Весенний ветер

«Так златокудрого некогда Зевс Ганимеда похитил Ради его красоты, чтобы вместе с бессмертными жил он И чтобы в Зевсовом доме служил для богов виночерпцем, — Чудо на вид и богами блаженными чтимый глубоко, — Из золотого кратера пурпуровый черпая нектар… нестареющим стал его сын и бессмертным, как боги». Гомеровские гимны. IV. К Афродите. Кое-как сдюжили с Демкой вдвоем, вытащили воеводу из пекла, отдышались. Тут и помощь подоспела. К счастью, ранение оказалось не слишком серьезным, а может Алексей Данилович был столь крепким, но через несколько дней воевода был уже на ногах. Как оклемался, сразу ухватил Федьку за вихор, в гневе:  — Какого черта без спросу полез туда, стервец?! Опешил Федька, но ответил гордо, кудрями тряхнул: — Я, батюшка, на войну приехал не в шатре сидеть да пушки слушать! А землю русскую с мечом в руке защищать! Ни за какие безобразия и проказы, коих чинил Федюша немало, не поднимал на него руку отец мягкосердный. А тут не удержался — такую затрещину сыну отвесил, что Федька еле на ногах устоял. Слезы от обиды из глаз брызнули. Похвалы за смелость от батюшки ждал, вот и дождался… Заговорил отец с едва сдерживаемым гневом, глазами из-под седых бровей сверкая: — Я тут тебе не батюшка, а воевода! Знаешь ли, что на войне за самовольство полагается? Твое дело — приказы выполнять! А ты все блажишь… Взглянул, а Федька уж в конец раскиселился, слезы по щекам текут, рукавом вытирает, носом хлюпает. Совсем ведь мальчишка еще. И сразу гнева у воеводы как не бывало. Обнял детище свое единое, неразумное, к груди широкой прижал. Федька еще пуще возрыдал. — Ну, будет уж нюни распускать! Напугал меня. Хорош ты в бою был! Моя кровь! Горжусь тобой, сынок. Не бросил старика своего…. — взглянул в глаза заплаканные, по загривку потрепал, а у Федьки уже и улыбка сияет сквозь слезы, будто солнце в дождливый день из-за облаков выглянуло и дождинка каждая хрусталем заискрилась. Три дня и три ночи били русские пушки без перерыва, большие ядра по двенадцати пудов летели с такой силой, что пробивали стены крепости насквозь. Данилыч различал их на слух и говорил Федьке, когда грохотал «Медведь», «Павлин» али «Орел» — все тяжелые пушки литья московского. Что-то радостное в этом грохоте чувствовалось Федору, победное. Великий посад сгорел дотла и множество народа покинуло крепость, ища спасения. Никто не сомневался, что до сдачи города остались считанные часы. Государь удалился для молитвы в свою походную церковь и ждал добрых вестей, и они не замедлили появиться. Городской воевода просил прекратить огонь, враги были готовы открыть ворота и сдаться. Царский шатер был разбит на пригорке, и великий Государь с высоты победительно взирал на разгромленный, павший к его ногам город. Голубое беззаботное небо пожирал черный дым пожарищ. Данилыч крепко ухватил Федора за руку. — Федька! Смотри же! Царь Всея Руси! Часто Федор вспоминал потом этот момент. А тогда… Пронзительно голубое небо, дымы и сияющий, величественный… — Царь… — выдохнул он еле слышно, не в силах отвести заворожённый взгляд. Заснуть в ту ночь Федор не мог. Едва он только закрывал глаза, зажмуривался до разноцветных кругов под веками, все виделся ему великий государь. Блистающий доспех, орлиный профиль, а более всего взгляд… властительный, уверенный, хищный. От восторга у Федьки перехватывало дыхание, мурашки бежали по всему телу. Вот бы умереть за него! Только когда начало светать, Федя забылся тревожным, зыбким сном. Виделось странное, не наше… будто с посохом в руке бредет он по зеленому лугу, пасет стадо, и белоснежные одежды шлейфом развеваются на ветру. Вдруг затрепетали над головой крылья, взвилась птица хищная в небесах, камнем метнулась вниз и орел могучий подхватил Федьку, понес над землей, поднимая все выше, выше и выше к сияющему Олимпу… Вдруг тьма затопила все вокруг и орел тот обернулся человеком, в котором Федор узнал государя. Горячие сильные руки скользили по его стану, задерживаясь на самых чувствительных местах, поцелуи и укусы обжигали нежную шею, он чувствовал тяжесть навалившегося тела, жесткое колено, властно раздвигающее ноги, тянущую за кудри тяжелую руку… по телу юноши прошла волна блаженства. Проснулся Федор со стоном на губах, хватая ртом воздух, и не понимая, где он, и что происходит. Рубаха его была влажной, но не от пота. Кольца кудрей прилипли ко лбу. Огляделся: все та же скромная походная обстановка, рядом покойно сопят отец и Демьян. Розоватые лучи рассветного солнца пробивались сквозь щелку шатра, и вспыхивали на изукрашенных камнями ножнах отцовской сабли. Поразительным казалось то, что мир вокруг был прежним и обыденным, таким же как и вчера, до того. Федька не знал, что с ним случилось, но явно чувствовал: той безмятежной жизни, которой он жил раньше, пришел конец.