Весенний ветер

Войдя в царские палаты, Федор дар речи потерял от восхищения. Он оглядывался по сторонам, открыв рот и не поспевая за отцом, который бывал здесь не раз и деловито шел вперед. Никогда еще Федьке не приходилось видеть такого богатого убранства, затейливых росписей на стенах, прихотливо разодетых царедворцев, белоснежных рынд в шубах с горностаевым подбоем и стрельцов, в кафтанах алого сукна, стоящих в карауле. Федька гордо поднял голову и поглядывал из-под длинных ресниц надменно: нечего смущаться, они здесь по приглашению самого царя, герои Полоцкого взятия! И не зря он нарядился в лучшее свое платье, ярко-лазурное и расшитое золотыми цветами, в котором глаза казались ярче неба; тщательно расчесал и надушил восточными благовониями волосы. Никто здесь не посмеет назвать его деревенщиной. Их пригласили в приемную палату, рынды распахнули пред ними тяжелые резные двери. Подойдя к царскому трону, Данилыч на ухо шепнул сыну: «Падай, падай на колени», и сам тут же склонился в низком почтительном поклоне. — Рад видеть тебя, воевода! — благосклонно произнес Иван Васильевич, вставая им на встречу, — прибыли значит… добро. Недосуг и принять вас было. Противления нынче много среди боярства. Покинул Москву — крамола голову подняла. Измена кругами ходит. Князь Курбский, слыхали ли? В Литву сбежал, предатель, — сказал царь, и в его голосе была слышна печаль. — Так окружи себя людьми новыми, — смело начал Басманов-старший, — чтоб только тебя чтили, одному тебе верны были. — Он положил руки на плечи сыну, который все так же стоял на коленях ни жив ни мертв, и заговорил, причем весьма торжественно, — вот! Сына единого… единородного…тебе отдаю! Не найдешь слуги вернее. Царь молчал, задумавшись, поглаживая бороду. Федька почувствовал, как тяжелая рука легла ему на волосы, слегка сжала, огладила шелковистые кудри; перстни холодили кожу. От царского прикосновения мурашки побежали у него по спине. — Мудро ты говоришь, Алёшка. Немало ваш род Плещеевых Руси послужил, славу большую снискали. Да и сам ты еще под Казанью как умный и умелый стратиг проявил себя. А сейчас времена тяжкие. С глазу на глаз поговорить надобно. — Ступай, — мягко подтолкнул Федьку отец. Младший Басманов поднялся с колен и, пятясь, вышел из залы. «Что-то решил царь? А ну как отошлет их на войну опять, границы государства оборонять? Недаром о военных успехах батюшки помянул…», — не успел он додумать, как отец показался из-за двери. Улыбаясь, он заключил Федора в свои объятия: — Федька, соколик, государь-батюшка в рынды тебя жалует. Счастье-то какое! И меня при дворе оставляет, говорит, нужны ему под рукой люди мудрые да верные. Вот оно и славно, а то одного тебя тут быстро сожрут. Государь подошел к окну и увидал Басмановых, которые выходили на крыльцо, оживленно беседуя. На лице юноши сияла настолько счастливая лучезарная улыбка, что царь и сам невольно улыбнулся. «Эх, и пригожий же сынок у Данилыча вырос, — думал он, — да и смышлён, у Старицких вон — держал уши востро. В бою смел. Пусть будет рядом. И старик пригодится мне тут. Следует возвышать таковых, по заслугам ратным да умениям. Вот уж тетка от злости с ума сойдет, будет ей это вечным напоминанием, кто на Руси хозяин.» Все это было правдой, но только отчасти. Никак не мог царь выбросить из головы тот сон страшный в ночь после падения Полоцка. Признаться не хотел самому себе, что вот — снова взглянул в глаза федькины, покоем дарящие, прохладой райской, и вроде легче на душе стало. Вновь и вновь хочется на красу ангельскую любоваться да в очи эти глядеть. И никак не можно теперь без этого. *** Всадник, в котором дворовые узнали боевого холопа Тишку, въехал в резные, богато изукрашенные ворота Басмановской усадьбы в Елизарово. Катерина Михайловна бросилась к окну, как делала это каждый раз, заслышав стук копыт, и, увидев Тишку, как была, в сбившемся уборе, побежала по лестнице вниз, навстречу. — Живы? — только и смогла выдохнуть она. — Живы, матушка, живы, Божьей милостью, здоровы, и воевода-кормилец, и сынок. Вот, весточку вам передают. Боярыня дрожащими руками выхватила письмо, однако, чувства так переполняли ее, что она не смогла читать. Глаза ее застили слезы. Однако, вскоре она опомнилась и, поправив платок, кивнула молодцу. — Спасибо, Тихон, за службу, ступай. Поднявшись к себе в горницу, боярыня присела на лавку, поближе к свету, и стала разбирать написанные мужем строчки. Прочитав письмо, Катерина бросила его на стол, а сама кинулась к иконам, заливаясь слезами. — Богородица, благодарю тебя, матушка, — жарко шептала она. — Сберегла ты сынка моего единого Феденьку, мужа Алешеньку. Помазанник Божий узрел их с высоты своего величия и приблизил достойных! Поднявшись с колен, боярыня еще раз широко перекрестилась и кликнула девку: — Малашка! Сундуки собирай! В Москву едем!