Весенний ветер

Алексей Данилович своей мощной лапой ухватил Федьку за подбородок. Прядь волос отвел за ухо. Заметил-таки. Спросил с сомнением, седые брови нахмурив: — Это что же? Новый обычай чтоль какой заграничный — женские сережки на себя цеплять? Тьфу, сором один! — Не обычай, батюшка, а Государь подарил! Самой Царицы Анастасии наследство, — с гордостью сказал простодушный Федька. Ревность отцовская злым змием обвила сердце воеводы. Он и раньше замечал, что творилось неладное с Федором, не мог не заметить, а все же до последнего верить в страшное не хотел. Дыхание сперло в груди. «Единственный наследник мой… воин славный… стыд, позор, поруха нашему роду! Зверь проклятый сына похитил!» На белой шее Федора алели и отливали королевским пурпуром следы ночной страсти. И это тоже не укрылось от пытливого взгляда отца. — Подарил значит? — Он посмотрел сыну в глаза: безмятежное голубое небо, ни облачка. — Неужто правда, Феденька?! Коли неволил он тебя, ничего не пожалею, все кину, чтобы тебя вызволить! Уедем, хошь в Литву, хошь, еще куда! Ну?! Говори!!! — он с силой тряхнул Федьку за плечи.— Отец я тебе кровный, для тебя это все, не будет тебе счастья, и нам с матерью горевать! Али не то я подумал? Али не было меж вами ничего? — спросил воевода с последней робкой надеждой. — Было, батюшка, — отвел взгляд Федор, но потом вдруг смело посмотрел в глаза отцу. — Правда все. Не неволил. Сам я. — Да как же это, — растерянно молвил Алексей Данилыч, — сам? Разве ж можно это сам?.. Это ж...дурь это все... пройдет. Прочь поди! Сам он! *** Короткий зимний день уже клонился к закату. Раздался густой колокольный звон, призывающий опричников к вечерне. Распуганные вороны стаей сорвались и закружили вокруг колокольни. Иной раз и сам государь забирался на высоту, да ударял в большой литой колокол. Бывало и Федька этим забавлялся. Но сегодня ему было не до того. Накинув черный капюшон, Федор уже направился к двери, но вдруг с сомнением остановился… как же в царицыных сережках на людях-то показаться? Он взглянул в зеркало: тяжелые жемчужные нити свисали почти до плеч, яхонты сверкали, и были приметны и за его густыми кудрями, и под монашеским капюшоном. Серьги не диво, конечно, и многие мужчины носили в ушах украшения, да вот только… не женские. «Но Иван Васильевич сказал «Никогда не снимать»… боязно ослушаться», — подумал Федька. — «Да и нет в том сорома, что люб я государю! Пусть все смотрят и завидуют!». Высоко подняв голову, и ни на кого не глядя, он пересек заснеженный двор и смешался с остальными опричниками, которые черной рекой вливались в двери собора. Федор оказался прав: женские украшения на нем не остались незамеченными. Иные сослуживцы, поскромнее, шушукались и тихо пересмеивались, а вот кто понаглее и поглупее… — Ишь, какая краля! — громко присвистнул за его спиной один из новиков, имени которого Федька даже не знал. «Понабрали безродной швали», — подумал Басманов с презрением. — Сережки женские нацепил, того гляди и платье бабское наденет, ну как есть… Федора! — загоготал наглец и парочка таких же недалеких его товарищей. Стоящие рядом молодцы, те, кто уже знал, что из себя представляет Басманов, тут же начали шикать на них и пихать в бок локтями. Однако Федька успел услышать все. Побледнев от ярости и сжав до боли кулаки, подумал: «Я тебе покажу Федору...». Однако лаяться с этими мужиками он счел ниже своего достоинства и прошел прямиком в Храм, решив оставить вопрос отмщения на потом. Служба еще не началась, пономарь — Малюта Скуратов — и служки возжигали свечи и большое золотое паникадило. В углу у аналоя алтарник тихо бубнил себе под нос молитвы, перелистывая страницы большой книги, лежащей пред ним. Государь заметил Федора и жестом указал на место рядом с собой. — Хвалю тебя, сокол мой, что не побоялся никого и не ослушался меня. — Не посмею тебя ослушаться никогда… — А личико, вроде как, затуманилось! Не лги государю своему, если обидел кто, сразу же говори! — царь сверкнул очами. — Да потехи все! Бабой назвали… Федорой... — Федорой, говоришь? — Усмехнулся царь и тут же помрачнел, — запомнил, кто? — Басманов кивнул. — Накажу их! Да так, чтоб и впредь никому не повадно было. Злоба затопила сердце Государя. Настеньку от врагов не уберег, а уж этого-то никому в обиду не дам! — На твоих глазах все будет. Потешишься, радость моя. Завтра уж позабавимся, устроим веселье. — поцеловал он юношу в лоб. «Плетей им выдаст, или в темную на недельку на хлеб и воду, а может вовсе из Опричнины прогонит и поделом!», — подумал Федька удовлетворенно. «Каждый сверчок знай свой шесток, не ихово то дело, решать там, где воля государева. Будут знать, псы безродные, как надо мною насмешничать! Только о какой забаве говорит царь, в толк не возьму?»