Весенний ветер

Кресло для государя было установлено на высоком помосте, крытом вишнево-красным сукном. Собравшиеся опричники, а их насчитывалось в ордене уже около трехсот, может немногим больше, стояли, смеясь и переговариваясь, вокруг разровненной снежной площадки, огроженной частоколом. Их кафтаны чернели на фоне белого снега. Стоял ясный морозный день, снег до того искрился на солнце, что хотелось зажмуриться от этой ослепительной яркости. Федор с удовольствием, как в детстве, наступал новыми сапожками, расшитыми серебряными звездами, на этот хрусткий снег. Он всегда любил зиму, потому что обыкновенно батюшка зимою много бывал дома и выдумывал для него бесчисленные забавы. И сейчас, вспомнив все это, он заулыбался самому себе. Сдернув с руки рукавицу, тоже расшитую серебряными звездочками по тончайшей серой коже, не удержался, наклонился и зачерпнул немного снега в ладонь: мокрый, липкий…сейчас бы в снежки поиграть! День обещал быть веселым: сегодня государь устраивал «медвежью потеху», а это Федька тоже любил. Бывало на площади в Переславле во время ярмарки выступали скоморохи с учеными медведями, из самого Сергача, и до того умильно плясали и кружились эти мишки на задних лапах, что Феденька, сидящий на шее отца, чтобы лучше видеть все происходящее, заливался веселым смехом и хлопал в ладоши. Правда, уносили его оттуда уже в слезах, визжащего и извивающегося, потому что мальчишке всенепременно пожелалось иметь такого же потешного потапыча у себя дома. Кое-как удалось угомонить его только покупкой диковинного игрушечного мишки, который мог стоять и крутится на задних лапах и стоил чуть ли не дороже настоящего, да леденцом, быстро засунутым заботливой матушкой маленькому крикуну в рот. Иван Васильевич с удовольствием оглядел Федьку. От мороза щеки его еще пуще разрумянились, нос умильно покраснел, непослушные кудри выглядывали из-под шапки темно-синего бархата, подбитой соболем и украшенной крупным лазоревым яхонтом, подаренные серьги позвякивали в ушах. На лице играла такая счастливая и беззаботная улыбка, что царь не выдержал и притянул его к себе, чмокнул в холодный нос. Они подошли к помосту и придворные расступились, кланяясь великому государю, который уселся на свое место. Федька же удобно примостился у его ног, прямо на красном сукне ступеней. Псари вывели трех медведей на цепи, по виду совершенно диких. Один из них рыкнул и попытался вырваться. — Только что из лесу доставили, самые наисверепые, — весело и азартно прошептал государь, склонившись к уху Федора. — Никогда человека живого и не нюхали! Федька, не совсем понимая, почему медведи дикие и где же шуты и скоморохи с бубнами, повернул голову и в растерянности взглянул на государя. Но тот смотрел только на огороженное поле и глаза его горели веселым и страшным огнем в ожидании кровавой потехи. Однако, шут не заставил себя ждать. Выскочив перед медведями, он трижды продудел в дудку и объявил, что есть де среди опричников умники-разумники, шутники-расшутники, вот и повеселят нынче государя да народ честной. Да попляшут вместе с медведями, не на жизнь, а на смерть. И тут у Федора глаза на лоб полезли: к царскому трону подвели тех самых троих опричников, что вчера обсмеяли его на глазах у всех. Государь зло и презрительно взглянул на несчастных, трясущихся от страха: — Смелости вам не занимать, так что и рогатина вам ни к чему. С голыми руками супротив медведей выйдете. Коль уж вы такие потешники, так и потешите нас. «Так вот о какой потехе говорил царь, — думал ошеломленный Федька. — Неужель за одно слово на меня он их так?» Тут псарь спустил с цепи разъярённых зверей. Опричники, стоящие вокруг, заулюлюкали, поддерживая товарищей, хотя шансов уцелеть без оружия у провинившихся не было никаких. Это был даже не бой, а жестокая, кровавая и циничная расправа над неугодными. Оглянувшись, Федор выцепил в толпе за троном хмурое лицо отца. Он знал, что воевода, не раз бывший на краю погибели и схоронивший многих товарищей, таких шуток со смертью не любил и не понимал. Государю же это было весьма по нраву. Сначала со страхом и жалостью взирал Федька, как свирепые звери теснят мужиков, кои были в одних рубахах и портах, несмотря на мороз. Но чем дальше, тем больше в его крови закипало любопытство и злой азарт. Он уже не мог отвести глаз от этого жестокого зрелища. Одного из опричников медведь уже повалил наземь и лапой с острыми когтями деранул поперек груди. Раздался хриплый, нечеловеческий вопль и Федька зажмурился. На красный снег брызнула алая кровь. От запаха крови звери разозлились еще больше. Второй упал наземь и в тщетной попытке защититься закрыл голову ладонями, уткнувшись лицом в снег. Его рассвирепевшие медведи разорвали на части. Третий же, тот самый, который и оскорбил Федьку, не собирался сдаваться без боя и сам в отчаянии кинулся на зверя. Впившийся глазами в сцепившихся человека и зверя и закусивший от напряжения губу Федька вдруг вздрогнул от резкого звука — это был безудержный хохот царя. Он утирал глаза от выступивших от смеха слез. Медведь моментально смял храбреца. Со всеми тремя было покончено. — Славно повеселились, правда, Феденька? Уроком всем будет, никто не посмеет больше на тебя рта раскрыть! — добродушно произнес царь, будто и впрямь речь была не о жестокой казни, а веселом представлении, — а нам и отобедать уже пора. На какое-то мгновение Федору стало страшно от близости к царю. Иван Васильевич был для Федьки как огонь: неудержимо тянуло к нему, но страшно было опалиться, а то и заживо сгореть в этом безудержном пламени. Первый раз царь напугал его, на полном серьезе называя ангелом и заставляя обрядиться в платье покойницы. Федор и теперь не до конца понимал, зачем это Ивану Васильевичу было нужно. «Воля царская». Да и не любил он часто и много задумываться, гнал от себя неудобные мысли. Второй раз царь испугал его теперь. Даже не так. Ужас наполнил сердце юного Басманова, но, удивительно, чувства к царю только окрепли. Он впервые осознал в полной мере — или ему так казалось тогда — кто перед ним, во всем его величии, пусть и кровавом. Однако Федор не был бы собой, если бы и здесь не нашел повод возгордиться: «Из-за меня и такое... ради меня». О том, что будет в случае его собственного проступка, он предпочел не думать, искренне считая себя неуязвимым для пламени.