Обитель Историй

            Песчанка стояла около Ржи, которая склонилась над Вороном и обнюхивала его.                    Его состояние с каждым днём ухудшалось всё сильнее и сильнее. Жёлтые болезненные глаза больше не фокусировались, а были лишь туманны. В них уже не теплилась жизнь, не было видно эмоций. Обычные камешки.             Лишь всё ещё тёплое тело давало понять, что кот, лежащий перед ними, всё ещё жив. Если бы не было и этого, то их главу можно было спокойно принять за труп. Иногда Песчанке приходилось отгонять от него мух, слетающихся на разносившийся по округе запах гнили. Сейчас Ворон лежал с закрытыми глазами, а грудь его еле-еле вздымалась. Шерсть была грязной, неухоженной, а из глаз тёк гной.                    Песчанка, Рожь и Лиственница были одни в новом лагере под тем самым дубом. Пустота чащи окутывала их пеленой лёгкой тревоги. Не было слышно ни птиц, ни мышей, ни шелеста листьев. Оказывается, дуб этот был недалеко от территории луговых. Лишь тридцать минут ходьбы и можно уже оказаться на их границе.             Под его корнями были заброшенные большие норы, которые коты решили использовать как свой новый дом. Палатка врачевателя была почти снаружи, потому что сама Рожь сказала, что будет лучше, если у больного будет больше свежего воздуха. Глава лежал на большой подстилке, выстланной из самого мягкого мха, который только смогла найти Лиственница, и из пёрышек птиц.                    После ухода Мглы и ухудшения состояния их главы соплеменники Песчанки стали будто бы тише. Они уже не разговаривали и не болтали на весь лес, отпуская одну шутку за другой. Вся их группировка словно с каждым днём становилась всё мертвее и мертвее. Будто бы они умирали вместе с их главой, который привёл их всех к такому исходу. Уже почти ни у кого не было надежды на его выздоровление. Здесь дело шло на дни, а то и на часы. Глава, который жил вместе с этими котами, сейчас чуть ли не гнил перед ними. Он уже выглядел, как мёртвая дичь, брошенная лежать в одиночестве. И никто не мог остановить этот дикий процесс, распространяющийся на всех находящихся около него.                    Щука перестала перешёптываться со своими друзьями за спиной новой второй советницы, пуская одну сплетню за другой. Лишь изредка можно было увидеть в её взгляде сожаление, направленное к Песчанке. Норка проводила всё своё время около Ворона, и только сейчас Рожь смогла её кое-как вывести отсюда, чтобы та проветрилась и отдохнула. Белая шёрстка первой советницы стала грязно-серой, а не белоснежной, а хвост — свалявшимся. Если бы была возможность посмотреть на Норку луну назад и на Норку сейчас, то увидеть в них одну и ту же кошку было бы почти что невозможно. Она словно постарела за эти дни на огромное количество сезонов.                    Когда однажды Лиственница произнесла слова сожаления по поводу Ворона и его скорой кончины, Норка лишь засмеялась. Её звенящий смех разнёсся по всему лагерю. Каждый мог слышать его, но никто ничего не говорил.             В её соплеменниках чувствовался страх.             Она сказала, что Лиственница зря кидает такие слова, потому что Ворон ещё встанет и проживёт дольше, чем все коты здесь. Однако лишь всматриваясь можно было заметить, что взгляд её блестел нездоровым огоньком, а при любом упоминании о близкой смерти её половинки, она заливалась смехом. Её хихиканье наводило ужас на всех котов. Под кожей будто бы начинали гулять и ползать насекомые, выедая потихоньку её и пробираясь наружу.                    Прошлым днём она наконец изменила свой облик. Теперь вместо позитивного настроя было ничего. Ни одного слова не было произнесено её устами, а взгляд превратился в глухую пустошь. Рядом с ней ты будто оказывался в месте, где нет ни одного кота и где нет ни одного запаха. Только бесконечный земляной настил, над которым высился давящий небосвод.                    Жаворонок перестал веселить других и устраивать над всеми подколы и забавляться этим. Те искры счастья, которые мог ощутить каждый, исчезли. Он стал раньше вставать и, подождав своих друзей, направлялся на охоту. Был он на ней весь день. Песчанка часто страшилась его настроя. Будто бы с того самого момента, когда Ворона принесли Сорока и Норка, он понял, к чему это приведёт.                    А Песчанка до сих пор смотрела на главу и не понимала всего происходящего. Раньше она видела, как коты кидали на неё подозрительные или вопрошающие взоры. Они прожигали и оставляли на своём месте лишь обуглившееся сердечко. Разум же был чист, как цветок после дождя. В последние дни её соплеменники стали более сочувствующими и пытались лишний раз не беспокоить вторую советницу.             Она не могла оторвать глаз от Ворона, который с каждым часом выглядел всё хуже. Перемена, происходящая в нём, приковывал взгляд. Его дыхание не было ровным, иногда он хрипел. То, как отравление может воздействовать на живой организм, создавал трепет внутри новой второй советницы. Приближение Смерти ощущалось всё острее и острее.                    