Весенний ветер

На следующий день Алексей Данилыч призвал сына и торжественно объявил ему, что через неделю они выезжают в Великие Луки. Там было назначено место сбора русских войск, с тем чтобы идти на взятие Полоцка. Обрадованный Федор кинулся целовать отцовскую руку. Расстроганный Данилыч со словами «да погоди радоваться, дурной», поцеловал его в лоб и крепко обнял. Федька вприпрыжку взлетел по лестнице: «Дёмка! Собираться!» Неделя прошла в суматохе и приготовлениях, и Федор в нетерпении отсчитывал последние деньки. Вот и наступил долгожданный день отъезда. Наутро господа и почти вся дворня выстроились у крыльца провожать хозяев в путь-дорожку. Катерина, бледная и осунувшаяся после бессонных ночей, будто постаревшая разом на несколько лет, с трудом выпустила смущенного сына из объятий; Никитишна то и дело отирала слезинки, градом катившиеся из подслеповатых старческих глаз; дворовая девка Ульяша, хлопая мокрыми ресницами, следила, как подчеркнуто деловито поправляет упряжь на коне хозяина стремянной Демьян; одна только матушка Демьяна, кухарка Акулина Степановна не проронила не слезинки, однако, всякому было видно, что расставание с единственным сыном и ей дается нелегко. Федор с трудом скрывал радость. Наконец-то придет конец докучливой материнской опеке. Скоро он станет не отроком, а воином и докажет всем, что он не хуже, чем его отец, признанный воевода, обращается с саблей и крушит недругов. Алексей Данилыч дал команду «Верхом!», и группа всадников вместе с обозом медленно двинулась к воротам. — Феденька! — Басманов-младший обернулся: мать с истошным криком кинулась за ним, подбежала к коню и, рыдая, уткнулась в сапог сына. Федор растерялся и не знал, что ему делать. Алексей Данилыч мгновенно спешился и заключил жену в крепкие объятья. — Катюшенька, Христом Богом клянусь, — зашептал он страстно. — Сберегу Федьку! А если нет, то и меня не жди. Этими словами он вызвал еще более судорожный плач. Катерина Михайловна упала на колени, будто ей подрубили ноги, плечи ее сотрясались от рыданий. Дворовые девки и мамки подбежали к боярыне, которая все никак не могла успокоиться, помогли подняться и под руки увели в терем. Алексей Данилыч вскочил на коня и дал команду поторопиться. Кавалькада в сопровождении обоза с провизией покинула боярский двор и двинулась в путь. Сначала ехали молча, взволнованные сценой прощания, свидетелями которой стали, потом кто-то затянул строевую песню, другие подхватили. Так прошло несколько часов. Новиками в отряде были только Федька да Демьян, остальные — бывалые служилые люди. Никогда ранее Федор так далеко не отъезжал от дома. Постепенно он начал понимать, что ехать верхом в отряде сутками — это не совсем то же самое, что недолгие конные прогулки в окрестностях Елизарова и Плещеева Озера. Члены его затекли, солнце палило нещадно и все никак не собиралось клониться к закату. Однако мысль о том, куда они направляются, придавала ему сил. Наконец они въехали в лес. Здесь было попрохладней и больше тени, однако, скоро пришлось спешиться. Дорога становилась все уже, ветки деревьев склонялись все ниже и хлестали всадников по лицу. Федор, как и остальные, шел пешком уже пару часов. Новенький щегольской сапог, справленный по поводу поступления на службу, натер ногу, однако, Федор изо всех сил старался сделать вид, что его ничего не беспокоит. Бывалый стремянной его отца, Кузьма, с улыбкой кивнул на телегу, которая ехала рядом: «Федор Ляксеич, садись, любезный, подвезем», но Басманов-младший лишь отрицательно мотнул головой. Наконец, совсем стемнело. Федор уже стер и