В общем, настоящий чертяка

В день рождения университета концертный зал был украшен так сказочно, словно в университете проходил королевский бал. На местах собрались далеко не только студенты, ведь праздник привлёк и выпускников, и профессоров, конечно, и много кого ещё. По правде говоря, немногим студентам нравились такие концерты, и наверняка кто-то уже ехал за бухлом на вечеринку. Хосок тоже мог бы сейчас ехать, если бы их с Чжу не притащил сюда Минхёк — ему не хотелось сидеть тут только с Гюном. А Гюн потащил его, чтоб не смотреть на Кихёна в одиночку. И каждый из них на входе затрепетал от восторга — все эти ленты, надписи, цветы… — Ох, жду не дождусь пьянки года!!! — потянулся Хосок, плюхнувшись на место в середине зала. — Пиздец мне жмёт эта рубашка, вы бы знали. А вроде не надевал всего два года… — Надо меньше протеина жрать, — рядом аккуратно сел уже раздражённый Чангюн, которому в спинку кресла сзади били чьи-то длинные ноги. — Думаете, отсюда будет видно лучше всего? — Разглядишь, не бойся, — хихикнул Минхёк, который один из друзей Гюна точно знал, почему ему так важно было занять лучшее место. — И вообще, тут глядеть надо будет только на танцоров. Чангюн повернулся к другу, давая понять без слов, что на концерте будет кое-что почище танцевальных выступлений. Чжухон с Хосоком уже вовсю обсуждали планы на сегодняшний вечер. Последний был особенно рад узнать, что Хёнвон в последний момент всё-таки мобилизовался и распространил в сети информацию о предстоящей вечеринке и поручил развесить плакаты, сообщающие дату и место (для тех уникумов, которые за пять лет ни разу не зайдут в соцсети университета). — А ну заткнулись! — шикнул им Минхёк, когда раздвинулись кулисы и из колонок зазвучала оглушительная мегаторжественная музыка. Братья-оборотни тут же вытянулись по струнке — им не хватало духу общаться с этим эльфом так же, как они общались друг с другом, хотя бесцеремонный Минхёк располагал к такому общению, как никто другой. Но дело было в том, что он руководил декораторами на любой подготовке к празднику — и в такие дни в нём не узнать было бесшабашного гуляку; он становился строгим и придирчивым. Чего уж там — он, можно сказать, стоял одной ногой в студсовете (второй при всём желании встать бы не смог из-за кучи прогулов). Гюн на этих троих плевать хотел — он впился глазами в сцену, словно выступление Кихёна должно было начаться через секунду. На самом деле оно стояло сразу после небольшого перерыва, открывало вторую половину концерта. Правда, Гюн понял это незадолго до этого самого перерыва. И почему никто из них не догадался заглянуть в расписание? Гюн уже лежал в кресле, вытянув ноги под чужое, стоящее впереди, устав глядеть на бесконечную череду талантливых студентов. Он, несомненно, очень гордился ими (кто бы мог подумать, что их настолько много), но как трудно было погрузиться в выступления, когда Гюн пришёл сюда только ради одного! Ещё и ни одного знакомого лица не увидел — что вообще-то неудивительно, ведь почти все, кого знал Чангюн, не имели никакого отношения к творчеству. Лишь Мин, Чжу и Хосок принимали участие в подготовке к концерту. Ну и, конечно, бесподобный Им Чангюн, без помощи которого студсовет точно не смог бы устроить всё как надо. — А го за пивом сбегаем? Вторая часть начнётся через двадцать минут, — приблизился к ним Чжухон, когда объявили начало перерыва. Он, видно, уже совсем изнылся от скуки. — Пиздец, прям как в театре. А три звонка будут дилинькать? Я уже не помню нихуя, был тут только на посвящение в первокурсники… — бубнел Хосок, что-то ищущий под собой и готовящийся вставать. — Блять, зажигалка просрана. Ладно, пошли — вставай, хуила. — Ты охуел? — Чангюн вытаращил глаза. — Вы собираетесь уйти, когда тут вот-вот будет выступать Ких… — Ты же видишь, что он отсюда не встанет, — проговорил Минхёк, прерывая Чангюна, который уже начал кипятиться. — По пиву не успеем, а вот по сиге… Шуруйте уже! — Да это ты встал! — Ого, Мин, ты куришь? — Только за компанию. Я больше по электронкам… Остаток диалога до Чангюна не долетел — Чжухон вытолкал друзей из актового зала, и Гюн остался вместе с немногими, кто, как и он, решил дальше просиживать жопу на кресле. Его хватило минут на пять. Чертёнок встал и огляделся в поисках чего или кого-нибудь, что помогло бы развеять скуку. Глаза устремились к проходу за кулисы — точно, наверняка там таится что-то интересное! Ноги понесли его сами, повинуясь мысли о том, что Кихён, Кихён, Кихён может быть там. За кулисами было душно и шумно — как на рынке в самую жару — но всё же довольно мило. Самым милым был Кихён — он всё-таки стоял здесь, о чём-то беседуя с барабанщиком и переминаясь с ноги на ногу в попытке отвлечься от волнения. Его черты были едва заметны в полутьме, но Чангюн безошибочно отличил его от остальных — ещё бы он не научился это делать за полтора года. Он так бы и стоял поодаль от Кихёна, у самой лестницы, и смотрел бы, как за задвинутыми кулисами расставляют музыкальные инструменты и разбирают провода. Но кто-то из группы — кто-то, кого Чангюн впервые видел — случайно врезался в него, когда отходил назад. Но в Чангюна вдруг врезался красноволосый парень в чёрной джинсовке поверх простой футболки. — Эй! Ты кто? — он отходил назад и чуть не наступил чертёнок на ногу. Он оглядывался вокруг так, словно