Все всё понимали.                    Все знали, что мозги их главы скорее всего уже сплавились и больше не работали. Скорее всего он уже даже не смог бы отличить голос Норки от голоса Одноликого. Всё его восприятие было занято, борясь с проникшим ядом в хрупкий и слаженный организм. Он отравлял его чувства, заставляя ощущать лишь прогрессирующую внутреннюю боль, с которой ничего нельзя поделать. Силы его уходили и оставляли и так дряхлое и когда-то плечистое и мощное тело без помощи.                    Песчанка закрыла глаза.             Ощущение этого момента, момента «здесь и сейчас», стало заполнять её голову. Резкое чувство, что она живёт и что она чувствует стало распространяться по ней. Оно пьянило разум, и от этого взгляд стал будто бы качаться. Она вцепилась когтями в землю, боясь упустить опору под лапами. Только сейчас, оказавшись рядом с ликом Смерти, она поняла, что боится. Боится упустить из лап ускользающую жизнь, которая рассыпалась под ней речным песком. Боится забыть Иву, Дымку и Мха.             Всё, что она натворила, преследовало, гналось и хотело поймать её. Но это была лишь бесконечная погоня. От этого хотелось взвыть.                    — Ладно, время приступать, — проворковала Рожь, вставая со своего места.                    Её слова прозвучали для Песчанки так, будто бы она была сейчас на другой части озёрной территории. Вторая советница нахмурилась и посмотрела на идущую за какими-то травами врачевательницу. Лиственница же вздохнула и зажмурилась. Её янтарные глаза тоже с каждым днём всё больше наполнялись горечью, как и у остальных её соплеменников.                    — К чему? — спросила Песчанка спустя недолгое ядовитое молчание.             Оно разливалось между тремя кошками, уничтожая с каждой секундой более-менее спокойную тихую обстановку, прерываемую лишь изредка падающими каплями. Ответ же Песчанке знать совсем не хотелось. Ощущение приближающейся катастрофы стало накатывать на неё.                    — Песчанка, лучше сходи-ка, принеси немного мышек, — врачевательница стала копаться в своих запасах, в поисках чего-то.                    — Зачем?             — Мне что-то захотелось покушать.             — Это неправда, — Песчанка сощурилась. Лёгкое беспокойство садилось на вторую советницу, отяжеляя её тело.                    — Песчанка, — вздохнула Рожь. Она оторвалась от своего занятия. Сейчас она выглядела как измученная долгой жизнью кошка. Её хвост был безжизненным, а она сама была сделана будто бы из камня. Ни одна часть её тела не двигалась. — Чтобы ты не видела, что сейчас будет происходить.                    Она продолжила искать что-то. Взгляд Рожь прояснился, только она нашла какой-то свёрток. Песчанка принюхалась и по её телу прошлась слабая болезненная дрожь. Сладковатый и немного пряный запах. Оттуда выглядывали зубчатые листья, увидеть которые, как скажут многие, не пожелаешь никому. Цикута.                    Подул ветерок. Рядом со второй советницей пронёсся старый душок её соплеменников. Но осознать, что на самом деле в лагере никого не было, она не смогла. Только она ощутила чей-то запах около себя, как она тут же взбодрилась и прошептала, всё ещё находясь в небольшом забытье:                    — Нет, — Песчанка вскочила и загородила собой Ворона.                    Происходящие события до неё доносились так, словно она была подо льдом, в мёртвой холодной воде, пока на поверхности происходит что-то. Сердце начинало стучать всё быстрее, а сама вторая советница стала оглядываться по лагерю в поисках хоть кого-то, кто мог это видеть, кого можно было позвать на помощь. Кто мог бы запечатлеть, что делает Рожь. Здесь должен был находиться хоть кто-то, кто мог бы увидеть Песчанку. Увидеть Лиственницу и Рожь.                    Но лагерь был пуст. Даже запахи приближающихся котов не ощущались. Пустота, запах свежести после дождя и туман.                    — Песчанка, иначе никак, — покачала головой Рожь, беря в пасть свёрток с цикутой. Жар стал распространяться по Песчанке, заставляя её всё чаще вдыхать холодный воздух.                    — Никак?..                    — Нет, — проворковала Рожь. Она положила свёрток около Ворона и стала его раскрывать. Её движения были медленными, будто бы она продумывала каждое своё действие перед его выполнением. Лиственница же вся сжалась в комочек и наблюдала за ней. Она сидела с прижатыми ушами, боясь даже шелохнуться рядом с врачевательницей. — Листок, можешь проверить лагерь? А то будет нехорошо, если котики увидят нас.                    — Но, — начала Песчанка.                    Она запнулась и посмотрела себе под лапы. Голову стали наполнять разные мысли и вторая советница сжала челюсти. Она направила всю свою хилую энергию на то, чтобы не потерять контроль над собой.             