вторую ногу до крови и так утомился, что решился, переступив через гордость, спросить у батюшки, когда же наконец, будет привал. Но отцу хватило одного взгляда на измученного Федьку. Он объявил: «Отдыхай, робята!». Воины решили устроиться на ночлег прямо на лесной поляне — до ближайшей деревни или стоялого двора ехать было еще далеко. Развели костер, растянули шатер для воеводы, а простые боевые холопы устроились на телегах и под ними. Назначили дозорных: Алексей Данилыч опасался нападения лесных зверей. Старший Басманов, привычный к походным условиям, давно спал сном праведника, слегка похрапывая, а Федя все лежал без сна, всматриваясь в звездное небо в щели шатра, прислушиваясь к звукам леса и слегка поеживаясь от ночного холода. Несмотря на ужасную усталость, он был слишком взволнован событиями прошедшего дня. Зудение насекомых, так и норовивших укусить, тоже мешало уснуть. С непривычки ныли натруженные ноги, а обгоревшая на солнце нежная кожа лица саднила и чесалась. Очень хотелось умыться, да не пришлось — в дороге берегли воду, а речушки или озерца рядом не было. Федька вдруг малодушно подумал о том, как бы любо было оказаться сейчас дома, в родном тереме, спать в тишине на мягкой перине, да чтоб матушка, как обычно, помазала обгоревшее личико прохладной сметанкой… то, от чего он так отчаянно хотел убежать еще вчера, теперь не казалось столь ужасным. В мыслях о том, что он оставил позади и что его ждет впереди, Федя, наконец, забылся тревожным сном. Разбудили его громкие крики, ржание коней. Проснулся и Данилыч. Движением руки он остановил кинувшегося было наружу сына и сам вышел из палатки. Однако Федор не послушался отца и, кое-как натянув сапоги, шагнул из шатра. В центре поляны, в ярком кругу, образованном огнями зажженных факелов, на коленях стоял просто одетый мужик. — Вот, поймали. Коней увести хотел, ирод окаянный! — Спите на посту, собаки, — выругался Данилыч. — Народишка лихой, всех нас порешить могли. — Увел-таки подельник его, — послышался крик. — И пару мешков с припасами с собой прихватил, пес! Федор Лексеич, не серчай токмо! Сундук твой, кажись, уволокли, сволочи. Федька вопросительно взглянул на отца. — Погоню устраивать нет смысла, — решил Данилыч. — Там их, может, целая засада, только и ждут. Что упало, то пропало. Этого, — кивнул он на понурого разбойника, — порешить. Охрану усилить. На рассвете двинемся. Едва рассвело, как Федор проснулся от тычка отца. Он с трудом разлепил глаза и зевнул. Подниматься в такую рань он не привык. — Вставай, на том свете отоспишься, — хохотнул Данилыч.— Надо спешить, пока жары нет. Федор заворочался. С непривычки все тело затекло: здесь не было такой мягкой перинки, как дома. — Демьян! — позвал Федор, сладко потянувшись. Стремянной засунул голову в шатер. Вид у него тоже был весьма помятый, однако бодрый. — Федор Лексееч, там молодцы ручей нашли, айда мыться! Свежий утренний воздух бодрил. Федор наклонился над гладкой поверхностью ручья, однако отражение его не порадовало. От полуденного солнца кожа обгорела, лицо было все красное, а нос облупился. — Демка, сметаны подай немедля! — простонал он. Федька гордился белизной своего лица и становиться черным, как холоп в поле, не входило в его планы. Умывавшиеся тут же мужики заулыбались. — Федор Ляксеич, прости, корову с собой не прихватили, — добродушно захохотал Тишка, молодой парень, которого Данилыч назначил заведовать припасами. — Вот доберемся до деревни, будет тебе сметана. Раздосадованный Федька вернулся в шатер. Отец, уже умытый, сидел тут же и расчесывал частым гребнем свою