эта сцена принадлежала ему, хотя (о чём Гюн пока не подозревал) ещё никогда в жизни не выступал. — О, Гюн! Здравствуй, — к ним подошёл Кихён, который на крики новенького участника группы вытянул шею, чтобы посмотреть, что происходит. — Джехён, не буянь. Мило улыбнувшись гитаристу-первокурснику, Кихён взял чертёнка за плечо и поволок на середину сцены — Гюн только и мог глядеть на него и пытаться игнорировать недоумевающие взгляды на себе из-за кулис и с зала. Когда Кихён встал под свет прожекторов, Чангюн ужаснулся — чёрт возьми, он никогда и представить не мог, что Кихён мог быть таким красивым. Для этого ему даже не понадобилось пить волшебные зелья — нужно было лишь держать в голове, что за его выступлением будет неотрывно наблюдать восторженный чертёнок. Ну и кожаный чёрный пиджак нужен был. — Ки, ты бы лучше микрофон затестил, у нас нет времени на разговоры… — Лучше свою педальку затесть, — усмехнулся Кихён, обернувшись к Хаджуну, их барабанщику. — Ты думаешь, если Джиын сможет нормально объявить нас, то после этого микрофон сразу забарахлит? — До выступления несколько минут! — снова зашипел Хаджун, которому почему-то тоже не нравилось присутствие чертёнка на сцене, хотя помимо него здесь находились и другие посторонние. — Ты собираешься их пропиздеть с каким-то чуханом? Кихён многозначительно посмотрел на барабанщика и кивнул, заставив Хаджуна закатить глаза. — Ну всё, Ки, теперь только попробуй сфальшивить, — сказал, улыбнувшись, Доджун — клавишник, который легче всех переносил ворчливость барабанщика. — Я пою как боженька. — Он невозможный, — потёр глаза Хаджун, шагая к своим барабанам. — Зачем ты с ними так резко, — тихонько сказал Гюн, когда они с Кихёном отошли достаточно далеко. — Этот Джехён, конечно, борзый, но не стоило из-за меня осаживать его прямо перед выступлением. — Джехёну невозможно испортить настрой, когда он видит перед собой свою гитару, — только и усмехнулся Кихён. — Мы к нему уже привыкли. Джехён правда классный — просто нужно напоминать ему, что он, вообще-то, младший. Чертёнок понимающе кивнул, но всё равно как-то опасливо оглядывался на участников группы, вместе смеявшихся о чём-то, пока их вокалист пиздел с рогатым ноунеймом. Кихён некоторое время смотрел на этого ноунейма, нервно кусающего губу, и вдруг взял в руки его лицо, чтобы повернуть к себе. Хорошо, что они снова стояли за кулисами — иначе весь зал бы увидел багровый румянец на щеках млеющего Гюна. Большего позора не придумаешь. — Всё будет хорошо, — Кихён погладил пальцами красные рога, которые давным-давно стали заметно выступать из-под всклоченных волос, и поймал взгляд Чангюна — удивлённый и тёплый. — Эти ребята соберутся и сделают как надо. Они на самом деле не злятся. — Ну да, они злятся, а просто хотят выпнуть меня отсюда. — А ты ожидал, что тебя встретят тортом с пирожными? — засмеялся Кихён. — Почему ты не вышел из зала с друзьями, а? — О, Гюн-и! — раздался звонкий девчачий голос. Парни обернулись и увидели Чжиун, улыбающуюся во весь рот. — А что это ты тут делаешь? — А что это ты так радуешься? — задал встречный вопрос Гюн, видя боковым зрением недоумевающего Кихёна. За энергичной сиреной не могли поспеть организаторы из студсовета (им, как всегда, нужно было ещё кое-что уточнить) а в самом конце этой колонны шагала Джиын, своей походкой и настороженным взглядом напоминавшая испуганную лань. Сегодня Джиын была ведущей. Гюн удивился, увидев, как она нервничает перед выходом. Она в обморок не упадёт на сцене? — Золотце, я не слышу ответ, — Чжиун вплотную подошла к Гюну; на каблуках она была почти с него ростом. — Тебя здесь быть не должно. Думаю, будет лучше, если ты сядешь к Чжу. Гюн удивлённо прикрикнул: — Ун-а! — и сразу замер, пытаясь понять, не кажется ли ему. Не нужно было иметь нюх оборотня, чтобы почувствовать запах любимого пива Чжухона. Гюн внимательно оглядел сирену: красные щёки, воротник блузки кое-где измятый, помада… Чжиун отлично накрасила губы снова, но вот размазанный уголок рта вытереть забыла. — Ун-а, что произошло? — тихо спросил Чангюн, понимая, что он наверняка первый, кто интересуется, потому что никто из организаторов не осмелился спросить у Чжиун, какого чёрта она бухала во время перерыва. Сирена подняла было брови и уже открыла рот, чтобы ответить, но из-за спины чертёнка вдруг вылез нахмурившийся Кихён. Чжиун остановилась. — О, Юки! — воскликнула она. — Это ты его сюда привёл? — Представь себе, — процедил сквозь зубы Кихён, отодвигая девушку от Гюна. — Дай нам всего полминуты, ладно? Чжиун с улыбкой кивнула (её лицо давало понять, что это не она теперь будет отчитываться перед Гюном, а Гюн перед ней) и отошла от них. Чертёнок, хихикая, повернулся к Кихёну, который, оказывается, стоял всё это время очень близко. — И как мы уложимся в полминуты? — Гюн дышал старшему в губы. — Смотря что укладывать и куда, — Кихён ухмыльнулся с подозрительным воодушевлением. — После концерта встретимся на лестнице в холле. — Ты хочешь, чтобы я ещё раз там повисел? — НЕТ! — замахал руками старший. — Ты висел очень круто, спору нет, но повторять такое не нужно. — Как скажешь… Кихён оглянулся на своих ребят, а затем снова посмотрел на Гюна: — Я бы хотел ещё постоять с тобой, но в зале уже все расселись. — И полминуты уже прошло, — кивнул Чангюн. Он зашагал к лестнице, и