Рожь оторвалась от раскрытия цикуты и взглянула на Лиственницу, которая не двигалась с места. Лишь глянув на эту старшую появлялось ощущение, что перед тобой перепуганный котёнок. Подруга детства Песчанки сидела, сжавшись в чёрно-рыжий комочек. Её рёбра проступали из-под длинной шерсти. Хотелось лишь подойти к ней и прижаться. Попытаться успокоить её сердцу, которое билось в страхе, будто бы пойманный охотником кролик.                    — Листок? — Рожь снова позвала старшую. Лиственница вздрогнула и посмотрела на врачевательницу затуманенными глазами. — Иди, проверяй.                    — А если я скажу, что я не хочу участвовать в этом? — прохрипела Лиственница.                    Песчанка чуть нахмурилась и наклонила голову. Её подруга детства была той, с кем Рожь в основном общалась и с кем проводила большую часть времени. Даже с Норкой врачевательница почти не общалась, а вот с Лиственницей — почти всегда. Иногда вторая советница даже подумывала, что врачевательница общается только с ней и с друзьями Зёрнышко.                    — Тогда мы не будем уверены, что наших котиков здесь нет, — улыбнулась Рожь. — А тогда и я, и Песчанка, и ты будем обвинены в том, что убили главу. Сколько бы ты не принимала усильичек, всё равно наши соплеменники будут видеть на твоих лапах кровку. Ты будешь убийцей.                    Песчанка округлила глаза, заслышав такой новый голос Ржи. Её мягкий и будто бы немного хрипловатый голосок почти не сменился. Лишь напор стал сильнее, из-за которого она превращалась в огромного волка, готового преследовать свою дичь до тех пор, пока та не устанет. А вот Лиственница стала будто бы меньше, стала похожа на зайчонка или на оленёнка.                    Однако в следующее мгновение старшая встала со своего места и, выпрямив плечи, начала:                    — Нет, кровь будет на ваших лапах. Это факт. Здесь повсюду веет ваш запах, а потому убийцей окажетесь вы. А мы с Песчанкой можем сбежать и позовём кого-нибудь, чтобы вас уж точно просекли, а нас не заподозрили. Да? Песчи, пойдём отсюда, — голос Лиственницы дрогнул. После такой оплошности Песчанка навострила ушки и стала вглядываться в подругу. Та отвернулась и опустила взгляд вниз. Поняла. Поняла, что выглядит неубедительно. Её чёрно-рыжие лапки до сих отдавались мелкой дрожью.                    — Песчанка с тобой не пойдёт, — проворковала Рожь.                    От этих слов жар настиг вторую советницу, опаляя её органы и лёгкие. Грудная клетка стала будто бы больше и начала вмещать в себя больше воздуха. Даже слова никак не могли вырваться из её глотки, чтобы сказать хоть что-то.                    — И ты не пойдёшь, — вздохнула Рожь. Лиственница села и посмотрела на свои лапы. Она смотрела куда-то сквозь этот мир. — Вы не пойдёте, потому что вы не из тех, кто готов оставить Ворона страдать. Цикута — лучшее растеньице при неизлечимых болезнях, — врачевательница повернулась к свёртку с цикутой и продолжила его раскрывать.                    — А с чего такая уверенность, что мы не уйдём? — спросила Лиственница.                    — Потому что ты — любознательненькая и не упустишь момента, который предлагает посмотреть тебе на то, что произойдёт. Не подумай, что это плохо. Наоборот же— хорошо, — поспешила добавить Рожь. — Это то качество, которое спасало наших предков от поедания неизвестных им растениьиц. Вначале они смотрели, как зверушки ели их и умирали, а потом сторонились их. Или наоборот — зверушка съела хороший цветочек и вылечилась, значит, и они будут потом их использовать. Логика спасла их.                    Когда Рожь сказала это, подруга детства Песчанки снова опустила взгляд на свои лапы и стала рассматривать их. Она даже не попыталась перечить врачевательнице, а лишь как будто бы давала ей молчаливое согласие. От это Песчанка сощурилась. Жар под кожей всё ещё не утихал, но вот грудь стала становиться с каждым мигом холоднее тела Пучины. Если бы ей сказали такое, то она бы скорее всего уже бы вспыхнула ярким пламенем и сдерживала бы себя от того, чтобы не выцарапать глаза сказавшему эти слова.                    Рожь же продолжала:                    — А вот Песчанка останется потому, что она чувствует, — эти слова будто бы полоснули по самому сердцу. Вторая советница вжалась лапами в землю. — Конечно, никто не отрицает, что возможно Песчанка и есть убийца, отравившая Ворона, но останется она здесь по другой причине. Говорить её не стану.                    Врачевательница бросила на вторую советницу многозначительный взгляд, который та, к сожалению, понять не смогла. Однако от слов о том, что она могла убить их главу, она вжала голову в плечи и поджала губы.                    