Весенний ветер

Мы говорим на разных языках.

Я свет весны, а ты усталый холод.

Я златоцвет, который вечно молод,

А ты песок на мертвых берегах.

К. Бальмонт

Басмановы уже вполне обустроились в Москве. Терем отстроили новый, да не хуже, чем у других-прочих. Печи с изразцами на голландское дело, посуда золотая да серебряная ( «Мы чай не в деревне! — говаривала хозяйка), в окошках слюда разноцветная, в горницах на полу ковры кызылбашские. Слуги в парче ходят. Однако Катерине хотелось большего: Алексей Данилович у Государя в первых советниках! А много ли стали богаче? Да и Федюша все в рындах ходит, измаялся уже. Зато расходов-то тут сколько! Одеваться надо, чтоб при дворе лицом в грязь не ударить, да и гостей принять так, чтоб не стыдно было. Благо хоть, во дворец Федор платье казенное носит, а все одно: как не пытался батюшка хоть немного его страсть к дорогим нарядам унять, да без толку — и на это тоже уходили огромные деньги. Раз вечером Федор ужинал с родителями. — Сказывают, государь тебя в свои покои звал? — Доложили уже, — усмехнулся Федор, нехотя ковырявшийся в гречневой каше ложкой. — А ты уж, Феденька, все от родителей скрываешь, будто и чужие мы тебе. Это ж такое событие, с самим самодержцем говорил, — укорила Федора матушка. — Спрашивал тебя об чем? — полюбопытствовал Алексей Данилыч, ровными белыми зубами вгрызаясь в говяжью лытку. — Как учился, спрашивал, — пробормотал Федор нехотя. — Вот счастье-то, — обрадовалась маменька. — Оценил наверняка ум твой природный и ученость! — И то правда, — поддакнул воевода. — Ох, гляди, и повысит, не все рындой стоять. Может и воеводою скоро станешь. — Это как так? — удивился Федька. — Опять на войну?! — с ужасом воскликнула Катерина Михайловна. — Да не то. Есть у меня замысел один, пока не могу рассказать, не хочу сглазить. И царю то дело на пользу будет и нам на руку. Ради тебя все затеваю, чтоб тебя повыше продвинуть! — потрепал он Федьку по густым кудрям. — Коли выгорит — честь нам будет от государя великая, всем нос утрем, а уж золота столько будет, душа моя Катюша, что тратить устанешь. Ушел после ужина Федор в свою горницу да в думы печальные впал. Ишь, воеводой. Мечтал раньше о том, а ныне и это не радует. Тот свой единственный разговор с царем кроме как со стыдом жгучим вспоминать не мог. Не удивлялся даже, что государь боле его вниманием своим не дарит: зачем ему дурень этакий? Федька уставился в большое венецьянское зеркало в роскошной серебряной раме, что мать с отцом подарили по случаю его поступления на государеву службу — баснословно дорогая вещь. Замер пред ним Нарциссом прекрасным, до смертушки влюбленным в собственное отражение. Дивно хорош был в печали: глаза влагой подернуты, ресницы от слез мокрые, брови соболиные с изломом трагичным, румянец еще ярче разгорелся, губы пухлые дрожат… «И зачем мне та краса, коли не люб я государю прекрасному, солнцу ясному? Лучше б пал я тогда под стенами Полоцка…» Эх и сладостно же было жалеть себя. Но незаметно на смену грусти пришел гнев, который всегда одолевал Федьку, когда желаемое не удавалось получить немедля. Подумалось в досаде великой: «Неужто никогда моим не будет тот, кого боле всех на белом свете желаю!?» На секунду в зеленоватой глади отразилось перекошенное от злобы лицо, а в следующий миг зеркало со звоном полетело на пол, разлетевшись на множество сияющих драгоценных осколков. *** Вновь затянуло душу государя тиной болотной. Сидел в своих покоях один, время ночное, а сна нет. Царица молодая давно уж не бывала у него, то тяжела была, а месяц назад младенца-наследника родила, и даже от того милее не стала. Андрей, друг, в миг тяжелый змеей подколодной обернулся. Федор Колычев далече, призвать надо бы, да поддержит ли он? А ну как супротив пойдет? Искал государь и в молитвах облегчения, и в книгах премудрых. А не находя, в грехи впадал лютые: то в звездословии богопротивном утешение найти хотел, а то в пирах разнузданных, то в неистовом блуде с девками непотребными забыться. Да только хуже от того становилось и вновь каялся слезно на исповеди государь великий. Невыносимо было это вечернее одиночество, от мерцания свечи тени страшные гуляли по стенам и виделось нехорошее. Кому довериться? Кругом враги, а кто в личине друга — и тот предать может. Как ушла Настенька, так нет боле в жизни простоты да ясности. Не к кому в тяжкую минуту голову преклонить… Вдруг вспомнил он, что был недавно миг, когда отвлекся он ненадолго от всех своих бед и вроде солнцем летним плеснуло, так светло да весело стало на душе… а что же это, когда было-то? Вспомнил и улыбнулся. — Басманова мне позови! — кликнул он стражника. — Алексея Даниловича, государь? — Федора. Пред