высвободился из пальцев тискающего его омеги и потрусил за дом к сараю, альфа поднял взгляд на не сводившего с него глаз омегу.
Они помолчали, не в силах, видимо, найти нужные слова, и Джисон решился первым:
— Вечерочек, мой альфа, — тихо сказал он на волчьем, старательно выговаривая слова.— Луна помогла ли тебе на охоте?
Это приветствие они заучили с Есаном, но Джисон всё равно волновался: как ответит ему Хёнджин? И широко распахнутые, проясневшие глаза альфы, мягкий радостный блеск, появившийся в них, и немного растерянная улыбка были ему отличной наградой.
А уж когда Хёнджин, чуть помедлив, ответил:
— Благослови тебя Луна, м-м... хмм... м-мой омега... — Джисон и вовсе чуть не заорал от радости, вовремя удерживая себя от желания подпрыгнуть, а лучше — напрыгнуть на альфу.
Но, видимо, в его глазах мелькнуло что-то такое, что Хёнджин понял вполне себе правильно, потому что он вдруг прищурился и сказал чуть ниже, мягче и глуше:
— Я тоже скучал, омега... очень скучал по тебе, мой...
Хёнджин остановился и вдруг покраснел, а потом нахмурился. И тогда Джисон не удержался и — подсказал:
— ...лунный бельчонок?..
Глаза Хёнджина хищно блеснули, он вдруг воровато оглянулся, облизнулся и, сделав пару быстрых шагов, подошёл к тут же напрягшемуся и вскинувшему на него немного испуганные глаза Джисону почти вплотную.
— Хиррэу-ри, омега?
Джисон растерянно оглядел лицо волка, ища подсказку, но ничего не смог найти, поэтому лишь затрепетал ресницами и жалобно произнёс всё так же по-волчьи:
— Не... не понимаю... Не учили пока... Но я узнаю...
Хёнджин приоткрыл рот от изумления, быстро заморгал, а потом, прикрыв глаза, засмеялся, зарычал что-то быстро, так, что Джисон ничего не понял, кроме "мой омежка" (вот именно так, ласково), "хочу", "очень хочу", "скучал" и "наказать". Но когда последнее дошло до сознания омеги, он уже визжал ухваченный Хёнджином и перекинутый им через плечо и старался увернуться от косяков дверей, через которые тащил его альфа в свою спальню.
Однако там он не накинулся на омегу с жадными поцелуями и укусами, как тот, до обидного быстро смирившись, ждал, а просто уложил его на постель, склонился над его шеей — и стал дышать. Но дышал так... С хриплыми вздохами, постанывая, поскуливая. Потом он вдруг задышал немного быстрее, лизнул легко, а потом — с силой, вдавливаясь языком в пахучее местечко у основания. И Джисон, ахнув, застонал, тонко, высоко, вытягиваясь под ним всем телом — жаждущим, соскучившимся по прикосновениям и ласкам этих рук, этих губ, этих зубов...
Но Хёнджин вдруг оторвался от него, отпрянул — и Джисон снова увидел странное, недоверчивое выражение на его лице. Что-то было не так. Что-то снова встревожило его альфу, и Джисон должен был, просто обязан был его успокоить. Он провел ладонями по напряжённым рукам, по плечам Хёнджина, а потом стал мягко оглаживать его грудь с напрягшими мгновенно сосками, которые явственно обозначились под его пальцами.
— Мой альфа... — прошептал Джисон. — Мой хороший, мой единственный... — Его рука нырнула в волосы волка, пройдя по виску, и пальцы сжались на затылке, мягко подталкивая Хёнджина опустить голову. — Я так ждал тебя... Я так соскучился по тебе...
Взгляд альфы поплыл, он заурчал, прикрывая глаза, но Джисон не останавливался, вторая его рука опустилась на пояс Хёнджина, и он осторожно стал притягивать напряжённого парня к себе всё настойчивей.
— Иди ко мне, мой альфа, — прошептал Джисон, чувствуя, как наливается сладкой негой всё его тело, как сладко потягивается, поднимаясь из глубины души, его омега в предвкушении. — Мой альфа... Я так хочу... Так хочу...
Конечно, Хёнджин не выдержал. В следующее же мгновение он со стоном приник к полуоткрытым влажным губам Джисона, который тут же прильнул к нему, заставляя забраться к себе на ложе. Не отрываясь от увлечённого вылизывания его губ, Хёнджин улёгся между его покорно разведёнными ногами и жадно толкнулся в рот омеги горячим языком, требуя впустить.