Как только она стала второй советницей, на неё стали кидать меньше подозрительных взоров. Хоть всё ещё были те, кто видел в ней чужака, решившего покуситься на их главу, она старалась держаться ровно и не обращать на таких внимания. В скором времени её соплеменники стали более сочувствующими. Скорее всего это произошло потому, что Лиственница рассказала многим о том, как Ворон отказался от помощи Песчанки.             Из-за того, что коты стали чуточку добрее, сердце будто бы становилось легче и обретало крылья. Песчанка вышагивала по лесу более уверенным шагом, смотрела на мир более ясными глазами. Даже её идеи и планы стали выслушивать более внимательно. От этого появлялось чувство, что она прямо сейчас сможет взлететь и пронестись над всей озёрной территорией, а может даже вылететь и за её пределы.                    Однако вот осознание того, что о её личном разговоре с Лиственницей теперь знает вся группировка, пробиралось под шкуру и съедала её окрылённое сердечко. Очень хотелось бы ей зарыться в подстилку и больше не ощущать на себе всех этих заинтересованных взглядов и разговоров о том, «как же Ворон мог так поступить». Из-за этих слов хотелось ударить или расцарапать морды из распространителей. Лишь бы так больше не говорили.                    Вторая советница будто бы окунулась в вязкую жижу, полную мертвых и полудохлых мошек и наполненную всякими отходами. Хотелось выбежать в центр перед всеми вместе с Сорокой и вразумить этих котов. Рассказать им о том, что Ворон — глава и принимает решения от своего сердца, чтобы сделать лучше для других. Да, возможно от этого немного пострадала бы Песчанка, но ведь для него должно иметь значение то, что важно для всей группировки. Если бы у Песчанки была возможность повернуть время вспять и увести главу с того места, где он сказал, что больше не нуждается в ней, то она бы воспользовалась этим.                    Она чувствовала на своих лапах кровь. Чувство, будто бы она осталась безнаказанной. Будто бы все здесь ошиблись и должны просто взглянуть на неё и понять, что её надо проучить. Но этого не происходило. Из-за этого создавалось тягучее чувство скорого конца.                    — Листок, так ты пойдёшь проверять лагерь и защищать нас? — проворковала Рожь. Она только раскрыла свёрток и стала смотреть на травы, которые предстали перед ней.                    — Да, да, сейчас, — закивала Лиственница, будто бы находясь во сне.                    Она встала и прошла мимо Песчанки, даже не взглянув на неё, и стала принюхиваться, пытаясь найти запах хоть кого-то, кто мог бы им помешать. Её походка была пошатывающийся, а взгляд — пустым. Песчанке хотелось прижаться к ней и поддержать, дать выговориться или наоборот, дать время на обдумывание всей ситуации.             Лишь бы не видеть больше этих глаз.                    — А мы с тобой, Песчанка, будем делать самую важненькую часть, — Песчанка посмотрела на Рожь. Та рассматривала лежащую перед ней цикуту. От одного взгляда разум Песчанки уходил далеко-далеко. Лишь ощущая запах этого растения, он зарывался под землю, не решаясь выйти. Лишь сердце начинало управлять организмом и телом Песчанки. — Ты тоже следи, чтобы рядом никого не было, а я попытаюсь дать ему это.                    Песчанка будто бы оказалась во сне. Восприятие мира притуплялось, а поле зрения становилось таким, словно ей в глаза засунули кусок грязи. Она лишь навострила ушки, чтобы быть в курсе того, где и кто ходит. Однако в этом не было нужды. В лесу не было её соплеменников. Ни одного хруста веточки или листочка. Словно эта территория уже давно вымерла. Лишь появившийся внезапно отдалённый болотный душок чувствовался на языке. И только.                    Лёгкое ощущение радости пронеслось на тысячную часть секунды во второй советнице, ведь это именно она приказала всем котам охотиться подальше от лагеря. Сделала она это для того, чтобы коты случайно не привели сюда хищников. Также она им командовала, чтобы они исследовали дальние уголки постепенно восстанавливающегося леса, чтобы знать, какие лечебные растения исчезли, а какие появились. Эти задания могли занять их аж до самого вечера.                    Однако осознание того, что только из-за этого она лишилась возможности позвать о помощи и показать всем, что творит Рожь, шествовало по ней. Она вцепилась когтями во влажную землю. Травяной настил чувствовался грязью под лапами. Теперь мелкая морось шла у них чуть ли не каждый день. Из-за этого дичь кочевала всё дальше и дальше от котов — либо к озеру, либо далеко от озера.                    Песчанка не могла оторвать взгляда от того, как Рожь стала что-то ворковать Ворону на ухо, подкладывая ему лекарство от жизни. Она сейчас выглядела как мать, будящая своего малыша. Глава не раскрывал глаз, он будто бы находился в вечном сне. Когда же врачевательница поближе пододвинула ему цикуту, тот слизнул её.             Первый лизок. Второй.             