Весенний ветер

«И нарядил тебя в наряды, и положил на руки твои запястья и на шею твою ожерелье» Иезекииль 16:11 — Ты хочешь, чтобы я был первым? — ... И последним.

В опочивальне царя было темно, только лунный свет проникал через зарешеченное окно и падал на пол, устланный толстым ковром, ровными синеватыми ромбами. Федька дрожащей рукой резко поставил подсвечник на стол и огонек потух. В темноте Грозный прижал Федора к стене, смял его губы в жестком и сладком поцелуе. Колени Басманова подкосились, но сильные руки удержали его от падения. Вдруг царь оставил Федьку и зачем-то наклонился к кованному сундуку, который стоял у стены. Порывшись в нем, он кинул Федору в руки скомканную белую ткань: — Надень! Федор с недоумением уставился на царя, но, развернув ткань, понял, что это белое женское платье невероятной красоты, как видно подвенечное. Оно было богато расшито жемчугом и прозрачными драгоценными камнями, оплечье было оторочено собольим мехом. Однако в лунном свете Федор разглядел, что мех этот был уже трачен молью, и само платье было не новое. От него шел сильный запах прогорклого розового масла. — Я? Надеть это? — не сразу сообразил Басманов. Уже терзавший губами его обнаженную шею царь оторвался от этого занятия и прошептал, подталкивая Федора к кровати: — Да, ангел мой… ею при мне будешь. Спиной чувствуя жадный взгляд государя и смущаясь этим, Басманов скинул свою одежду и, обнаженный, замер в нерешительности. Надевать это старое платье ему не хотелось, но не спорить же с царем… Непривычно путаясь в застежках, он все же надел летник, вопросительно оглянулся на царя и увидел, каким горячим огнем пылает его взгляд. — И сережки тебе жалую! Настюшины любимые были… в цвет очей твоих самоцветы в них. Носи и снимать не смей! Хочу чтоб все видели, что мой отныне ты. Федор увидел, как царь достал из богато украшенного ларца драгоценные жемчужные серьги. Подойдя ближе, он собственноручно вонзил острые застежки в нежные мочки юноши. От резкой и неожиданной боли слезы брызнули из глаз Федора, он закусил губу, чтоб не вскрикнуть позорно. На богатое оплечье упали капли крови. Одна из капель попала на руку царя, он облизал палец, а потом, внимательно глядя на Басманова, провел им по полным губам юноши. Федя, сам не понимая, почему, с готовностью обхватил палец ртом. Огонь в глазах государя разгорелся с новой силой. Он с каким-то животным удовольствием осмотрел Федора, наряженного в платье и серьги покойной жены. Тот выглядел растерянно и напуганно, но от того был еще более желанен. Коршуном накинулся на Басманова царь, смял ладонью его рот, повалил на ложе. В мгновение подол платья уже был закинут на плечи. Царь по-хозяйски огладил его дрожащие лопатки, провел ладонью по спине, спустился пальцами в ложбинку между ягодиц. Властным движением раздвинул дрожащие Федькины ноги. Иван вошел плавно, двигался медленно, однако без лишних нежностей, постепенно ускоряясь. Федька боялся и ждал этого момента, но нестерпимой физической боли он не почувствовал. Больнее было другое. Приближаясь уже к вершине, Государь наклонился ниже, борода его щекотала нежную шею Басманова. Горячее прерывистое дыхание обжигало покрасневшее Федькино ушко. «Горлица моя, свет мой, Настенька», — с удивлением услышал Федор. Обида и горечь опалили его душу. По щекам потекли слезы, но не от боли, а от разочарования. Выходит, не сам он нужен царю? Всего лишь как подмена той, ушедшей? Эти горестные мысли не давали ему расслабиться и наслаждаться происходящим. Все это было не слишком похоже на его сладкие и полные неги сны. Через несколько минут царь с силой рванул его бедра на себя, насаживая на член до упора, и Федька почувствовал как меж его ягодиц и по бедрам стекает теплая липкая влага. Государь обтерся подолом платья, оттолкнул Федора и улегся, мгновенно заснув. Федька же кое-как снял с себя летник, вытерся им, измарав в крови и семени («Откуда кровь? Неужто моя?») и бросил на пол. Одеться ему было не во что, и он лег голый. Подтянув колени к груди и сжавшись от холода, в горестных мыслях, жалея себя и глотая слезы, он обнял подушку и не заметил как уснул. *** На утро первое, что он почувствовал, еще не открыв глаз, была боль. Совсем немного с непривычки саднило в заду, зато адски болели варварски разорванные мочки. Но гораздо хуже всего этого была душевная боль и опустошенность. «Использовал и выбросит, как ненужную вещь». Однако тут Федя почувствовал нежные прикосновения — кто-то гладил его по голове и целовал сзади в шею. Хоть заснул он голым, холодно не было: сейчас он был заботливо укрыт теплым