искушением сдался? Так, да не так: вновь захотелось к беззаботности и легкости этой юной прикоснуться. Для себя он все уже решил. Федька вошел, поклонился низко и в нерешительности уставился на государя. Впервые он переступил порог его личных покоев. «Чего это я потребовался ему в столь поздний час? Неужель провинился в чем? На колени может пасть?» Царь заметил, что он напуган. Встал на встречу, улыбаясь: — Чего трясешься, грамотей? Аль натворил чего? — Н-не натворил, великий государь… — запинаясь, проговорил Федор. Белый атласный терлик рынды сиял в свете свечей богатой серебристой вышивкой, подчеркивая белизну кожи юноши и заалевшие щечки. Федор сейчас показался государю еще краше, чем он помнил. — А я вот думаю, писать Федор Алексеевич не горазд, а читать-то хоть умеешь? — Нуу… — Вот и проверим. Иди сюда, садись, — он открыл тяжелую книгу. Федька подошел к столу и растерянно оглянулся по сторонам. Государь восседал на своем резном кресле, а больше сесть было решительно некуда. Видно, замешательство юноши очень веселило царя. Иван Васильевич взял его руку в свою, притянул к себе и властно усадил на колени, обхватив за талию. Они были так близко, что государь слышал, как бешено сердце Федора стучит о грудную клетку. Царь начал водить его рукой по буквам. — Ну, читай же! Но Федька забыл не только как читать, но и как дышать. Он не понимал, что происходит, строчки скакали и расплывались радужными пятнами перед глазами. Феденька был скор на слезы и сейчас злился на себя за это, пытаясь загнать их обратно в глаза, но это ему никак не удавалось. «Замечательно, — думал он,— еще и разнюнился перед царем, как девка. Мало мне того позора с малиной.» Государь даже несколько растерялся. Неужто так неискушен юноша, что все это впервой у него? — Федор Алексеевич, ты чего? — царь взглянул ему в лицо, нежно провел пальцами по щеке, — Али не любо с государем время коротать? Так ступай, насильно держать не стану. — Любо, — прошептал Федька пересохшими губами. Ему казалось, что все происходящее — очередной мучительный, горячечный сон. Иван Васильевич все понял и без объяснений. Совсем по-детски рукавом Федя вытер слезы и с улыбкой взглянул в лицо государя своими очами-озерами. «Точно как она на меня глядела в ту первую ночь нашу» — Сласти небось любишь? Федька кивнул. — Вот, отведай, — он положил юноше в рот финик, которые лежали тут же на блюде, — знаешь что это? Финик называется, на пальме сей плод растет. А пальмой древо восточное именуют. На нем листья только на верхушке, а так — ствол голый. Вкусно? Федька снова кивнул. — Не стесняйся, еще бери. Не хочешь читать, вот смотри. Он развернул перед Федором другую книгу, с искусными рисунками, на которых были изображены люди в доспехах, лошади, крепости, сражения. — Здесь про военные походы предков наших писано, — он вновь взял федькину руку в свою и стал водить ею по картинкам. — Ведаешь ли, кто это? — Нет, батюшка… — Это, Федюша, князь Володимир Святославович, Руси креститель… тож Полоцк воевал, как мы с тобою. Расскажу тебе как-нибудь про него. Федя совсем успокоился, уж больно сладко было сидеть на коленях у государя, есть заморские сласти и слушать его мудрые речи. Тем временем царь вторую руку положил Федору на колено, огладил, поднялся выше, задержавшись на ягодицах. У Федьки от этих прикосновений перехватило дыхание. Он чувствовал, даже через ткань платья, что государь сильно возбужден. Царь взял Федино лицо в свои ладони, горячо и страстно зашептал: — Понял теперь я, то не искус, не соблазн, это Господь ангела пречистого с небес послал мне в утешение в скорбях моих. — Кто ангел? — не понял Федька, — я? — Истинно, истинно ангел небесный! — глаза царя горели фанатичным блеском, и Федору сделалось немного не по себе. — Еще в Полоцке почувствовал: будто весна на душе, когда рядом ты. Краса райская. Будто и не умирала голубка моя небесная, а добрым молодцом обратилася. Отрадно и чуть страшно было слушать Федьке речи такие. Только не все он разумел. — Люб ты мне, Федюша. Прими подарочек от меня, — царь снял с руки перстень с лазоревым яхонтом и надел Федьке на палец, — в цвет очей твоих чудесных. — Государь… благодарю за дар ценный. Как увидел я тебя на поле боя, так мне и жизни без тебя нет, — прошептал Федор в сладкой истоме. — День и ночь токмо о тебе и думаю. Иван Васильевич притянул Федьку за ворот кафтана и поцеловал в сладкие после фиников губы. Руки начали шарить по застежкам, но в этот момент в дверь постучали: — Кого там черти принесли среди ночи? — раздосадованно молвил царь, нехотя выпуская Федора из объятий. — Государь, — глухо послышалось за дверьми, — от царицы скробная весть… царевич Василий душу Господу отдал.