Он съел всё, что лежало перед ним.                    Удары сердца стали отмерять время. Весь мир стал будто бы светлее, желаннее. Не хотелось отпускать его из хилых и кривых лап. Не хотелось отдавать какую-либо жизнь в лапы Смерти. Песчанка стала считать про себя:                    Один.                    Два.                    Три.                    Четыре.                    Пять.                    Вдруг Ворон резко сложился пополам и стал мотаться по своей подстилке, как взбешённая подстреленная лисица. Пена пошла из его рта чуть ли не рекой, а зрачки глаз, которые наконец широко-широко открылись, стали большими и круглыми. Глазные яблоки могли уже выскочить оттуда.             Он корчился и бился, разнося в клочья подстилку под ним. Даже сейчас, когда он выглядел как слизняк, он продолжал цепляться за жизнь, продолжал бороться, когда можно было бы уже всё отпустить.                    Просто отдаться.                    Рожь отстранилась от него и отвернулась. Вторая советница видела её напряжённый и сосредоточенный взгляд. Врачевательница медленно опускала голову всё ниже, как будто бы была готова упасть, а взгляд становился всё мутнее. Вот-вот, и она уже походила на ходячий труп. Она, слыша захлёбывающегося в своей собственной слюне её пациента, прижимала хвост всё ближе к себе. Он уже не просто лежал, а был прикован к своей хозяйке.                    А Песчанка не могла отвернуться от главы, чьи глаза блеснули жизнью в первые за эти дни. Его орлиные когти были выпущены, а сам он ими либо раздирал подстилку, либо рвал на себе шерсть, а затем доходил до нежной кожи.             Аномальная сила вдруг пришла к больному, стала овладевать им. Словно сама Пучина или сам Подземелье вселились в него и стали управлять его телом. Из-за царапин, которые он наносил себе сам, даже не подозревая об этом, стала течь кровь. Она впитывалась в чёрную шерсть и делала её ещё более тёмной и слипшейся.                    Скоро его бултыхание в подстилке стало ослабевать. Булькающие звуки из глотки продолжались, пока из пасти ручейком текла алая кровь. Он переставал биться в конвульсиях, силясь зацепиться когтями за уходящей всё дальше жизнью. Она его оставила и смысла следовать за ней не было. Взгляд его постепенно становился всё более похожим на чистую и прозрачную корку льда.                    Наконец, его голова упала вниз, а тело окончательно рухнуло в уже лишь что-то отдалённо напоминающее подстилку. Теперь вокруг лежали лишь клочья мха да перьев, а глава валялся на этом всём в неестественной кривой позе.                    В это время из его полураскрытой пасти продолжала течь пена смешанная с кровью. Только сейчас Песчанка увидела как во рту у него было пол языка. Видимо, тот откусил его себе, когда бился в конвульсиях.                    Рожь наконец посмотрела на него. Она не двигалась, а грудь её почти не вздымалась. Она будто бы боялась вздохнуть и потревожить покой уже неживого кота.             Вторая советница подняла голову к небосводу и закрыла глаза. Она начала шептать:                    — Великие Духи, Ворону дайте дорогу к рядам вашим. Оберегите его от Пучины и Подземелья, унесите подальше от этой земли, лишь бы подальше был он от их цепких лап. Простите проступки его, ведь был он нашим главой, который привёл нас к процветанию. Не спал он ни дня, ни ночи, заботясь о нас и ведя нас к будущему. Пусть Дух Леса примет его первым, ведь вы дали ему дом здесь. Его сердце всегда будет принадлежать к котам и к вам…                    Сзади послышался хруст. Песчанка и Рожь обернулась. Её сердце в этот момент упало к самой Пучине.             Паутина…                    Паутина пятилась от них, округлив свои жёлтые глаза. Песчанка принюхалась и ощутила болотный душок, исходивший от неё. Вторая советница наконец поняла, чего не доставало в её повседневной жизни, которая началась с самого их прихода в старый лагерь. Паутины почти никогда не было рядом. Всё чаще она оставляла группировку и всё чаще спала подальше от всех них. Песчанка увидела её впервые за эти дни, хоть та и появлялась иногда в лагере и приносила им дичи.                    Пришедшая переводила ошеломлённый взгляд с Ржи на Песчанку. Не успела врачевательница крикнуть и остановить её, как та ринулась от них в лес. Вторая советница глянула на Рожь, которая становилась с каждой секундой испуганней и будто бы ниже. Песчанка, мотнув головой и возвращая разум к трезвости, последовала за Паутиной.                    Вторая советница уже вылетела за пределы лагеря и бежала по лесу. Её лапы утопали в грязи и в лужах. Совсем скоро она стала ощущать на своей спине падающие капли. До утопающей в мыслях головы ещё не доходило то, что произошло. Ни то, что сейчас начнётся ливень, ни то, что случилось около той подстилки.                    