одеялом. Обернувшись, Федя встретился глазами с царем и смутился, опустил долгие ресницы. Солнечные лучи заливали комнату, и Федя, наконец, осмотрелся. Покои царя в Слободе не уступали по роскоши московским. Постель была застлана алыми шелковыми простынями — царский цвет. Плотный бархатный балдахин скрывал спящих от посторонних глаз, однако сейчас тяжелые занавеси были отдернуты, чтобы впустить теплое утреннее солнце. Иван Васильевич погладил Федора по щеке, долгим взглядом, которого Федя не понял, посмотрел в глаза и нежно, не спеша, с наслаждением поцеловал в губы. Пропустил густые кудри сквозь свои пальцы, любуясь теплым и сонным юношей в золотых лучах солнца и вдыхая его терпкий запах, смешанный с тонким ароматом жасмина. Федя вопросительно посмотрел на лежащее на полу платье. В ярком дневном свете оно имело еще более неприглядный вид: ткань была уже не белоснежной, а пожелтевшей от времени. Проследив за его взглядом, Грозный нахмурился. — Забудь! Тут он заметил пятна крови на белой ткани, спросил ласково: — Неужто первый я у тебя, Феденька? Девства лишил? Федор кивнул смущенно, щеки его порозовели. Царь снова ласково поцеловал его, провел пальцами по шее, отвел за ухо прядь волос, любуясь сережками: — Не забуду дара этого бесценного, чадо мое. Утешил государя, давно мне ни с кем так сладко не было. И не спал давно так покойно. Прости, ежели груб был, так то от страсти, — он обнял Федора со спины и тот почувствовал, как твердеющий член царя упирается ему прямо между ягодиц.— Не бойся ты меня, не зверь я. Он властно повернул Федора на спину и, удерживая его руки над головой, стал целовать его лоб, щеки, шею, грудь. Языком провел по соску, от чего Федя вздрогнул. Он млел и таял от удовольствия в уверенных и сильных руках царя. Вся вчерашняя грусть мигом позабылась. Грозный провел рукой по губам Федора, прошептал чуть слышно: «Оближи». Федька, глядя ошалелыми и непонимающими глазами, послушно вобрал его пальцы себе в рот и начал посасывать. Государь с трудом удерживался от того, чтобы хищно не наброситься на него, как вчера. Смоченными слюной пальцами царь провел по нежной коже между ягодиц, надавливая, лаская и проникая все глубже. Федька так сладко застонал и приподнял задницу, при этом еще шире разводя ноги, что у государя потемнело в глазах от желания. Беззащитный, ангельски красивый юноша лежал в лучах солнца и будто бы просил, чтобы его прямо сейчас взяли и отымели посильнее. Феденька прикрыл длинные трепещущие ресницы и полностью отдался воле царя. Пальцами государь ощущал, настолько тот горячий и узкий внутри, и не мог больше ждать ни секунды. Он склонился к фединому розовому ушку и прошептал: «Не бойся, больно не будет» Закинув его ноги себе на плечи, пододвинул поближе к себе и плавно вошел. Федька застонал, все его тело от удовольствия и новых ощущений била мелкая дрожь. Он впервые увидел царя полностью обнаженным при свете дня и, засмущавшись, снова прикрыл ресницы. — Не тушуйся, смотри на меня! — одними губами прошептал государь и опять склонился над Федором в поцелуе. — Я приказываю! Федька распахнул ресницы и скользнул будто пьяным невидящим взором по телу царя. — Не обижу я тебя, ангел, чудо мое весеннее, — бормотал Грозный, все ускоряя темп и впиваясь пальцами в податливые бедра. Каждое его движение сладостной болью отзывалось в теле Федора. — Золотом одарю тебя, жемчугами осыплю, люби меня только. Не наложник мне нужен, а душа родная. Словно мед сладкий для Федьки были такие речи и от них он млел не меньше, чем от царских ласк. — Люблю тебя, батюшка, — прошептал Федор в сладкой истоме. Царь обхватил рукой член Басманова, опять накрыл поцелуем его губы, сцеловывая стон невиданного доныне Федором удовольствия и одновременно кончая сам. — Видишь, как любиться сладко, — засмеялся он, откидываясь на алые подушки и с усмешкой глядя на раскрасневшегося Феденьку, который смотрел вокруг затуманенным от неги взором. — Никуда от себя не отпущу теперь, давно никто мне так люб не был. Сокровище обрел долгожданное. Они лежали молча, Федор удобно устроился подле государя, положив голову ему на плечо. Иван перебирал пальцами его волосы. Оба они еще не осознали до конца, что принесла каждому из них эта ночь. Феде — власть над человеком, пред кем склоняет голову весь мир. Ивану — новую весну в его жизни. — Ну, ступай в баню, — наконец нарушил молчание царь. — Голова ежели болит, рассольчику выпей, — добавил он, улыбнувшись. Уже выходя от царя, Басманов почувствовал, как уши его оттягивает непривычная тяжесть царицыных серег, которые мелодично позвякивали в такт шагам.