Весенний ветер

И начал Исаак говорить Аврааму, отцу своему, и сказал: отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой. Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой. И шли далее оба вместе. И пришли на место, о котором сказал ему Бог; и устроил там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав сына своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров. (Быт. 22)

— Враг — он ведь не только подобен лисице, что кур по ночам таскает! Хужее тот враг, что изнутри, как крыса, грызет! Через то порча имущества бывает. А от таковых — порча государству. — О ком это ты, Алёшка? — Тебе лучше меня то ведомо. Сколько уже их к полякам и литовцам переметнулось! — Верно всё говоришь. Наши крысы еще хуже — они в сговор с лисами вступают корысти своей ради. А вас, верных да преданных, мало! — А ты, государь, окружи себя людьми новыми, чтоб паче господа Бога тебя почитали, от рода своего отреклись. Сотвори из них кольцо железное с шипами острыми — против врагов! Первым — сына моего бери, Федора. Нет его честнее да преданней! Умереть за тебя готов! — это и была та самая мысль, которую хотел заронить старик Басманов в голову Государя. Крепко задумался царь. Боярские измены и сношения с врагами одолевали, бегство Курбского стало последней каплей. А руки самодержца были связаны вечными «печалованиями» духовенства, да и не в обычаях было притеснять роды знатные. Заговорил тут царь вдохновенно: — Дело говоришь, Басманов! Окружу себя людьми новыми, войско свое создам! Москву покину. В Слободе Александровской запрусь, а вернусь — на призыв всенародный, тут уж руки у нас развязаны будут, встанем на дело беспощадное, бояр прижмем, измену метлой выметем! Такого смелого полета царской мысли Басманов не ожидал и это не входило в его планы. Он попытался осторожно отговорить царя от этой безумной затеи: — Не народ ли кричал: «Распни, распни его»? Никак не можно толпе доверять! Самодержцу единолично все решать должно! — Вот я и решил. Со мной отправишься и Федора возьмешь. Много званных, да мало избранных. Опричь тех опричных никому доверять не стану, а Федьку твово — первым средь них поставлю. *** Уклад жизни государя в Слободе почти не изменился. С утра — дела государственные, вечерами — отдых да утехи. Вся жизнь там подчинялось Богослужебному уставу. Иван Васильевич задумал строить опричнину по образу и подобию монашеского ордена, где личная преданность царю была превыше всего. Одеваться приказал соответственно: в рясах монашеских и скуфейках на богослужение, а на дело ратное — в кафтаны черного сукна. Сам себя игуменом нарек. Князя Вяземского, которого тоже под Полоцком заприметил — келарем, Малюту Скуратова, тот был из простого служивого люда — пономарем. Опричники же братьями друг друга называли. Федьке царь, улыбнувшись, сказал: — Келейником моим будешь! Клятву опричников государю решили обставить торжественно, как пострижение в монахи. Жутко было, когда опричники, в черных рясах и капюшонах, закрывающих лица, в освещенной факелами зале, передавали по кругу из рук в руки братскую чашу с вином. Все чувствовали — важное свершается. Каждый становился сопричастником большого Дела. Сердце Федора затрепетало — и он первым вошел в освещенный свечами круг. Со всех сторон на него были направлены острые ножи его братьев по опричнине, как напоминание о том, что он будет под их неусыпным надзором во всех своих деяниях и, соверши он что-то неугодное, кара настигнет его мгновенно. Федор, глядя на государя не моргая, произнес слова клятвы: Перед Богом клянусь клятвой тяжкою, Клятвой тяжкою, клятвой смертною: Исполнять на Руси волю царскую, Позабыть отца, мать родимую, Проливать на Руси кровь повинную, Жечь крамолу огнем, сечь измену мечом Ни себя, ни других не жалеючи Ради русского царства великого! После этого, не смущаясь, подбежал к царю, упал на колени и страстно поцеловал холодные пальцы его, унизанные тяжелыми кольцами. В тот же момент он почувствовал, как руки царя властно обхватили его голову, смяв кудри. Государь склонился и крепко поцеловал Федора в лоб, а потом прижал к груди, обнял: — Только мой отныне, — прошептал. — Давно твой, — одними губами ответил Федор. Не заметил он, как отец глаза ладонью отер да прошептал себе под нос: «Быстро же научился кроме царя никого не слушать. Отца родного — отцом венчанным сменил». Несмотря на монашеские облачения ни самоназванный игумен, ни лихие молодчики-«монахи» аскетичной жизнью и смирением не отличались. На пиру, что устроили в честь опричной клятвы, мед и вина заморские текли рекой. Кушанья подавались самые изысканные: от студеней и пирогов с разными начинками, до птицы и дичи: тетерева с яблоками, куропатки в сливках, лебеди на блюдах. После вынесли исполинских рыб в золотых тазах: то были осетры и щуки. И уж под конец подали сласти и заедки: пряники, коврижки, сладкие пирожки, плоды разные да орехи в меду — Федьке на радость. Иван Васильевич выпил больше обычного. Федора он удостоил великой чести сидеть по левую руку от себя, и даже пить из одной чаши. (С того и пошли злые шепотки за спиной, что де в Москве у царя одна царица, а в слободе — вторая, Федора). — Гойда! — воскликнул царь, поднимая золотой ковш с медом. — Гойда! Гойда! — подхватили остальные опричники, веселые и вусмерть пьяные. Никого не смущаясь, на глазах у всех, царь притянул к себе Федьку и поцеловал в губы. Смотрите, любуйтесь, холопы, да медами моими не подавитесь. «Аз есмь царь и воля моя — воля царская». Федор тоже выпил лишку, и всё вокруг — стены, столы, сам государь — казалось, крутилось в беспрестанном, сияющем шальными огнями хороводе. Он был счастлив. Но одна мысль сидела как заноза в душе: не зря Государь батюшку по срочному делу отослал и нету его нынче на пиру. Мутным взглядом глядя на Федора, Иван Васильевич приобнял его: — Пойдем, — обдал щеку молодого Басманова хмельным дыханием, — свечу возьми, посветишь мне, — и, цепко ухватив того за руку, повел мимо стражников, темными галереями и переходами. У Федьки перехватило дыхание — он догадался, что сейчас совершится то, чего он так долго ждал и так часто представлял себе в бессонные ночи. Запретный плод уже лежал в руке и оставалось только надкусить его.