даже начал спускаться, и увидел наполненный зал… и почему-то замер. Кажется, если он простоит всё выступление за кулисами, ему ничего не будет — Чжиун со своей свитой глядели на группу. Гюн снова выглянул из-за лестницы и увидел сидящих на передних рядах преподавателей и студентов, кричащих группе воодушевляющие слова, пока их объявляла Джиын. — …группа «The Rose» с их подающим большие надежды новым бас-гитаристом Ли Джехёном, Пак Доджуном, Ли Хаджуном и Ю Кихёном, бывшим ритм-гитаристом, который сегодня впервые стоит у главного микрофона вместо Усона! Хорошо выступите, ребята! Отдав микрофон Кихёну, Джиын ушла со сцены, виляя бёдрами, и заметила Чангюна. — Решил остаться здесь? — чертёнок молча кивнул. — Правильно. Если сейчас начнёшь спускаться, то привлечёшь внимание. Джиын прошла мимо Гюна, и тот негромко проговорил: — Скажи Чжиун, чтобы она привела себя в порядок. Девушка испуганно оглянулась; Чангюн поймал её взгляд. — Хорошо, — слабо улыбнулась Джиын и ушла к организаторам. Гюн вперил взгляд в Кихёна, которому невероятно шло стоять с микрофоном на сияющей сцене. Он не мог поверить, что дождался этого выступления. — За прошедшие недели вы успели предложить нам множество песен, некоторые из которых мы очень любим и часто слушаем. Но нужно было выбрать одну. Пока им несли бумажку, Хаджун застучал барабанную дробь, отчего на губах у участников группы расплылись улыбки, а из зала послышались смешки. Напряжение между Кихёном и остальными пропало, как он и говорил. — Мы выбрали песню Silverberg — Reaper! Спасибо за ваши предложения! Зал дружно зааплодировал Кихёну-гению, который предложил песню своей же группе, и свет в зале погас. Чангюн ни разу не слышал о песне, которую взяли парни, но когда из колонок зазвучали тяжёлые удары барабанов и гитарный рёв, его брови сами поднялись и губы расплылись в широченной улыбке от одной мысли о том, что группа не старалась своим выбором угодить кому-то. Они выбрали что-то живенькое. «Надо же, значит, ему было недалеко и до моих!» — радостно подумал он, когда Джехён (который теперь стал вторым бэк-вокалистом вместо Кихёна) начал тихо напевать мелодию, и к нему вскоре присоединился Доджун, стоявший за синтезатором. Размышлявший под оглушительные удары барабанов Хаджуна (да уж, стоять за кулисами — это не только плюсы, ушам пиздец) Гюн окаменел, когда зазвучал голос Кихёна. Feel the devil on my back I keep on running Уже можно всем вокруг хвастаться, что Чангюн встречается с рок-звездой? Ой, они же ещё не встречаются. ВОТ ЖЕ БЛЯТЬ! Гюн еле держался на своих чёртовых ногах, чтобы не рвануть на сцену; но разрешил себе подойти немного ближе к колонкам. Он приложил бы ухо к колонке, но боялся оглохнуть раньше, чем песня закончится. Кихён пропел куплет о том, как убегает от дьявола; его мелодичный голос, намного более громкий и чёткий, чем подвывающий каждой строчке бэк-вокал, иногда рычал, конкурируя с гитарами. Затем инструменты вдруг затихли, и Кихён, улыбаясь, пропел: But I can hear the reaper calling my name Доджун и Джехён повторили за ним строчку, а Кихён обернулся к Чангюну — и сразу поймал его взгляд сражённого наповал. Он понял, о чём говорил ему Юнги. «Тебе понравилось ощущать власть над ситуацией». Видеть, как этот чертёнок вздрагивает, когда начинается оглушительный припев — это определённо лучшее зрелище. Его пылающий взгляд, прикованный лишь к одной фигуре; подрагивающие пальцы и туфли, постукивающие по полу в такт песне — ради чего ещё Кихёну петь? Интересно, кто-нибудь за кулисами заметил, что Чангюн остался здесь и так открыто пялится на вокалиста? Bless my soul My time is coming Oh Lord, gonna bury me alive Cause everybody wants to go to heaven But nobody ever wants to die Гитары с барабанами ритмично подрывались с оглушительным шумом между строками, но тут же затихали, давая Кихёну пропеть каждую строчку в полной тишине. Он впился глазами в зал, который завороженно замер, но подорвался после припева, когда Кихён стал напевать мелодию в унисон с бэк-вокалистами, смотря в глаза смущённым преподавателям. Некоторые (те, кто обожал его особенно сильно) бормотали другим: «А интересную песню он в этот раз выбрал…» Студенты же глядели на прыгающих по сцене счастливых музыкантов и сами сходили с ума от радости — хотя почти для всех песня была незнакома. Наплясавшись во время проигрыша, парни быстро вернулись на свои места, чтобы начать второй куплет. Зал снова замер под хищническим взглядом Кихёна. I hold the fire And eat the flame And I'm not stopping No, I'm not stopping О Боже, неужели ему так сложно снова посмотреть за кулисы? Он боится отвлечься от своего выступления?! Рога чертёнка, он готов поспорить, растут прямо сейчас, и он не может пошевелиться, чтобы не упустить ни одного движения Кихёна. Up from the dead I rise again Растягивая слова с улыбкой, он походил на того, кто с лёгкостью мог бы обвести вокруг пальца Сатану. Кихён поднял руки вверх, словно зазывая товарищей в бой, и закричал. Oh, and I keep on fighting! Он отшатнулся от микрофона, закинув голову назад, и Доджун с Джехёном, тоже вошедшие в кураж, пропели за него конец куплета. But I can hear the reaper calling my name I can hear the reaper calling my name Гюн почти выучил слова в припеве (по крайней мере, отлично дрыгался в ритм) и во все глаза смотрел на горящего