Весенний ветер

Жаркий день клонился к вечеру. Солнце полыхало красным заревом, освещало прочные крепостные стены, будто предвещая как через несколько дней и сама крепость будет полыхать, охваченная огнем. Лагерем встали русские войска у стен Полоцка. Хлопают стяги на ветру, строго взирает Спаситель с хоругвей: с нами Бог и Государь. Воевода полоцкий Довойна отказался сдаваться, со злости и своего пленного велел казнить, который то предложение от московитов принес. Царь дал приказ брать город в осаду. Ладили тяжелые осадные орудия, подкатили пушки. Федька измаялся. Мотался по лагерю без толку, выполнял мелкие поручения отца. Он несколько пообвыкся к походной жизни и ждал, ждал, ждал. В груди трепетало что-то при мысли, что сам Великий Государь Иван Васильевич всея Руси здесь и командует осадой. Все детские и отроческие его мечты были связаны с Царем. Всегда это имя звучало в их доме, благоговейно, в восхищенных рассказах отца, как живое воплощение Родины… священное имя… за которое не жаль и голову сложить. Все прославленные воеводы царства Московского здесь были, и князь Владимир Старицкий, со своей ратью, двоюродный брат царя, о котором слухи ходили, что он де блаженный, пляшет под дудку своей матери, которая токмо о престоле Московском для него мечтает. Алексей Данилович ходил задумчивый, смурной. Подшучивал над Федькой привычно, а смотрел тревожно. Вечером, когда совсем стемнело, Алексей Данилович вернулся в шатер. Федька знал, что воеводы держали совет с самим государем и вопросительно взглянул на отца. Видно было, что старый Басманов доволен: — Завтра начнем из пушек лупить! Ляхи поганые… лютеры…над церквами нашими надругались. Не продержатся и дня. Робята Голохвастого нынче ночью на штурм пойдут с запада, сотня примерно. Хвост ляхам подпалим, а покамест тушить будут, голову тому змию отрубим, — улыбнулся Алексей Данилыч. — А как же? — Федька вскинул взор на отца. Басманов-старший все понял. — Богу молись! Чтоб под пушками враги сдались и в пекло адское с саблей лезть не пришлось! Спать ложись, покамест тишина. Завтра такой грохот будет — себя не услышишь. Среди ночи Алексея Даниловича внезапно разбудило тревожное чувство, что что-то не так, будто под сердцем ядро пушечное взорвалось. Подскочил: — Федька! — тишина в ответ. Огляделся: в шатре никого, постель федькина смята и Демьяна тоже след простыл. Выскочил в ночь темную, звездную, в чем был, костры горят, дозорные с факелами ходят. — Федор Лексеич где? — А эвон куда они ускакали, — показал пальцем Тишка. — Зачем? Почему не остановил? — Так не докладывался он. Сели на коней и умчались. Мне почем знать. Алексей Данилыч сплюнул и крепко выругался. — Коня! — крикнул. Успеть бы, остановить чадо неразумное. Догадался уже, куда нелегкая сына понесла. Сотня смельчаков… попросился сын воеводы, как отказать?! Знамо дело: кровь молодая кипит, на подвиги толкает. Тихо хотели зайти: лестница осадная, дозорным петлю на шею и — в Двину. Башню западную захватить, отвлечь неприятеля. Ан нет, донес кто али сами ляхи пронюхали. Запели сверху стрелы огненные. Посыпались враги, шипящие на своем языке змеином, резня началась. Металл о металл звенит. Как ни гнал коня воевода, не успел. Глазами выцепил Федьку из толпы, саблю верную выхватил, которой еще татар под Казанью рубил, да сам в гущу кинулся… обещал ведь Катерине сына сберечь. Красив Федор, а в бою еще краше: отблески огня по лицу сверкают, сабля в руке аспидным блеском горит, юный, гибкий, глазищи как у кошки дикой. Не знает, что не только отцовские глаза за ним зорко в битве наблюдали, но и другие: серые, холодные как сталь дамасская, с прищуром внимательным. Губы молитву за здравие воинов творят, руки четки-лествицу перебирают. Тут увидал отец: пока Федька яростно от одного недруга отбивался — сзади другой над ним саблю занес. — Федька! — подскочил, одним ударом ручищи могучей врага повалил, тут же сверкнуло лезвие в руке у сына и кровь брызнула на блестящий доспех. На секунду будто очнулся Федор. Убил. Сам, своими руками,впервые сабля новенькая в крови вражеской обагрилась… взглянул отцу в глаза другим, недетским уже взглядом… тот понял все, кивнул. Но некогда думать, теснят со всех сторон, Демка — стремянной верный — спиной к спине с хозяином отбивается. Уже не в войнушку с деревянными мечами играют, не снежный городок берут как на Масленицу бывало… настоящую крепость. И кровь настоящая. Дымом, гарью понесло… Стрелы сверху летят. Федька краем глаза увидел, что огонь вокруг заполыхал. Кто подпалил, неведомо. Неужель ляхи сами, лишь бы царю московскому насолить? И батюшка тут же, в дыму… не хотел старый Басманов в адское пекло лезть, не те лета, прыти той уж нету, а пришлось — сына как бросить? А Федька будто на крыльях летает, бессмертным себя чувствуя. Весело! Страха не чует, сабля сама в руке порхает. А умрет — так то счастье: за царя умереть! Вдруг глядит, на колени повалился отец. У Федьки пред глазами потемнело… Стрела вражеская воеводу настигла, в спину впилась. Упал старый воевода лицом вниз. Федька, забывши вдруг обо всем, как дитя испуганное подполз к нему: — Тятя! — совсем по-детски прокричал, за плечо тряся. — Феденька, — прохрипел Алексей Данилович, чуть глаза приоткрыв, — брось меня, себя только сбереги, — закашлялся он от едкого дыма и закрыл глаза.