Они целовались так страстно и так нежно, они так постанывали, сжимая друг друга в объятиях, что возбудились до каменной твёрдости оба предсказуемо быстро. Руки Хёнджина дрожали, когда он торопливо развязывал снурок, поддерживавший штаны Джисона, а потом осторожно оглаживал его естество, как будто не решаясь на что-то большее. Но Джисон стонал всё жалобнее, умоляя не мучить, и тогда Хёнджин выпрямился, не отрывая хищного, жадного взгляда от лица омеги. Под балахоном у волка ничего не оказалось, и уже через несколько мгновений он, томно постанывая и откидывая голову назад, ласкал оба их члена одной рукой, другой сжимал поднятую ему на плечо ногу Джисона, который, закатив глаза, хрипло вздыхал и отзывался на каждое движение альфы. Хёнджин ускорился, и они одновременно застонали громче, откровеннее, ничего и никого не боясь и не думая ни о чём.
Изогнувшись на пике бурного наслаждения, Джисон схватился за колено альфы, что было под его рукой, сжал его и выстонал громкое и сладкое:
— Мастери! О, Хё-о-он! Хё-о-он!
И в ответ услышал рычащее, страстное:
— Сон-ни... Мой Со-о-он... ни...
И Хёнджин рухнул на него, придавливая всем весом, обессиленный, тяжело дышащий и, судя по бурному сладкому аромату, бесконечно счастливый, шепча, как в забытье:
— Сонни, омежка мой... Сонни, бель... мхм... бельчонок мой... лунный мой бельчонок... Скучал... Скучал по тебе... не... бегать...
— Я не убегу, никуда не убегу, мой волк, Хён, мой альфа... Я только с тобой, только для тебя... я скучал по тебе так сильно, мне было страшно без тебя, мне так плохо без тебя... Не уходи, не бросай, не... Просто будь рядом, рядом, ладно? Ладно?
И на каком языке он это шептал, и понимал ли все его слова волк — было неважно совершенно. Просто они лежали вот так — и это было счастье. Просто Хёнджин сжимал его в руках мягко и крепко — и это было счастье. Просто в такой безопасности, как сейчас, Джисон никогда раньше себя не ощущал... И это. Было. Счастье.
***
— Вкусно! — немного обижая Джисона изумлённым тоном, сказал Чонджин, зачерпнул ещё одну ложку самата и отправил себе в рот. Прикрыл глаза и застонал от наслаждения. Хёнджин насмешливо фыркнул и сказал что-то очень язвительное, на что младший даже не стал отвечать, просто отмахнулся, продолжая наворачивать густую кашу, жадно подхватывая шкварочки и откровенно чавкая. Джисон смотрел на него с умилением и думал, что это одно из самых чудесных ощущений — вот так смотреть на того, кто уплетает за обе щёки то, что ты приготовил. И он смотрел бы и смотрел, если бы его под столом не пнул — совершенно случайно, о, да — Хёнджин, который выглядел слегка уязвлённым. И непонятно: то ли он ревновал брата, который всегда только его едой восхищался, то ли Джисона, который на него самого вот так не смотрел. А между прочим старший альфа съел свою порцию раньше, ел жадно и уже успел оценить настой из шиповника и мяты, которые омега обнаружил в одном из ларей, когда убирался в кухне. И Джисон мягко и ласково улыбнулся и ему, погладил его руку, а потом, мгновенно меняя выражение лица на ядовитое, ущипнул эту руку с такой силой, что альфа вздрогнул и зашипел. Благо, Чонджин как раз отвернулся, чтобы взять себе ещё хлеба, и не видел этого безобразия. А потому что от пинка в голень останется синяк, сука! — Фрьер-ри скаррэто!.. — тихо выговорил Хёнджин, прожигая взглядом дыру в Джисоне. Но тот лишь высокомерно приподнял бровь, изображая удивление, а Чонджин растерянно посмотрел на брата. — Что? — переспросил он. — П... Почему? Кто? Хёнджин кинул на невозмутимо жующего Джисона многообещающий взгляд и что-то успокаивающе прорычал брату. "Ага, — подумал Джисон, — обязательно разберёмся, альфа. Я отучу тебя пинаться, дрянь ревнивая, ты посмотри на него!" И довольную улыбку, настырно лезущую на губы, он победил и затолкал куда подальше. Ибо нехер!***