Кихёна, который, улыбаясь, заводил зал. Теперь удары барабанов и гитарный ритм аккомпанировали вокалисту, и после припева инструменты взорвались с грандиозным шумом. Nobody ever wants to die! Под простую мелодию, которую уже, будто эхо, отражали голоса сидящих, Кихён неразборчиво орал припев; рёв гитар, вой бэк-вокала, блестящие глаза Кихёна, глаза звезды сегодняшнего концерта, звезды, наконец вставшей на место, которое будто всегда принадлежало ему. Гитары одномоментно замолчали, и вокалисты допели песню под один барабанный ритм. Студенты заорали и захлопали, и Чангюн увидел Джиын, которая направилась на сцену. О Боже, он пропустил момент, когда группа кланялась залу! Как он мог отвернуться?! Девушка с улыбкой приняла микрофон у Кихёна; группа ушла за кулисы, и он тут же подбежал к Гюну. Из ниоткуда повыскакивали организаторы, начавшие убирать инструменты со сцены. — Ну как тебе?! — выдохнул Кихён, у которого высоко вздымалась грудь. — Я думал, ты прямо там превратишься в коршуна, — беззлобно хихикнул Чангюн, приобняв Кихёна за шею и направившись за ним со сцены вслед за остальными из группы. — Ого, у тебя даже рука не раскалилась! — удивлённо отметил Кихён, взглянув на руку чертёнка. — Серьёзно? — тот поднял бровь. — Ты, значит, горишь ещё больше, чем я, раз не чувствуешь. Кихён не выкупил прикола — ещё бы, он, наверное, и не подозревал, каким крутым был на сцене в огромных чёрных джинсах и этим бардаком на голове. Они дошли до гримёрки — Гюн был удивлён, узнав, что подобные помещения вообще есть у него в университете. Чертёнок еле заметно сжимался под пристальным взглядом Кихёна — за те недели, пока они не общались, старший определённо изменился. Он выглядел таким уверенным. Чангюн не смел распыляться, потому что чувствовал, что теперь в Кихёне зародился такой огонь, одна искра которого способна была испепелить его. Заметил ли Кихён, что чертёнок начал тушеваться из-за изменений в старшем? О да — заметил, и это определённо ему нравилось. Не то, чтобы он намеревался показать этому рогатому милашке-выпендрёжнику, кто здесь главный, но всё же хотел как можно дольше видеть покорное восхищение в красных глазах. Теперь Гюну точно не придётся успокаивать Кихёна из-за очередного превращения. — Ну чё, вы заметили хоть одно невесёлое лицо в зале?! — спросил Джехён у ребят, когда они зашли в небольшое помещение гримёрки, и сразу упал на стул. — Лично я ничего не видел, потому что чуть не ослеп, — тихо смеясь, проговорил Доджун, который хоть и не прыгал от радости после выступления, но заметно светился. — Чёрт возьми, я чуть не расплавился в этой куртке. — Надо было идти в футболке, как я, — Хаджун проследил, как сине-чёрная куртка летит на диван, а потом приобнял за плечо главного вокалиста и заулыбался. — Кихён, ты пел просто отвратительно. Тебе ни за что нельзя оставаться на главном микрофоне! Малышу Джехёну пока рано туда, да и от гитары он не отойдёт. Доджун, придётся тебе, как старшему, взять в руки инициативу и… — Ну уж нет, я буду играть на пианино! — хохотнул Доджун. — Не могу поверить, что после выпуска Усона я стал самым старшим. — Ты станешь нашим лидером, Доджун-хён! — Хаджун напал на него с объятиями, будто маленький ребёнок, и все в комнате засмеялись. Даже Чангюн смеялся, мысленно отмечая странное сходство Юнги и этого барабащика. Неудивительно, если они оба являются магами. — Как тебе сцена, Джехён? — спросил клавишник, наконец отлепив от себя Хаджуна. Гюн посмотрел на Кихёна, ища поддержки, потому что чувствовал себя неловко среди участников группы, рассеявшихся по всей гримёрке. Кихён лёгким движением опустил чертёнка обратно на стул около тумбочки, на которой сидел сам. — Блять, хён, я никогда не чувствовал себя так хорошо, — довольно заключил Джехён. — Да-да, — улыбнулся Кихён. — Я тоже. Приятели-музыканты обернулись к Кихёну, начав без стёба, по-настоящему поздравлять его с дебютом на универской сцене — правда, этот поток мата никак не соотносился с торжественностью мероприятия. Ну а кто их слышит? — они отыграли своё и теперь могут говорить о чём угодно. Пока музыканты обсуждали великолепное выступление, Гюн всё же встал и подошёл к широкому зеркалу. Растрёпанные волосы, рубашка, кое-где выбившаяся из-под чёрных брюк, галстук, напяленный непонятно зачем и, конечно, измятый ко всем чертям. Ну и рога, несравнимые с его рогами месяца три назад — выросшие сантиметра на три. Охрененный видок, короче. — Гюн, я хочу пойти посмотреть оставшиеся выступления, — окликнул его старший. — Не хочешь вернуться к друзьям? — Было бы неплохо, — закивал Чангюн. — А то я, кажется, тут незаконно нахожусь. — Верно подметил! — усмехнулся Хаджун, но его выражение лица не было злобным. — Всё, успокойтесь, мы уходим, — в шутку закатил глаза Кихён, выводя чертёнка из гримёрки. За дверью был крохотный коридор, из которого вело выхода — в зал и на сцену. Кихён замер, прижавшись к двери, и поэтому Чангюн остановился тоже. Стоп, а почему он так быстро согласился сбежать в зал к ребятам? Испугался? Ну да, точно. Как не испугаешься взгляда, который на тебя направляет исподлобья Кихён, у которого чёрт знает что в голове теперь… Поправочка — чёрт не знает. Понятия не имеет. — Пойдём?.. — неуверенно сказал Чангюн, прекрасно понимая, что можно натворить в этом крохотном коридоре за несколько минут