окладистую бороду. — Демка, зеркало! — И в поход с зеркалом, — добродушно засмеялся отец. — Ох, Феденька! — И что ж?! Не ты ли мне его и подарил? — взвился молодой Басманов, дерзко взглянув на батюшку. — Федор Ляксеич, так ведь и зеркало уволокли! И платье все. Все ж в том сундуке было! — отозвался Демка. — Что, Федор, и приданое украли? — улыбнулся отец и внезапно посерьезнел. — Спасибо скажи, что сами живы. А то всякое бывает. — Демка, причеши! — Федор Лексеич, так ведь и гребень твой… — Молчи! — рассердился Федька. Он был очень расстроен потерей всех своих вещей, зеркальца и особенно дорогого черепахового гребешка, который тоже подарил ему батюшка. Алексей Данилович протянул Демьяну свой гребень, простой деревянный. Федька поморщился. Дешевый гребень неприятно царапал кожу и цеплялся за отдельные непокорные волоски, выдирая их. Настроение его было испорчено окончательно. Дома бы он давно уже наорал на кого-нибудь, да швырнул пару вещиц, но тут сдерживался, робея чужих людей, и не желая стать предметом насмешек. Но батюшка, видимо, решил добить его: — Знаешь, чего еще из припасов уволокли? Все, что матушка нам в дорогу собрала. Что получше прихватили, сволочи! — А что же мы кушать будем? — Федя почувствовал, что проголодался, и очень в этом смысле рассчитывал на домашние пироги. — Там еда простая-то, для холопов, есть. Баловство одно утащили. Щас Тишка нам каши наварит, да сальца, лучка туда накрошим. За уши не оттащишь! — Я же не холоп, — поморщился Федор. — Я такое не буду! — Царица ты египетская! — голос отца звучал строже. — Никто тут тебя пряниками да разносолами кормить не будет, да покушать уговаривать как матушка! Не желаешь — голодный сиди! Иди лучше, последи за холопами, да подсоби. Надувшийся Федька нехотя поплелся к костру. — Что, помогать пришел, Федор Ляксеич? — засмеялся Тишка, когда Басманов приблизился. — Ложку держать, — послышался чей-то сдавленный хохоток. — Ты делай, что сказали, — Федор пытался выглядеть солиднее. — А соли сколько сыпать? — с притворным уважением протянул холоп. — Больше сыпь, чай мы не бедные. Не жалей! Помолившись, уселись за трапезу. — Тьфу, пересолено все, — Данилыч сплюнул и выругался. — Кашеварить, Тишка, разучился? — Да все Федор Ляксеич, клади да клади, ну я и склал, — с деланным смирением развел руками холоп. — Дело хозяйское. — Я тебе батюшка, не кухарка, да чтоб еще от холопов насмешки выслушивать, — Федор с гневом бросил ложку, от обиды слезы навернулись у него на глазах, — Выпороть, батюшка, Тишку прикажи за дерзость! — Ложку-то подними, чай она общая тут, — спокойно осадил его отец. — Поди вон в шатер, охолони, ежели наелся. А с Тишкой сам разберусь. Мужики с усмешкой переглянулись. — Ничаво, пообтешется, попривыкнет, — добавил пожилой Кузьма, — всем-то впервой тяжко, а уж такому-то… вы робята, не больно-то! Вишь, какой обидчивый! А ты, Тишка, дурак! *** — Ты здесь, Феденька, не в Елизарово, — начал отец более милостиво, войдя в шатер и увидев там старательно делавшего вид, что он страшно сердится, сына. — Тут вокруг не няньки, да не девки дворовые, да и я не матушка, чтобы прыгать вокруг тебя день деньской и блажь твою терпеть! Это все товарищи мои, мы с ними огонь и воду прошли. Никто не смотрит на войне, боярин ты или холоп! Пред смертью все равны. И меня спасали они не раз от верной погибели, и землю русскую. Заслужи их уважение, Федор! Федька надулся и обиженно смотрел на отца, готовый уже расплакаться. — Аль уже навоевался? Так можешь назад воротиться. Всю жизнь с матушкой будешь в тереме сидеть да в зеркало на себя любоваться!