Будто бы её разум не хотел создавать воспоминания случившегося несколько минут назад. Они исчезали и с каждой секундой кошке приходилось прилагать всё больше усилий, лишь бы сохранить эти воспоминания. Лишь каждый бросок в сторону удаляющейся всё дальше Паутины придавал Песчанке новых сил и охлаждал её голову. Будто бы нагрузка, которой подвергались её до сих пор неокрепшие лапы, давала хозяйке ещё большую мощь.                    Вдруг белая крапчатая спина Паутины пропала из виду. Ориентир, которому следовала вторая советница, которого хотелось достигнуть любой ценой, пропал из виду.             Песчанка дёрнула головой и стала принюхиваться, продолжая бег. Дождик, переходящий в ливень, заслонял ей обзор и прибивал и уничтожал все запахи, помогающие выйти на след Паутины.                    Сердце забилось раненой птицей. Она дошла до того места, где последний раз видела сбежавшую, и оглянулась. Никого не было. Был лишь спуск вниз.             Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.             Песчанка, зажмурившись, стала думать, куда могла сбежать Паутина. Под шерсть словно забралась жара, от которой хотелось уйти или избавиться. Ни один из этих вариантов не представлялся возможным. Голова становилась то холодной, то горячей. Её мозги будто бы плавились, а потом остатки от них замораживались, и этот цикл повторялся.                    Песчанка открыла глаза и снова стала оглядываться. Сердце разрывалось, и хотелось взвыть из-за того, что она допустила это. Она зажмурилась и сжалась в комочек. Перед глазами стал проноситься Ворон, их последняя встреча, когда он ещё был в сознании, потом когда его принесли, стали лечить. В её голове стали проноситься моменты этих прошедших дней. И последнее событие было, которое никак не хотело уходить и впилось в её сознание, как перед ней лежит тело Ворона. Лишь тело. То, что происходило с ним до этого, эти конвульсии, исчезли из её мозга.                    Она допустила такой исход событий.                    Песчанка застонала и, снова открыв глаза, опять попыталась учуять ту, которая увидела слишком многое. Если бы только она могла догнать её и рассказать, что они делали и ради какой цели, тогда бы Паутина вернулась бы. Она бы поняла, ведь в каждом коте живёт чувство несправедливости и желание поменять мир в лучшую сторону. Она бы поняла, что Ворона нельзя было спасти, и они сделали лучшее для него, что было в их силах. Она бы поняла их. Поняла, что всё делалось лишь для лучшего мира! Хотя самой Песчанке в это верилось с трудом.                    Сжав челюсти, она стала спускаться вниз. Грудь её была тяжёлой, а вой так и хотел вырваться из её глотки. Хотелось, чтобы это всё оказалось лишь сном. Лишь подземельным сном. В ней всё ещё горела надежда, что можно поймать Паутину и что можно будет её переубедить не рассказывать об этом другим.             Споткнувшись и потеряв равновесие, Песчанка накренилась и, с ужасом, начала падать вниз. Бока пронзила тупая боль и вторая советница стала кувыркаясь лететь вниз по грязному склону. Первый удар. Второй. Третий. Она собирала на себе все отходы леса. Её бежевая шёрстка пропитывалась чёрной грязью, а лапы стонали и напрягались, готовые сломаться вновь. Она зажмурилась и сдержалась от того, чтобы взвыть.             Сделав выброс лапами, она смогла зацепиться за влажную землю, которая уже превращалась в грязь от нарастающего всё с большей силой дождя. Песчанка поджала губы, чтобы грязь не попала ей в рот и зажмурилась. Ей хотелось лишь оказаться в мягкой тёплой подстилке, вместе с мамой и сестрой. Лишь послушать историю о Крылатом и о Большом Воробушке.             Она с колотящимся и ноющим сердцем встала.             Песчанка прижала уши и посмотрела, где она сейчас находилась. Взгляд то и дело расфокусировался и от дождя, и от нахлынувших чувств. Лапы дрожали и постоянно подкашивались, сколько бы вторая советница не ставила их в более удобное положение. Тело ныло и единственное, чего хотелось, это укрыться в сухой палатке в мягкой подстилке. В мягкой подстилке с мамой и сестрой. Обнять их и больше никогда не отпускать. Зарыться в их шерсти и вдыхать их знакомые запахи.                    Песчанка вздохнула. Грудь разрывалась от бешеного сердечка. На плечи будто бы свалилась гора из острых булыжников. Она стала идти, куда, как ей казалось, могла отправиться Паутина.             Она шла, не разбирая дороги, погружённая в мысли, пока не дошла до какого-то куста и не плюхнулась туда. Вся её шерсть была пропитана грязью, к ней прилипли всякие листочки и какие-то мелкие веточки. Песчанка смотрела прямо перед собой, пока тело отдавалось покою. Лапы всё ещё продолжали дрожать, будто бы показывая хозяйке, что они не готовы больше нести её. Она бы и не смогла встать. Все Духи будто бы ополчились против неё.                    