выступления, во время которого сюда никто не суётся. Кихён притянул его к себе за руку. — Помилуй, что на тебя нашло сегодня, — только и мог выдохнуть тот, прижимаясь телом к старшему. — Да сам не знаю, — будничным тоном ответил Кихён, отчего мозг Гюна буквально вскипел. — Но знаю, из-за кого всё это. — Блять, — Чангюн встал по струнке, а затем расслабил тело. — Я могу с этим помочь, но через секунду уйду — ладно? — А чего так быстро-то? — усмехнулся Кихён, не избегая глядеть Гюну в глаза. — Да ёб… МЫ СТОИМ У ДВЕР… — старший закрыл Гюну рот и жестом приказал не орать. Когда Кихён убрал руку, Чангюн повторил потише. — Мы стоим у ёбаной двери в гримёрку… — Ладно, — улыбнулся Кихён, помня, что они ещё встретятся после концерта. — Секунда так секунда. «Ну всё, пора брать своё», — подумал Гюн и впился губами в губы старшего. Тот ударился головой о дверь (с той стороны определённо услышали) и, сжимая рубашку Чангюна, покусывал его губы. Чертёнок отстранился, задыхаясь — кажется, прошло немного больше секунды. Упс!.. Кто-то надавил на дверь из гримёрки, но под весом парней она не открылась. Гюн, вздрогнув, отпрыгнул от Кихёна — и тогда дверь приоткрылась наполовину, показав лицо Хаджуна. — Блять, я так и знал, что вы до вечеринки не дотерпите, хорош обжиматься по всем углам… …но Гюн уже убежал в зрительский зал. — Ты о чём, дорогой? — пьяно улыбнулся Кихён. — Я нечаянно ударился об дверь! *** Гюн застыл на несколько секунд, стоя у подножья сцены; его пошатывало. Он быстро оглядел зал и, найдя друзей, скучающих в своих креслах, направился к ним. Не хотелось, чтобы кто-то увидел выходящего следом за ним Кихёна и всё понял. — ЕБАТЬ, ЧАНГЮН! — Чжу говорил одними губами, но Минхёк всё равно замахнулся на него. — Мы так и знали, что ты стоишь за кулисами, — прошептал улыбающийся во весь рот Хосок. — Ты такой красный, ничего не поджёг там? — Слушай, дай рога твои проверю… Блять, они выросли?! «Они решили, что мы потрахались в гримёрке? Идиоты», — подумал Гюн, отмахнувшись от друзей и сев в кресло. Он знал, что когда придёт его очередь спрашивать, почему Чжиун во время перерыва пила с ними, друзья пожалеют о том, что подшучивали над его видом. Остаток концерта прошёл с кайфом — друзья почти уснули. У Чжу, Хосока и Мина закрывались глаза от выпитой бутылки вискаря (одному дьяволу известно, откуда они его нарыли за пять минут), а Чангюн хотел спать после пережитого стресса. Да уж, если бы Кихён не стал главным вокалистом, они все и дальше бы не появлялись ни на одном концерте. Когда в зале в очередной раз раздались громкие аплодисменты, и повсюду начали возиться и вставать, туман сонливости вокруг друзей рассеялся. Они вышли из актового зала кто куда — Чжухон сказал, что не придёт на вечеринку из-за Чжиун, а остальные с видом преданных ушли в общагу собираться. Гюн же остался в холле. Кихёна здесь не было — и почему он не удивлён? Перескакивая через две ступеньки, чертёнок взлетел наверх и лёг грудью на перила, свесив руки и наблюдая за бесконечным потоком выходящих студентов и гостей. Не видно было ни Ки, ни его музыкантов; знакомые Чангюна, если замечали его, махали рукой с недоумевающим лицом. Кажется, он выглядел чересчур угрюмо для студента, у которого сегодня вечером намечалась пьянка. Но Гюн не хотел о ней думать сейчас — со второго этажа он смотрел на всех полузакрытыми глазами и сам не замечал, как всё опаснее наваливался на перила. Хёнвон, увидев его, точно бы залез наверх и толкнул вниз, потому что он слишком уж смешно свисал. Разве Кихён мог забыть? Может, он уже давно смылся из актового зала через второй выход и теперь идёт бухать со своими приятелями из группы? А Гюн ждёт его и терпит ломоту в ногах. «Не лучше ли уйти нахуй отсюда? — он видел, как Чжиун выходит под руку с Хёну и безучастно вздыхал. — Да нет уж». Даже если бы он захотел пойти, ноги не понесли бы его — как, увидев Кихёна в таком наряде, можно его отпускать? «Надеюсь, в гримёрке его не заставят снимать джинсы с цепями!» Из кармана, отвлекая от мыслей, затрезвонил телефон. — Чего надо? — Ты уже съебался? — отозвался Минхёк с той стороны. — Ага, конечно, — пробубнил Гюн. — Кихён сказал, что сейчас подойдёт в холл. Дуй со всех ног туда и только попробуй обосраться перед ним! — Идёт? Уже слышу, блять, как он идёт. — Эй, чё с тобой? — раздражённо рявкнул Минхёк, но Гюн продолжал пялиться на выходящих из зала. — Я с кем разговариваю нахуй?! — Успокойся, я в холле и стою. — Охуенно; там и оставайся. Если захочешь, как Чжухон, бросить нас на тусе — предупреди. Минхёк тут же сбросил трубку — Чангюн лишь усмехнулся. Только он успел спрятать телефон в карман брюк, как из бокового выхода высунулась голова Кихёна — он подозрительно оглядел холл и увидел Гюна на лестнице. Гюна, который уже успел двадцать раз умереть, пока стоял там. Гюна, который снова окаменел, увидев Кихёна в знаменитом огромном чёрном пиджаке, перешедшего ему по наследству от Усона. Не успев подумать, Чангюн взял старшего за плечи и проговорил, не отрывая глаз от Кихёна: — Мне было неловко говорить при ребятах — это было лучшее выступление, которое я видел в своей жизни. Ты нужен нашему университету; он ещё не видел таких певцов. Кихён, на которого за последние полчаса ссыпалось уже достаточно похвалы, только улыбнулся, а в ответ спросил: — Ты устал что ли? На