Джисон стоял у окна на кухне и бездумно смотрел на кусты с белыми цветами, которые слегка шевелились под ветром. Посуду он давно помыл, стол начистил. Он видел, как братья, весело переговариваясь, пошли в купальню. Но вот что-то долго не возвращались. Джисон загрустил. И хуже того — задумался. Он снова и снова возвращался мыслями к Соёну и не мог найти себе покоя. Хёнджин вернулся с охоты — и обласкал своего омегу, заставил его сладко постонать и кончить, Чонджин с восторгом поел приготовленное Джисоном и благодарным щенком потёрся о его руку, когда тот потрепал его по голове. За это, правда, Хёнджин истискал своего омегу, закусал ему губы с шипением "Ты мой, только мой, только... мой..." Он воспользовался тем, что Чонджина с конца ужина вызвал на улицу Юто, его омега, застенчиво заглянувший к ним через окно, чтобы поприветствовать, а потом поманивший младшего за собой. И когда рысью поскакавший Чонджин скрылся за дверью, Джисон просто не успел выскользнуть из кухни. Так что Хёнджин взял своё, прижав его в углу, где поймал, и оставив на его шее пару жарких следов. Вернувшись, Чонджин лишь покосился на них, потом перевёл взгляд с омеги на брата и обратно, тяжело и нарочито громко вздохнул и что-то невнятное сказал. Хёнджин тут же вспыхнул и прошипел что-то в ответ. В общем, поговорили. И всё это — мило и вполне в семейном духе. А что было в это же время в доме Соёна? Его альфа, которого звали Ли Хогё, был старше многих в слободе, он был не просто жесток с омегой, которого взял себе на Поляне. Соён, хлюпая носом и зло утирая слёзы с болезненно покрасневших щёк, захлёбываясь в ненависти, говорил, что тот его как будто нарочно доводит. Цепляется к каждому шагу, проходу не даёт, бьёт так, что искры из глаз. И всё шипит, шипит, шипит что-то. В глаза, в губы, прижимая во время насилия, даже на пике — и то дышит с ненавистью, бешено. Делает больно нарочно. И Джисон, слушая это, только и мог, что мягко поглаживать омежку, обнимая, а потом долго уговаривать, увещевать... А как он мог убедить Соёна, что не все волки такие, если о своём Обещанном тот вообще отказался говорить?! И только исказившая его лицо ярость и мелькнувшая во взоре мутных глаз боль сказали Джисону больше, чем мог бы, наверно, сказать сам Соён. И вот теперь эта боль не давала Джисону спокойно дышать и забыться. Надо. Ему надо было что-то сделать со всем этим ужасом! Иначе он не сможет наслаждаться тем, что сулили ему сладкие объятия и многообещающие взгляды его альфы. Альфа... А может... А может, пожаловаться Хёнджину? Он ведь заступился за Ликса? Он ведь помог его темноглазому альфе, Чанбину, тогда против злобного лешьего ублюдка, воняющего рекой? Джисон вздохнул. К Есану обратиться проще, но, как он понял, Есан не сможет помочь. Так может, поможет Хёнджин? Вот только как объяснить альфе, который ревновал его к своему собственному брату, то, что он хочет вступиться за чужого им омегу? Даже не родственника? Как? И — стоит ли? И разум ответил сразу, легко и просто: это дурь, рисковать только что обретённым, невыносимо хрупким миром между ними — ужасная, непростительная глупость! А сердце.... Сердце тревожно билось и спрашивало: а ты сможешь, если не станешь? У тебя — получится? И душа... Душа терзалась этой чужой болью, словно она была занозой, тревожащей, ноющей, саднящей болезненно и беспощадно. Что делать? Что... — Мой омега... — прозвучало над ухом мягким, горячим голосом, — мой сладкий... Шрактур-ре омега... Джисон прикрыл глаза и откинулся на подставленное плечо, опираясь на Хёнджина всем телом и расслабляясь в его объятиях, которые окутали его доверчиво открытым, чистым запахом — дерево с кисло-сладкой струёй... О, Звёзды, пусть это не кончается. Хёнджин о чём-то спросил, но Джисон лишь покачал головой, не понимая. — Мм... Думаешь? — медленно произнёс Хёнджин. — Что... думать? — с трудом выбирая из знакомого переспросил Джисон. — Да. Грустно? Плакать? Джисон не отвечал. Он напряжённо соображал: стоит или нет? Надо или...
