История одного из подмастерьев (рабочее)

Снова потекли одинаково холодные, серые и печальные дни. Лекарство, оставленное Гансом после ночи в хлеву, помогало хоть как-то держаться на ногах, и Лышко продолжал идти за мамой по бесконечным дорогам, размытым осенней грязью. Плащ, который Ганс тоже оставил им, Лышко отдал маме. Всё же, она тоже выглядела больной и слабой, и её тоже мучил кашель. Они продолжали идти, и всё это время почти не разговаривали. На это просто уже не оставалось сил. Их все высосала бесконечная ходьба, болезнь и голод. - В городе нам надо будет найти какой-нибудь угол, - однажды вечером вздохнула Мара, крепко прижимая Лышко к себе, чтобы под плащом было теплее, - скоро зима, и долго мы так не протянем. Казалось, что ужас от пережитого в родном лесу стал потихоньку ослаблять свою хватку, и Мара наконец смогла задуматься о том, что делать дальше. На следующий день они пришли в город. Лышко ещё никогда не видел столько людей одновременно. Все они куда-то спешили, шумели, и никто не останавливался и не здоровался с прохожими, как это было принято в деревнях. Создавалось ощущение, что здесь вообще никто никого не знает. Толпа так сильно пугала, что Лышко судорожно вцепился в руку мамы. Здесь было не мудрено и потеряться, а этого ему совсем не хотелось. Они остановились у стены одного из домов на узкой улице. В самом её конце качалась на ветру кривая вывеска трактира. А у той же стены расположилось ещё несколько человек. - Ишь ты, нас больше стало! - заметила женщина в грязном переднике, - ты откуда здесь такая взялась, ещё и с довеском? Мара не сразу сообразила, что ответить. Должно быть ей, как и Лышко, вся эта компания показалась враждебной. Он осторожно потянул маму в сторону выхода из этого переулка. - Молчит, гордячка! Что, дрянь, думаешь, ты чем-то лучше нас? Разбежалась! - визгливо крикнула совсем ещё молодая девушка, на руках у которой висел тощий младенец. - Простите. Но я вам даже ничего не сказала, - спокойно заметила Мара, - я только хотела... - Всё тут забрать ты хотела, вот что ты хотела, шлюха! - оборвала её всё та же девушка, - ещё бы, мы здесь целыми днями стоим, и хоть бы одна сволочь внимание обратила! А тут приперлась, да ещё и с этим заморышем, и все им подавать будут! Проваливай отсюда! Лышко вспыхнул от количества оскорблений, которые выплеснули на его маму, и решительно сделал шаг вперёд. Мара попыталась удержать его за плечи, но мальчик не хотел, чтобы его защищали. Наоборот, это он должен был защитить маму от этих злых людей. - Не смейте так говорить! - выкрикнул он, но его тут же грубо оттолкнули в сторону. Все нищие в переулке мгновенно окружили Мару. Женщина в переднике грубо схватила её за волосы и ударила по лицу. - Сейчас мы тебя уму-разуму научим, мерзавка! - рявкнула она. Один из мужчин выхватил из-за пояса старую, явно самодельную плётку. Удар со свистом рассёк воздух, и в следующее мгновение послышался сдавленный крик, который был пресечён ещё одним ударом. После этого плётка стала свистеть уже без остановки, снова и снова обрушиваясь на плечи и спину Мары под общее улюлюкание и грубые выкрики. От гнева и ужаса у Лышко потемнело в глазах. Он попытался врезаться в плотное кольцо людей, чтобы пробиться внутрь круга и хоть как-то защитить Мару от их беспричинной, но такой безжалостной ярости. - Не смейте! - выкрикнул он хриплым от отчаяния голосом, - не смейте! За что?! - А ну заткнись, засранец! А то и сам получишь! - заявил одноглазый мужчина с всклокоченной бородой. Он схватил Лышко за шиворот. Тот попытался вырваться и впился зубами в его руку. Мужчина выругался и оттащил его к стене напротив, по пути успев дать ему подзатыльник. Поскольку удар был достаточно сильным, а усталость и голод давали о себе знать, Лышко почувствовал головокружение, и оно не позволило ему сопротивляться. Однако вскоре всё закончилось. Нищие прекратили свою жестокую игру и разошлись по местам. Лышко подошёл к маме. Она лежала лицом в грязи, а одежда была порвана на спине и пропитана кровью, сочащейся из свежих рубцов, оставленных плетью. - Мама? - тихо позвал Лышко, тронув её за плечо, - мам, пойдём, пожалуйста, пойдём отсюда... Ты сможешь идти? Голос предательски дрожал, но слёз не было. На них уже просто не оставалось сил. Мара медленно поднялась и встала, опираясь на стену дома. Лицо у неё было искажено болью, но она крепко взяла руку Лышко в свою, и двинулась вместе с ним в сторону выхода из города. Уже ночью они остановились в заброшенном пастушьем сарае посреди поля. Стены здесь были тонкие и прогнившие, а крыша текла так, что отличий от улицы было мало. Но всё же это было хоть что-то. Мара обессиленно опустилась на гнилую солому и отвернулась к стене. Из её груди вырвался хриплый кашель. Лышко сел рядом с ней и аккуратно, чтобы не задеть следы побоев, провел пальцами по её спине. - Мам, я не знаю, получится ли у меня, но я сейчас попробую. Мара ничего не ответила. И Лышко из последних сил сосредоточился на том, что делает, и тихо проговорил: - Горяч камень в море, зелен дуб в поле, высоко сокол в небе, и когда эти три брата сойдутся, тогда и заболит, – да не сойтись этим трем братьям, не повидаться, да боли не продолжаться... Как и в первый раз, у него потемнело в глазах и всё тело пронзило острой болью. Но это длилось всего мгновение, а потом Лышко осторожно коснулся плеча мамы и спросил: - Мам... Тебе лучше? Мара ответила не сразу. Но всё же, с трудом повернувшись к сыну, слабо улыбнулась: - Лучше. Спасибо, милый. Теперь гораздо легче... Её прервал хриплый судорожный вздох в попытке поймать воздух, а потом она посмотрела словно куда-то в пустоту. Она протянула было руку, чтобы ласково провести по спутанным и грязным волосам Лышко, но сил на это не хватило, и рука безвольно упала обратно на солому. Мара больше не двигалась. И ничего не говорила. Только смотрела пустыми глазами в потолок и дышала редко и прерывисто. - Мама? - испуганно спросил Лышко, но ответа не последовало, - давай я ещё раз попробую? Горяч камень в море, зелен дуб в поле, высоко... Его прервал слабый выдох Мары и наступившая после этого тишина. Такая зловещая, что сразу стало понятно, что уже ничего нельзя сделать.