тебе лица нет. — Эти концерты утомляют, — ответил Гюн, спускаясь с Кихёном вниз, а сам подумал: «Хорошо хоть только лица на мне нет, а не чего похуже». — Может, пойдём ко мне? Ты у нас с Юнги ни разу не был. Чангюн поглядел по сторонам, пропустив мимо ушей имя соседа, а потом снова повернулся к Кихёну. Тот неловко улыбнулся: — Просто тут как-то неприкольно. — Тогда идём, прикольнёмся… «Блятькакогохуяяведьмогзаэтовремяипереодетьсяипричесатьсяиблятьнахуяястолькоздесьстоял», — пронеслось в рогатой голове, но изо рта вырвался лишь очередной усталый вздох. — Да ладно тебе, всего на двадцать минут задержался! Разговаривал с ребятами, — махнул рукой Кихён и вдруг замер. — Погоди… Ты всё это время здесь прождал? Чангюн ничего не ответил, а в мыслях нервно захихикал. Поглядев на хмурого чертёнка, Кихён замахал руками: — Прости пожалуйста! Я не ожидал, что ты так… ответственно подойдёшь к этому! — А должен был отовсюду сгребать бухло для вечеринки, как Хосок? — улыбнулся Чангюн, глядя на встревоженного старшего. — Пошли уже, меня заебло здесь стоять. У комнаты номер 31 Гюну, естественно, пришлось ещё немного прождать, потому что Кихёну срочно нужно было убрать разбросанный по всем углам хлам соседа. Но это ожидание было скорее радостным, нежели угнетающим. Чангюн не мог подавить улыбку, которая сама собой возникла на лице — он стоял в абсолютно пустом коридоре и глупо лыбился на дверь номер 31, вспоминая пение Кихёна на сцене. Тот вдруг высунулся из комнаты и, схватив Гюна за руку, втащил внутрь. Он не смог сдержать восторженного крика, когда захлопнулась дверь. Победа! Кихён сжимал его шею и тянул к шкафу. Прижавшись спиной к чёрным дверцам, он прижался губами к губам чёрта, и чёрт побери, у победы такой сладкий вкус! — Здесь тебе прикольно? — хихикнул Чангюн, когда Кихён отстранился от него, тяжело дыша и едва не сползая на пол. Он улыбался, держа Гюна за плечи, и чертёнок насторожился. Обычно Кихён всегда был собран, а таким развязным и смеющимся без остановки Гюн видел его всего однажды. — Ты пьян? — тихо спросил он, поддерживая шатающегося Кихёна. Тот опустил глаза, продолжая улыбаться, и Чангюн понял, что в нём действительно было что-то не то. Блять, ещё у гримёрки можно было догадаться, что Кихён снова выпил какую-то дрянь, приготовленную его соседом-уебаном. Иначе как он мог не обратиться на сцене во время первого в жизни выступления? — Вообще-то нет, — тихо мурлыкнул тот и поднял на Гюна игривый взгляд. — Но если хочешь знать, почему я вдруг стал вести себя по-другому с тобой, — Кихён взял его лицо в руки, — то тут нет ничего сложного, — и замер на несколько мгновений, потому что не мог насмотреться на чертёнка. — Каждый раз, когда я начинаю превращаться не по своей воле, у окружающих это вызывает только негативные эмоции. Кто-то пугается, кто-то начинает злиться; моя семья считает, что я лентяй, раз до сих пор не могу контролировать себя, но они даже помочь не хотят. Ебать, это же индивидуальный путь каждого метаморфа, ага, да как же. Чангюн недоумевающе смотрел на Кихёна, не моргал. Возбуждения как не бывало — руки, конечно, всё ещё горели, но после слов старшего искры в красных глазах пропали. А тот стоял так, словно не рассказывал ничего особенного; одной рукой держал Чангюна за плечо, а в пальцах второй вертел чёрную прядь. — А когда ты впервые увидел, как я превращаюсь, такого не было. — Ты всё это помнишь? — Гюн поднял бровь. Кихён вспомнил тот день — тогда у него в животе бурлил термоядерный микс алкоголя и цветочного зелья Юнги. — Может, я тогда и соображал плохо, — Кихён улыбнулся, — но помню. Ты положил меня, ебучую лису, которая могла разнести тебе всю комнату, на кровать своего, сука, соседа, а сам пошёл к нему сказать, что не пустишь его ночевать в его собственную комнату. В общем… это всё было очень мило с твоей стороны. Кихён хитро улыбался, глядя на Чангюна, вытаращившего глаза. Чертёнок прокручивал в голове ночь, когда к нему вломился пьяный Кихён. Он ни за что бы не подумал, что старший устроил ему проверку или что-то вроде того — он же в дупло был! Но, видимо, мозг Кихёна мог анализировать всё, что угодно; ему не мешала пелена, которая всегда накрывает воспоминания с приходом похмелья. Обрывки мыслей сложились в общую картину, и Чангюн не мог больше думать ни о чём, кроме: «Кажется, всё идёт к тому, что хён мне сегодня признается». — После того случая мне почему-то стало намного легче контролировать свои превращения, — продолжал Кихён, прижатый к шкафу, но всё равно глядящий как тогда, на лестнице — внимательно и немного придирчиво, и так, блять, завораживающе, что пальцем не пошевелишь (может, Кихён всё-таки маг, а не метаморф?), — мой сосед объяснил — молчи, я не договорил — объяснил, что с тобой я почувствовал себя свободно. Кихён, выжидающе глядя на Гюна, провёл рукой по его шее, заставив рвано выдохнуть. — Мой путь метаморфа — научиться контролировать свои силы через взятие контроля над другими. — Это ведь не значит, что ты просто забудешь о том, что я — ёбаный рогатый чёрт? Совращать тебя — это моя работа. — Не сегодня, — сказал Кихён, наклонив голову на бок. — Нет, сегодня, — настаивал Чангюн, пока они играли в гляделки. — Я сделаю так, что ты и думать забудешь о своём контроле. Взять контроль над чёртом? Да это просто смешно! Кихён усмехнулся про