Вторая советница всё лежала и лежала, не силясь подняться. Ей не хотелось возвращаться в лагерь. Она чувствовала, что там ей нет места, что больше она не сможет общаться с этими котами и смотреть им в глаза. Не сможет видеть их морд и воспринимать их нормально.             Воспоминания о Вороне впивались в её голову, тревожили её и разрывали на куски. Его мёртвое гниющее тело, на которое уже стали садиться мухи и искать место для откладывания своих личинок, появлялось перед её глазами. Она чувствовала на себе, как его мышцы отсоединялись друг от друга, отмирали, как в них начинали ползать опарыши, поедая кусочек за кусочком. Она никак не могла выбросить из головы фантазии, как его глаза съедали букашки, оставляя после себя недоеденные куски и пустые глазницы.             Песчанка стала закрывать глаза, как стала замечать, что лес стал потихоньку темнеть. Наступал вечер, а дождь всё шёл и шёл, заливая всю землю вокруг и превращая её в грязевое месиво.                    Вдруг, спустя огромное количество времени, в отдалении послышались чьи-то голоса. Сознание стало возвращаться к Песчанке, но вот её тело будто бы отказывалось слушаться. Совсем скоро к ней вернулись и её чувства, и, принюхавшись, она поняла, что находиться на нейтральной территории между группировкой Облачко и лесными.                    В память стали прорубаться воспоминания того, как она сюда пришла. Совсем недалеко от куста, где была Песчанка, уже начиналась речка, отделяющая луговых и лесных.                    — … Снова начинаешь один и тот же разговор? Ну хорошо! Просто хорошо! Давай продолжим! Доверился я тебе, значит, а ты меня кинула! — Песчанка навострила уши. Коты находились далеко, как раз на другой стороне речки, но из-за постепенно стихающего дождя вторая советница стала различать слова. — А ещё обещания давала, говорила, что «встречу тебя! Тебе у нас понравится!», — кот пародировал голосок кошки. Песчанка нахмурилась и закрыла глаза. Этот голос был ей знаком.                    — Но я… Я.                    — «Я»! «Я»! Что «Я»? А? Подставила ты меня! Хотел просто обычной жизни, где мне не придётся выживать, где смогу я просто оторваться от своего прошлого… А тут появляешься ты и даёшь мне надежду! — прорычал кот.                    — Я сделала вот всё, что могла! Ну вот по-другому не получилось!             Песчанка округлила глаза и стала постепенно просыпаться от забвения. А вот этот голос она уже слышала недавно. Однако сознание снова стало засыпать и отключаться, позволяя своей хозяйке лишь слушать, о чём говорили коты.                    — «Не получилось»?                    — Иначе бы вот все заподозрили! Мы же хотели, чтобы вы вот пришли спокойно, без всякого шума. Чтобы все удивились и приняли вас! Но из-за засухи и некоторых других событий ну вот не получилось сделать так, чтобы ваше пришествие было спокойным и бесконфликтным! — начал виноватый и режущий слух голосок.                    — А мне нужно было только спокойствие! — зарычал кот. — Только. Мать вашу. Спокойствие! Как ты не понимаешь, что я делал это не для себя, а для них? Ну вот как? Как? А теперь из-за тебя мне надо тут, всех вас дери, выёживаться! Чтобы приняли нас! Ты мне обещала, что здесь у вас хорошо, просто! Что и главы хорошие, и коты здесь добрые! Но попал я туда, где вся эта власть прогнившая! Где была пролита кровь невинных!                    — Но…                    — У-у-у! Ещё хочешь что-то сказать? Как мило! Какая же ты милашка, когда оправдываешься. Не знаешь, что твой отец поубивал кучу котов, чтобы прийти к власти? Но ладно! Тут просто работает семейная связь! Как же родственник может обвинять другого, не так ли? — кот хотел что-то ещё сказать, но тут же замолчал.                    — Я же ведь вот не из-за этого, — мяукнула кошка. — Ты вот не понимаешь, как тут устроена наша политика…                    — Вашу. Политику. Надо. Менять. Нет в ней ничего хорошего, — перебил её кот. Его голос звучал как у рычащей голодной дикой собаки. — Слышал я, как коты смотрят на этих ваших глав, — Песчанка заслышала, как его голос стал немного тише, будто бы он о чём-то размышлял. — Они все напуганные. Боятся даже слово против сказать! Мол, «Ой, а ты знаешь, нам очень нравится наша глава! Она такая хорошая! Такая милая!» — он снова напустил на себя тоненький кошачий голосок. — А потом шёпотом: «Ой, а она не миленькая! Она не такая. Но ты ей не говори!».                    — Но это их дело! Я вот говорю, если мне что-то не нравится.                    — Говорит мне та, у кого вся семейка из верхушки! Не понимаю я вас… Ты хочешь выпендриться? Показать, какая ты у нас классная и здоровская? «Смотрите на меня! Я — дочь главы!». А теперь ещё из-за тебя Сорока осталась там и не может ничего сделать! Ладно Норка более-менее спокойная, но если Ворон проснётся, то он выгонит её и мы так и не сможем ничего поменять, — вздохнул кот. — Так ещё и это отравление… Всё портит нам.                    — Да зачем вот менять? Ты вот подумай, ведь коты не просто так живут по этим правилам! Может, им нравится. И к тому же она сама виновата! — вторая советница заслышала скрежет по земле, небольшой всплеск и визгливый вскрик кошки.                    Сердце стало уходить под лёд, утопая в холодной воде. Она навострила уши и стала прислушиваться к малейшему шуму, исходившему от них. Лишь бы понять, что они делали. Из-за дождя увидеть их полностью не представлялось возможным.             Вторая советница закрыла глаза и стала представлять, беря за основу звуки. Кошка сейчас лежала на земле и закрывала глаза, потирая их и скуля, а кот стоял около неё и смотрел. Он хлестал себя хвостом, а шерсть на загривке стала подниматься. Лишь из-за погоды и далёкого расстояния Песчанка никак не могла понять, кто это был.                    — «Сама виновата»?! Да как ты вообще можешь такое говорить! Она же ведь для тебя столько сделала! И помогала, когда ты к нам ходила, и обучала тому, что ты не знаешь! Учила тебя травам, чтобы ты стала этим проклятым врачевателем, которым так и не стала! Она тут ни в чём не виновата. Она лишь хотела добра для всех котов, живущих здесь! Она хочет, чтобы вы жили свободней, лучше! А не так, когда за каждое слово против главы тебя понижают в должности, начинают относиться хуже, — голос кота стал становиться более спокойным.                    Песчанка же с каждым его словом пробуждалась и прислушивалась к его словам внимательнее. Голова стала возвращаться к работе и анализировать ситуацию. Его слова пробудили в кошечке какое-то смутное чувство заинтересованности и сочувствия.             Однако эти ощущения слетали так же быстро, как и появлялись, как только она вспоминала, что тот только что сделал. Он почти ударил кошку. Получается, он всплеснул грязь в луже и попал кошке в глаза. Цветы гнева распускались в её груди, освобождая мысли и проясняя мир. Когти на лапах стали выпускаться. Хотелось впиться ему в хвост, в спину и трясти так, чтобы он понял, что он делает. Он плеснул ей в морду грязью, на некоторое время ослепляя.                    — Как? — проскулила кошка, вставая со своего места.                    — А так! Раньше тут были Старые лесные — ваша история причём! Знать я её не должен, а знаю! А вот ты что-то нет, — а потом магическим образом они после Хвори преобразовались в группировки! Отчего же? И почему тех, кто любил вашего прошлого главу, стало меньше? Так, аж на одну треть? Хм… Надо бы подумать! — Песчанка скривилась от тона кота. — Вся власть теперешних лидеров построена на костях, это известно всем и Амбару в том числе. Твой отец — прогнивший кот, который ничего не стоит. Лишь невинных котов мучал! — кот тут же замолчал. Его речь будто бы была всплесками эмоций — то он говорит быстрым и экспрессивным темпом, то тут же перестаёт вообще говорить.                    — Не надо вот так говорить о нём, — мяукнула кошка. Песчанка заслышала в её голоске небольшое шипение.                    — Да ладно, я пошутил! — хохотнул кот. Его голос стал тише и более спокойным. — Шуток уже, что ли, не понимаешь? Твой папа как личность хорошая, не спорю! Я могу даже с ним пообщаться. Приятная личность. Но вот в политике… У-у-у! В политике нужно быть другим. Надо считаться с мнением большинства, а не с двумя-тремя котами, которых держишь возле себя. Ну и вот разве тебе не жалко обычных котов, с которыми ты живёшь? Разве ты не хочешь подарить им лучшее будущее? Их потомкам? Дать им шанс на лучшую жизнь? Сделать то, чтобы страдания их предков не обесценились?                    — Ну-у…                    — Мгла, ты самая хорошая и добрая кошка, которую я только знаю, — промурлыкал кот. От того, как кот обратился к кошке, живот второй советницы стало мутить, а тело становилось будто бы чужим. Она уже не ощущала лап и своего хвоста. — Извини меня, что так наехал на тебя несколько минут назад… Это… Это правда ужасно… Я даже не знаю… Что на меня нашло. Как-то это нехорошо. У меня просто был плохой день, прости… Ты простишь? Хотя я понимаю, что такое обращение не прощается… Я не буду зол, если ты не простишь — это абсолютно нормально…                    — Ну… Ладно! Я всё понимаю. Бывают вот такие плохие дни, — голос кошки стал немного более улыбающимся. — И ты меня прости, что снова начала эту тему. Я понимаю, что ты беспокоишься о Сороке!                    — Спасибо тебе. Ты сама понимающая кошка во всём этом мире! И как только лесные посмели тебя выгнать? Я бы им за это по морде полоснул!                    Песчанка заслышала тихое хихиканье удаляющихся котов. Их последние слова она почти не слышала, ведь в разум, который отказывался работать и который уже был готов отключиться и погрузиться в сон, рухнуло осознание того, кем эти коты были.                    Бор и Мгла. Мгла и Бор.