Весенний ветер

«Царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии велел тебе княже Ондрееве Ивановича княгине Офросиние челом ударити и велел тябя о здоровие вспросити: как тебя Бог милует? Государь наш царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии велел тебе сказати: Божиим милосердием и пречистые Богодицы и великих чюдотворец молитвами, да и отца нашего и богомолца Макария митрополита всеа Русии молитвами, мы по се часы дал Бог, здорово…» Фрагмент «речей» Федора Басманова-Плещеева о взятии Полоцка к Ефросинье Старицкой Полное собрание русских летописей, Т. XIII., с. 360.

Больше он так и не заснул. Не стало Федьке покоя: батюшка поведал, что сегодня в честь победы славной русского оружия все полки выстроятся, да Государя приветствовать будут. Алексей Данилович сына своего не узнавал. Притихший, задумчивый, из рук все валится. Списал воевода на то, что на смерть людскую да кровушку насмотрелся малец. — Ах, скверно как без зеркала, — бормотал Федька, пытаясь хоть как-то рассмотреть свое отражение в большом серебряном блюде. — Вот и хорошо, что нет, — ответствовал отец, — а то каждый раз боюсь, что не оторвем, да так и помрешь пред зеркалом, как Нарцисс из сказаний эллинских. Федька в иное время взбеленился бы на слова такие, а тут и это рассеянно пропустил мимо ушей. Думал об одном, не мог не думать — увидит снова Царя сегодня, а ну как в последний раз? А как дальше-то жить тогда? Блеск военных подвигов и побед померк в федькиной душе, уступив место одному желанию: быть подле Государя. А как да зачем — он и сам не ведал. Молодыми зоркими глазами Федор приметил Государя издалека, наперед батюшки. Высокий, широкоплечий, на белом коне в роскошном убранстве, гарцевал царь, пересмеиваясь с толпой приближенных, полки объезжая, воевод славных приветствуя. Солнце слепило нещадно, отражалось в доспехах воинов, на золотых шеломах, в золотых куполах уцелевших храмов. Павший Полоцк приветствовал нового хозяина колокольным звоном. «Государь сам, что солнце красное», — подумал Федька. Увидел, что прямо к ним направляется царь. Сердце заколотилось бешено, щеки румянцем залились, даже уши заполыхали, благо под кудрями густыми не видать. Чуть поодаль за батюшкой встал — страшно, взгляд опустил в смущении великом. — Здрав буде, воевода! — молвил царь, внимательным взором окинув Басмановых. — Благодарствую, царе! — склонился в поклоне Алексей Данилович и Федька, ему подражая. — Низкий поклон прими за взятие Полоцка, и войску своему передай! — Рады служить тебе, надежа-государь! — А сына твоего намедни наблюдал в бою. Хорош! Ловок, смел, как птица летает. — Грозный задержал на лице Федора пристальный взгляд острых, серых, как грозовое небо, глаз. На долю секунды лицо его омрачилось, будто он вспомнил что-то печальное и далекое. — Величать как красавца? — Фёдором, государь. — А коль Фёдор твой такой резвый, пошлем его нонче в Старицу, в удел князя Владимира, с вестью доброй о взятии Полоцка. То-то тетка моя порадуется такому гонцу! — ухмыльнулся он. Федька наконец осмелился поднять глаза на царя, порхнул длинными ресницами. Губы приоткрыл, чуть дыша. Какое несказанное счастье — так близко лицезреть лик государев. И тут только до него дошел смысл сказанного. Государь видел его в бою! Заметил! Дает поручение важное! Отец толкнул его в бок, но Федька до того был счастлив, что не понимал, чего от него хотят. Тогда старый Басманов сам заговорил: — Благодарствуем, государь, за милость такую! Не подведет Федор, все в точности исполнит! Басмановы вернулись в шатер. Федька сиял, как начищенный пятак, и деловито командовал Демьяном, собирающим его вещи. Грамоту, которую передали ему от государя, спрятал за пазуху. — Честь-то нам какая! Сам государь тебя приметил, мать узнает — с ума от радости сойдет! Смотри же, не оплошай. Тетка эта царева — злющая, как баба Яга. К воинским победам его ревнует. Повежливей будь, да не боись её, не укусит чай! — наставлял сына старый Басманов. — В честь победы нашей славной пировать там государь желает. Дёмку бери с собой, да робят наших ратных. Федька летал как на крыльях, глаза лазоревые счастьем светились. Хоть и хотел казаться серьезным человеком, все ж важное дело поручено, а улыбка счастливая нет-нет да и появлялась на его лице. Ловко Федор запрыгнул в седло, его примеру последовали и остальные всадники — медлить было никак нельзя. Вояки, еще недавно подшучивающие над Федькой, теперь смотрели с большим уважением и с готовностью выполняли приказы. Тишка молвил негромко: — Не посрамил сынок честь воеводы. Чай, кровь не вода. Добрый воин с него будет. *** Молитва вечерняя никак нынче не шла на ум государю. Победа прогремела золотая, ливонцев потеснили знатно и страху на всю Европу навели, радоваться бы, да нет давно той радости в душе. Отбросил четки в досаде. Взял книгу в тяжелом кожаном переплете, чтением отвлечься желая. Мелькают строчки узорные перед глазами, а не видит царь что писано, и умом не разумеет. Три года уж минуло, а все болит. Царица новая на Москве, красавица восточная дожидается, а толку. Рана не заживающая, вечная зима на душе. Настенька моя… «Пошто лишили вы меня юницы моей?» Отчего с такой болью вспомнилась ныне, в день красный? Понял, отчего. Воскресил в уме тот взгляд пресветлый, чистый, обожания неподдельного полный, будто голубая гладь озерная, коим взирал на него сегодня мальчишка басмановский. Допереж только Анастасия смотрела вот так своими ласковыми очами. Всколыхнул взгляд этот всю боль и муть душевную, а сладко же было в те очи смотреть. Пить и пить бы из этого ручья горного да не отрываться, только жажды той все одно не избыть. Взял царь в руки сережки ее любимые: жемчуга перенизаны с яхонтами лазоревыми, перебирает их, ласкает пальцами. Память о ней, всюду с собой возит. И во сне нет покоя Грозному, сны черные, кошмары мучают, душат, грудь рвут. Снится ему та ночь страшная, когда у гроба Настюши, голубицы убиенной, лежал ничком, скорбью страшной растоптан, а чернец все читал и читал Псалтырь заунывным голосом. Горюшко неизбывное, и конца и края ему не видать. Не царь земной — раб Божий. В лицо ей взглянул: будто живая, спит только. Задрожали ресницы долгие, распахнула царица глаза свои светом райским ласкающие, улыбается, счастье-то какое! Живая! Встает из гроба! Не отдам больше! Сберегу! Не отнимете! Прижал к себе, как сокровище самое ценное. Потянулся губы милые поцеловать, глядит — а то не и Настенька вовсе, а юноша давешний, воеводы Басманова сын, в уборе настасьином. Только не улыбка уже на лице, а слезы из очей прозрачных катятся, да так еще краше он. Проснулся государь, осенил себя крестным знамением, чтобы морок полуночный отогнать. «Привидится же вздор! Оттого это все, что не помолился на ночь». Встал на колени пред киотом с четками в руках, да так в молитвах заупокойных, горем своим упиваясь, и рассвет встретил.