себя: «Ну не говорить же ему, что если бы я не прискакал к нему в общагу, он бы пялился на меня до выпуска», а Гюн, тут же подхватив эту усмешку, засмеялся задорно, по-чертятски, и, отлепившись от шкафа, потянул Кихёна к кровати. Старший сел с непонятным выражением лица, а Гюн замер над ним, не отпуская его плечи. Он вдруг вспомнил главную причину, зачем просыпался сегодня. И вчера. И всю эту неделю. — Ты же споёшь мне? Ожидая ответа, он глядел на Кихёна прямо как ребёнок, но глупую улыбку всё-таки подавил, чтобы не пугать старшего. Тот заёрзал на кровати, заинтригованный поведением чертёнка. — А ты ждёшь не дождёшься, да?.. Гюн кивнул, посмеиваясь, и опустился перед Кихёном на корточки. Чёрт, так сильно любить, чтоб на тебя смотрели сверху вниз — это уже что-то больное. Кихён молчал вместе с чертёнком и думал, почему же, несмотря на торчащие из-под волос красные рога, он оставался настоящим милашкой. Ну похотливым… Ну подгорающим иногда… Ну пускающим искры при каждом удобном случае… Кстати, об искрах. Пора бы Чангюну убрать свою руку с его колена, иначе оно заискрится. — Ой, прости, — хихикнул тот, заметив взгляд Кихёна на его колене, и переложил руку на член, заставив Кихёна (неожиданно для себя громко) охнуть, чуть не подскочив на кровати. — Так лучше? — Ты хоть предупреждай что ли… — О сюрпризах не предупреждают, — промурлыкал Гюн, убирая руку, чтобы не прожечь, чего доброго, джинсы в самом интересном месте. Кихён поманил его рукой и нагнулся за медленным, вязким поцелуем. У него к чертёнку было слишком много вопросов, но сейчас задавать их было не время: горячие руки расстёгивали брюки и поглаживали член, который тоже готов был взорваться. Под руками Гюна Кихён млел, забывая дышать, и одному Сатане было известно, как он собирался петь в таком состоянии. — Я тебя очень внимательно слушаю, — сказал Чангюн, сняв с Кихёна брюки. Если его сейчас отправить на универскую тусовку (которая, наверное, уже началась), он не упадёт в грязь лицом — ведь он сейчас бодрячком, чего нельзя сказать о Кихёне. Тот с трудом вспомнил, куда положил телефон, и взял его, чтоб написать Юнги. Чертёнок приостановился на пару секунд, и этого старшему хватило, чтобы натыкать «не мсмей прижодить» соседу и мгновенно отправить. Чангюн гладил его колени, о чём-то хихикая. — Я уже всю жизнь жду, — он поднял глаза на старшего, и тот не удержался и погладил его по голове. — Ты не помогаешь, — рассмеялся Кихён. Когда младший убрал свои чёртовы руки от него, соображать стало проще, и Кихён несколько раз глубоко вздохнул и пробежался от низких нот к высоким, давая себе время сообразить, с какой тональностью петь. По правде говоря, именно Гюн сейчас по-настоящему сходил с ума. Всё дело в его любви к соревнованиям: Кихён сказал, что хочет доминировать над ним — разве можно ему позволить? Именно поэтому Чангюн запер огонь внутри и смотрел на Кихёна с нежностью, не выдавая отчаяния. Старший взял его лицо и, вздохнув последний раз, начал петь. Tell my love to stop И Гюн внимает, замерев, пока Кихён двигается прямо к уху, чтобы протянуть: «Cause I'm not feeling too hotпотому что я не готов к пожару» — разве не так слушают живое исполнение одной из твоих любимых песен? Исполнение такого вокалиста! Как же давно он представлял эти строки кихёновым голосом! У Гюна подскакивало сердце от того, что старший снова касается его везде; и он вынужден был признать, он должен был признать — все его влажные фантазии о том, как Кихён будет петь предложенные им песни, рухнули перед тем, что делал он сейчас: почти целовал его висок перед «And it's my understanding», и, взяв в руку красный рог и даже не моргнув от обжигающей температуры, пропел: «That they faked the whole moon landing» Чангюн вздрогнул, почувствовав что-то ужасно странное на рогах, пронизанных нервами и сосудами. Нет, даже не странное — возбуждающее до тёмных пятен перед глазами. Сверху послышалось тихое шипение, а потом Кихён довольно замычал. Чангюн мгновенно поднял голову и увидел его, облизывающего губы и не понимающего, из-за чего чертёнок вдруг подскочил. Кихён облизнул его рог. — А я думал, ты ничего не почувствуешь, — удивлённо промычал он. — Чтоб ты знал — когда рога растут, они очень чувствительные. Так не только у чертей. Кихён быстро понял, о чём говорит Гюн — Юнги много ему рассказывал про чертей и, конечно же, не забыл про то, когда их рога удлиняются. Глаза Кихёна засверкали, он потянулся к Гюну, но тот снова отодвинул его на кровать. — Пой для меня, пожалуйста, — сказал он спокойно, словно возвращал на место ребёнка, отвлёкшегося от своей домашней работы. А сам, приобняв Кихёна за талию, коснулся губами резинки трусов и улыбнулся, услышав громкий выдох старшего. — Пой, хён. — Сначала коснись меня, — в голосе, звучавшем сверху, слышалось что-то ядовитое, словно Кихён стал змеёй или пауком. Кем бы он ни был сейчас, Гюн, вероятно, желал бы его так же сильно, как сейчас — ведь за любой оболочкой, как ни крути, прятался он — такой разный и одинаково притягивающий со всех сторон милый Кихён. — Что? — Чангюн поднял голову. — Я не спою тебе припев, пока ты не коснёшься меня. Хочу узнать, что ещё умеют твои огненные руки. Услышав такой подбадривающий призыв, Гюн сунул руку под резинку трусов, заставив Кихёна откинуть голову назад. Он начинал думать, что у чертёнка на родине специально учат доводить до исступления — впрочем, без такого умения ни один чёрт себя не зауважает. Кихён решил продолжить петь, пока Гюн снова не подколол его чем-нибудь типа: «ты же сам напросился, хён, чего до сих пор молчишь?» Кихён радовался про себя, что всё же решил спеть эту песню вот так, Чангюну на ухо, а не под акустику или инструментал — тогда не было бы ощущения, что это их песня. I’m falling apart! Рука на его бедре сжалась, и Кихён запел ещё громче. Again! Чангюн едва дышал, впиваясь в хёна таким же взглядом, каким тот чуть больше часа назад впивался в аплодирующий зал. Кихён почувствовал, как вокруг него опять зазвучали крики восхищённых зрителей и ритм барабанов — отчего ещё могло так звенеть в ушах? Плакаты Юнги на стене расплывались у него в глазах, пока Чангюн медленно надрачивал и, кажется, успел коснуться языком головки. Гори в аду, ёбаный Им Чангюн — зачем ты используешь на Кихёне все свои приёмы разом? All my love gets lost again Чангюн хотел знать, на что ещё способно горло Кихёна — вот это громкость! Кажется, сейчас стёкла в окнах разобьются, и нужно выжать из момента всё возможное. Гюн взял член в рот и тут же почувствовал, как на затылок упала рука старшего — да уж, когда член обхватывает настолько горячий рот, наверное, непривычно. Then you pray for luck Кихён выгнулся, откинув голову; между строчками из него вылетала пара громких стонов, от которых Чангюну уже было плохо, несмотря на его натренированность. Он и правда чуть не сожрал член Кихёна тогда — интересно, какая сила помогла ему держать себя в руках. Against the odds, yeah yeah Возбуждённый Кихён пел очень красиво и как никогда громко — возможно, к его обычной громкости просто прибавлялись стоны, которые должны были вылетать вместо слов песни. Чангюн боялся, что старший кончит до того, как допоёт, поэтому иногда замедлялся — но Кихён, кажется, выливал приближающийся оргазм в свою песню. Он сжимал волосы Чангюна до боли и пытался ускорять темп. Yet in the city, we're our own gods And then I get thinking it may just be fine Едва не начиная биться затылком об стену, Кихён пел, превращая конец строки в сплошной вой. Hey no harm, yeah yeah И Чангюн, давно наизусть выучивший в песне каждый вопль, специально ускорял темп именно тогда, когда Кихёну нужно было кричать изо всех сил, сжав волосы чертёнка в кулаке. Быть может, где-то старший всё-таки даже мазал по нотам (хотя проще было поверить в то, что Минхёк когда-нибудь бросит пить), но такое пение — грязное, неразборчивое и очень громкое — как нельзя подходило под песню и обстановку. Жаль только, что пришлось немного побеспокоить студентов в соседних комнатах. Чангюн вошёл в азарт — ему до смерти нравилось чувствовать, как сжимаются бёдра старшего под его рукой и слышать стоны, вылетающие порой вместо слов. Запутавшись, Кихён начал петь припев второй раз, а дальше продолжал уже на автомате, потому что не мог нормально концентрироваться, когда Чангюн высовывал его член изо рта и начинал играть языком с головкой — языком, обжигающим, сука, как настоящие языки пламени. Он бы кончил за полминуты, если бы не отвлекался на песню. Чангюн вдруг отнял губы от члена, заставив Кихёна сначала замолчать, а потом — захныкать. Горячий рот быстро вызывал зависимость. Но Чангюн, забравшись на кровать, уложил Кихёна на подушку, а сам устроился у него между ног. Он снова оказался перед Кихёном — только теперь не где-то внизу, а прямо напротив него, непрерывно смотрел, играя пальцами с головкой. Кихён откинул голову на подушку, согнув колени. Гюн впервые за долгое время заговорил, и его голос показался старшему удивительно завораживающим: — Хён, — чертёнок не отрывал глаз от Кихёна, и наконец встретил его безумный взгляд, — смотри на меня. Тот только и успел поднять брови, как Чангюн снова взял член в рот, заставив его прикусить губу. Кихён не отнимал глаз, как и было сказано, ведь это нравилось им обоим. Старший наслаждался видом бессовестного чертёнка, а тот пытался запомнить его черты, чтобы вспоминать в следующих жизнях. Даже сейчас Кихён сохранял это выражение на лице — претенциозную уверенность. Что ж, выбить из него всю серьёзность оказалось увлекательным занятием, но её капля всё-таки осталась. Ки держал его за руку и чувствовал, что кисть уже сгорела до костяного острова, но не отпускал, потому что и сам пылал не меньше. С Чангюном по-другому не получалось. Он не разрывал зрительный контакт, и старший чувствовал, что вот-вот взорвётся, испачкает все стены кровью, которая сейчас от страсти кипела в нём. Он пел припев уже бог знает по какому кругу, и Гюну казалось, что с каждым разом всё красивее. Кихён сжимал его волосы на затылке, заставляя чертёнка ускоряться. И он ускорялся, хотя знал, что старшему становилось всё труднее продолжать смотреть ему в глаза. Наконец Кихён вздрогнул, когда по телу прошлась тёплая волна — та, благодаря которой у Чангюна росли рога. Пение оборвалось, и Гюн сжал руками дрожащие бёдра, глядя на Кихёна, зажмурившего глаза. — Сегодня я впервые попробовал сперму метаморфа, — усмехнулся потом чертёнок, облизываясь. — По такому поводу сегодня ночью обязательно нужно нажраться. — А я думал, вы нажираетесь в честь дня рождения любимого университета?.. — улыбнулся Кихён, глядя в потолок. Чангюн засмеялся. — Скажешь тоже…